Ничего святого (кроме твоего имени)

Мрачную промзону за окном украшает тихо падающий снег. До Нового года остается меньше трех недель, и вокруг только и разговоров, что о предстоящих длинных выходных. Я сижу в заводской столовой и тыкаю вилкой в неаппетитную котлету. Нетерпеливо барабаню ногой по плиточному полу. Заморин и Лафер опаздывают. Моя бригада, состоящая в основном из девушек, кидает на меня странные взгляды с соседнего стола. Ксюша, моя заместительница, перешептывается с остальными, речь явно идет обо мне. Даже не знаю, в чем провинился на этот раз. Ну и ладно. Меня весь этот змеиный клубок интриг не волнует. Сплетни проигрывают моей собственной жизни, весьма богатой на события. Не выдержав, беру телефон, собираясь написать в общую беседу, чтобы поторапливались, но замечаю сообщения от Свята. «расскажи мне больше о своих друзьях» «что-то я волнуюсь перед пятницей» «только не ржи надо мной» «но что если» «я им не понравлюсь?» И стикер с кричащим опоссумом в конце. Улыбаюсь его привычному потоку сознания и набираю ответ одной рукой, другая все еще держит вилку.

«Будет Кир и его девушка, я с ними живу. Еще Лафер и Заморин с моей работы. И какие-то друзья Вероники» «Блин, максимально непонятно объяснил» «Короче, расслабься, это просто вписка. Ты очень милый и всем понравишься»

Спорное утверждение. Моя первая дурацкая радость, появившаяся после предложения Вероники, сошла на нет. Да, мы со Святом сможем провести время вместе… На людях. В присутствии Кира. А с ним я отношения так и не выяснил. Я прекрасно осознаю, что нам нужно поговорить. Но Кир молчит. И это медленно сводит нас обоих с ума. Один из парадоксов наших болезненно-близких отношений — взаимное манипулирование. Мы досконально изучили друг друга, включая слабости и самые сокровенные вещи. И оба пользуемся этим. Например, я знаю, что Киру сложно выбирать. Он никогда не может определиться, даже с простыми вещами. Его взгляд мечется между вариантами, а потом останавливается на мне. Словно умоляет решить за него. Что я и делаю, как верный друг. И сделал в этот раз, когда бросил его. Кир же в курсе того, как я ненавижу игнор. Это что-то из детства — смутное, неприятное чувство. Мои родители — сначала вместе, а потом по отдельности — использовали тишину как наказание. Это сигнал — я сделал что-то не так. В итоге получалось, что я принял за Кира решение, считая, что нам обоим это необходимо, а он с ним не согласился. Наотрез. Раньше я бы радовался, получив новое подтверждение того, насколько небезразличен Киру. Идиот. С тяжким вздохом возвращаюсь к переписке в попытке отвлечься. «ясно, в двух словах не расскажешь:)» «может, увидимся тогда?» «вчера ты меня продинамил» «игнорщик» Снова стикер — на сей раз кот с заплаканными глазами.

«Эй» «Я же волосы красил. Угадаешь цвет, кста?»

На сегодняшнем ежедневном собрании за свой внешний вид я уже получил осуждающий взгляд Мартыненко. В принципе, не имею ничего против. И имидж сменил, и начальника побесил. «увижу, надеюсь»

«А, да, конечно. Где встретимся?»

Сегодня четверг, и на этой неделе мы со Святом виделись почти каждый день. Целовались, разговаривали, он цитировал мне свои дурацкие тестовые задания. Гуляли по городу, он курил, я мерз, но не подавал виду, все так же игнорируя существование шапок и шарфов. Его присутствие в моей жизни — глоток свежего воздуха. И не только из-за исчезновения приступов. В одиночку я бы просто не выдержал зудящих угрызений совести и жесткой, словно наркотической ломки по Киру. За эту неделю я не раз порывался написать ему. Это мы тоже проходили. Спойлер: очередной кольцевой путь, ведущий обратно к дружбе с привилегиями. «я, наверное, подъеду к твоей работе» «у меня как раз собеседование в том районе» «собираюсь сейчас» «норм так идти?» И присылает мне фотку. Снова уложил свои волосы так, что они смотрятся влажными. И надел белую рубашку с галстуком. Смотрю на этот снимок, и мне хочется поскорее увидеть его вживую.

«Слишком сексуально»

«заткнись:)» «слишком сексуально было бы так» Очередная фотография, но теперь галстук ослаблен и верхние пуговицы расстегнуты. Его выражение лица невинное, но так даже привлекательнее. — Кто пишет? — спрашивает голос над моим ухом. От неожиданности я панически быстро блокирую экран. И спустя мгновение снова расслабленно откидываюсь на спинку стула. — Блять, Лафер, зачем так пугать? Подруга бессовестно ржет, проходя мимо к холодильникам и кулеру. Такая уж у нее привычка — вечно проверять скорость моей реакции и вмешиваться в личное пространство. Звучит не очень, но мне даже нравится. Как и наши весьма жесткие споры с Замориным. Я странный, у меня странные друзья. Все логично. Лафер притаскивает кружку с чаем, наполненную до краев, и свою еду. На стол ложатся винегрет, то же несъедобное второе, что и у меня, и булочка, упакованная в прозрачную пленку. — Чего ты так долго? — сразу же спрашиваю я. — Не отпускали на обед. Мартыненко, тварь, гайки закручивает. Типа только как партию соберем, можно идти, — морщится Лафер, перекидывая за спину свои дреды. Из-под ее рабочего синего халата торчат рукава кислотной толстовки с инопланетянами. — Все перерывы же расписаны по времени, какого черта? — неодобрительно кошусь в сторону офисного коридора, в котором первый же кабинет принадлежит начальнику производства. Сначала Мартыненко заставляет бригадиров составлять регламент на обеды, конечно же, неудобный для всех и вызвавший кучу споров. А теперь, когда он составлен, запрещает ему следовать. Маразм. — Да забей. Валить отсюда надо. Ну так скажешь, кто там у тебя? — требует она, кивая на телефон. Я бы отшутился, но она все равно познакомится со Святом в пятницу. — Ну, я начал встречаться кое с кем. — Здорово, поздравляю, — она искренне, приятно улыбается. — Ты же знаешь, мне не нравятся твои пятничные тусовки и связи на одну ночь. Мало ли что случится. — Мамочка, но я же предохраняюсь, — фыркаю я, и Лафер бьет меня под столом ногой. Больно, кстати. В качестве сменки у нее фиолетовые ботинки на высоченной платформе. Я бы наверное умер, если бы отходил в таких всю смену, но Лафер любит повторять, что красота требует жертв. — Мамочка надеется на твою сознательность, — ухмыляется она и треплет меня по щеке, прежде чем я успеваю этого избежать. Потом ее пальцы ловко перескакивают на воротник моей расстегнутой рубашки. — А это что еще за тряпка половая? И как кто-то западает на тебя в таких шмотках! — Я думаю, что мой парень предпочитает видеть меня без одежды, — парирую я и высвобождаюсь из некрепкой хватки, опасно качнувшись назад на своем стуле. Только чудом мне удается сохранить равновесие и вернуться в исходное положение. Лафер театрально хлопает в ладоши. Делаю вид, что раскланиваюсь. Мы оба смеемся. — Не отмазывайся. К тому же я знаю, что ты можешь одеться нормально, когда хочешь. Помнишь ту тусовку у меня, когда ты был в чокере? — не помню. Но кажется, все мои появления на тусовках Лафер заканчивались случайным сексом с кем-то из ее друзей-неформалов. — И что, мне всегда теперь так ходить? В чокере на завод — это уж слишком, — отмахиваюсь я и одергиваю рубашку на себе. Она вполне обычная — фланелевая в крупную синюю клетку. Я каждый день встаю на работу в злополучные шесть утра, когда на улице холод и темень. Мне в такое время больше хочется удавиться, а не думать о собственном стиле. — Все равно сегодняшний вид — незачет, — качает головой Лафер. — Рубашка растянутая, футболка не того оттенка серого, джинсы вообще лучше выкинуть. Ты их носишь, не снимая. — Я смотрю, полиция моды в действии. Что скажешь обо мне? — к столу подходит Никита Заморин — последнее недостающее звено нашей компании. Он за лямку вешает свой рюкзак на спинку оставшегося стула и крутится вокруг своей оси, демонстрируя собственную одежду. На нем все черное — толстовка, футболка и джинсы. Никогда не видел его в одежде другого цвета. — Уже в сотый раз незачет, — закатывает глаза Лафер. Заморин ухмыляется и садится на свое место. Втроем мы выглядим колоритно. Я с синими волосами, Лафер с дредами и Заморин с тоннелями в ушах и ассиметричной стрижкой — отрощенные до плеча волосы с одной стороны и коротко подстриженные с другой. — Ты принес? — спрашиваю я после секундной паузы. Лафер тоже подается вперед, отставляя в сторону свой винегрет. Мы смотрим на рюкзак Заморина. Тот, заметив наши голодные взгляды, сдается. — Ах да, — Заморин терпеть не может бесплатную еду из столовки, поэтому вытаскивает из рюкзака еще теплую самсу с курицей. Три штуки. — Налетайте. Два раза предлагать не надо, и мы разбираем «пищу богов». Такую вкусную самсу делают только в одном ларьке, идти до которого минут десять в одну сторону. Но начальник Никиты более лояльный, чем наш, так что Заморину позволяют такие вольности. Я вгрызаюсь в сочную начинку. На вкус как рай, особенно после картонной котлеты. — Как там Алексеев? — спрашивает Никита. Алексеев — это фамилия Кира. Раньше мы сидели за этим столом вчетвером и работали в одной бригаде. Но потом меня повысили до бригадира. Лафер ушла на сборку из-за своей аллергии на некоторые химикаты. Заморин перешел с производства в отдел технического контроля, попросту — ОТК. Ну а Кир, как известно, стал банковским служащим. Мда. Я откусываю еще кусок и не тороплюсь прожевывать. За мой гастрономический оргазм я даже готов простить Заморину вопрос о Кире. На который все равно придется ответить. — У него все хорошо. — Как информативно, — замечает Лафер, стирая со щеки соус салфеткой. — Вы там не замутили? — спрашивает Заморин. Возможно, он наблюдательнее, чем я думал. — С чего бы? Мы с Киром просто друзья, — повторяю я уже в который раз. — Что за допрос, Заморин? Конечно, я скрываю истинное положение дел. Нельзя просто так сказать общим друзьям, что Кир изменял своей девушке со мной. Но они знают о том, что между нами что-то было. Если честно, то весь завод знает. Однажды я остался на работе чуть дольше положенного. Кажется, мне нужно было срочно доделать отчет. Кир решил подождать меня, чтобы вместе поехать домой. Он сидел рядом, болтал о какой-то ерунде, мешая мне закончить дела. Не понимаю, как у нас дошло до поцелуев и петтинга. Впрочем, это непонимание со мной уже три года. Мы напрочь забыли, что кто-то еще может быть в здании, и нас застукал один очень мерзкий чувак по фамилии Калинаев. А на следующее утро об этом уже знали все. Лафер и Заморину я тогда скормил историю о том, что просто поэкспериментировал с Киром и нам не понравилось. Однако со временем мои чувства усиливались и врать становилось все сложнее. В первую очередь потому, что я не мог ни с кем поделиться тем, как гложет меня отчаяние. Ведь в наших недоотношениях я не имел права ни на что. Даже на то, чтобы вообще упоминать об их существовании. — Ну мало ли. Мне иногда не верится, что Кир — натурал, — мне тоже, чувак, мне тоже. И все же странно, что Заморин завел подобный разговор. Будто неспроста. — Это вопрос к нему, а не ко мне, — пожимаю плечами я. — И к тому же я теперь тоже занят. — О, твой загадочный парень же придет в пятницу? — спрашивает Лафер. — Мне интересно на него посмотреть. — Мне тоже, — кивает Заморин. — Надеюсь, он хорош в настолках. — Он придет. Только не бросайтесь на него как безумные, — возвожу глаза к потолку. — Лично я — точно не буду, — хмыкает Заморин, намекающе поглядывая в сторону Лафер. — В любом случае классно будет увидеться с Алексеевым. Как в старые добрые. Да, я и подзабыл, каково это. Лафер лучше ладила со мной, Никита — с Киром. И Заморин, кажется, так и не смирился с его увольнением. Часто случалось так, что я приходил на работу разбитый, погруженный в мучительные переживания о том, почему Кир не хочет быть со мной и что я делаю не так. А Никита начинал вспоминать, какой Кир отличный друг и как, сука, жалко, что его сейчас нет рядом. А сейчас, когда мы с Киром в ссоре, особенно тяжело. Сжимаю челюсти, чтобы не высказать, как невыносимо я скучаю по тому времени, когда мы собирались здесь вчетвером. И ужасно хочу, чтобы Кир сидел на своем месте, как раньше. И мы снова были лучшими друзьями, безо всяких сложностей.

***

Захлопываю ноутбук. Тишина. Наконец обращаю внимание на то, что рабочий день закончился пятнадцать минут назад. Кажется, кто-то даже со мной прощался. Последние несколько часов работы выдались продуктивными. Я досчитал план на следующий месяц, и он даже казался реальным для выполнения. Потягиваюсь. В мозгу приятная усталость. Я люблю возиться с расчетами так же, как Свят со своими текстами. Вспомнив о нем, достаю телефон. «все в силе? у меня уже закончилось собеседование»

«Да. Как прошло?»

«не оч» Пока что Святу не везло. Хотя я бы назвал везением НЕ получение работы с подобной зарплатой. Но Свят — увлеченный мечтатель. Я не такой. Для меня важно прилично зарабатывать. И умело халявить — тоже. На автомате выключаю везде свет и проверяю порядок по чек-листу. Все-таки у нас тут опасные химикаты. Закончив, подхожу к своему шкафчику, на котором стикер с моим именем соседствует с магнитами разной степени упоротости. Это что-то вроде традиции. Из каждой поездки, в которой были мы с Киром, я привозил самый уродливый из местных сувениров. Усмехаюсь, снимая и сворачивая рабочий халат. За время нашей дружбы мы с Киром все отпуска проводили в путешествиях. Как-то так повелось. Сначала это были совсем маленькие вылазки в соседние города, потом — в страны. Мы не шиковали, разумеется, но в большинстве случае это было не нужно. Лоукостеры и дешевые хостелы вполне нас устраивали. Мне нравится атмосфера новых мест. В городе между нами слишком много условностей. А за его пределами — полная свобода. Там даже не стоял вопрос о том, что мы вместе… ходим, едим, живем и спим, конечно же. Меня до сих пор удивляет, что у Вероники нет претензий к нашим поездкам. Кир лишь однажды летал с ней на неделю на море, а вернувшись, объявил, что больше никогда не хочет повторять и никуда не поедет без меня. Тогда мне было это лестно. Сейчас же… я вообще не уверен в нормальности наших отношений. — Эй, постой. Погрузившись в свои мысли, не замечаю, как мне преграждают путь. Вскидываю голову. На меня с неприятной ухмылочкой смотрит Калинаев. Его бритая голова блестит в тусклом свете потолочной лампы. Без волос он напоминает уголовника. Впрочем, он действительно сидел в колонии для несовершеннолетних за поджог. Я не знаю всех обстоятельств, но факт остается фактом. — Дай пройти, — пока что избегаю физического контакта, хотя так и тянет оттолкнуть его. Трогать Калинаева — то же самое, что махать руками перед бешеным псом. Вцепится мертвой хваткой и не оттащишь потом. — Думаешь, забросил меня в чс и на этом все? — спрашивает он. Неестественная сумасшедшая улыбка все еще растягивает его губы. Я избегаю смотреть в его глаза, хотя знаю, что они пустые и хищные. — Ну извини. Я не самый большой твой фанат после того, как ты растрепал всему заводу, что и с кем я делаю в нерабочее время. Спасибо, кстати, — пожимаю плечами. — Толку-то. Тебе и Алексееву все равно ничего за это не было, — с нескрываемым сожалением тянет Калинаев. «Ничего не было» — явное преуменьшение. Столько нравоучений от начальства я в жизни не выслушивал. Другое дело, что мне они были как о стенку горох. А вот на решение Кира уволиться повлияли. — А что с нами должны были сделать за поцелуй? — фыркаю я, по-прежнему не воспринимая собеседника всерьез. Единственное, что меня немного тревожит — его репутация опасного психопата. В остальном Калинаев занимает в моих мыслях не больше места, чем пыль. Хотя пыль — довольно раздражающая штука, и ее давно пора бы протереть в моей комнате. — Ты хоть понимаешь, как сильно я тебя ненавижу? — совершенно неожиданно говорит он. Тут уж я не выдерживаю — позволяю равнодушной улыбке появиться на лице. — Ну ненавидь. Только уйди с дороги. Вместо этого он угрожающе делает шаг ко мне. Вздергиваю брови, но остаюсь на месте. Терпеть не могу маскулинные игры в доминирование. — Мне убить тебя хочется, когда ты рядом, — продолжает он. Все еще не понимаю причин, но хотя бы пытаюсь. История нашего общения с Калинаевым в основном касалась прошлого лета. Надо отдать ему должное — он тогда достаточно долго притворялся нормальным человеком. А я испытывал очередной кризис. Все стадии влюбленности в Кира были пройдены, остались только жгучая безнадежность и ненависть к себе. В то время я, можно сказать, пустился во все тяжкие. Легкие наркотики, алкоголь, опасное поведение, но пока что не гей-бар. Так что я был одинок, а он выражал живой интерес к моей ориентации и заявлял, что бисексуален. Сейчас же мне пришло в голову, что ему вообще все равно на пол. Калинаев не умел встречаться, лишь садистски мучил людей до тех пор, пока те не сбегали подальше, надеясь, что он забудет об их существовании. Но поначалу все казалось адекватным. Мы стали часто разговаривать на работе, а после нее переписывались. Мне было немного жаль его из-за неблагополучной семьи, срока за поджог и быстро распавшегося брака. Калинаев рассказывал, что его жена сбежала от него из-за разбитой им кружки, но как выяснилось потом, девушка просто не выдержала морального прессинга. Позже Калинаев заявил, что влюблен в меня. Вот так вот просто. Он заявил, а я не пресек. Да и еще и Кир вмешался. Уговаривал меня не общаться с Калинаевым. В то время как сам начал совершенно лживые, «идеальные» отношения с Вероникой. Меня тогда тошнило от Кира больше, чем когда-либо. Так что я поступил ему наперекор и согласился встретиться с Калинаевым вне работы. Я довольно быстро понял, что встрял во что-то страшное. Физически он не мог мне навредить, но морально — сколько угодно. Наседал с вопросами, лез в душу. Пытался контролировать каждую секунду моей жизни. Итогом стало расставание и последующий чс. Странно, что он вспомнил обо мне сейчас, полгода спустя. Сейчас дела у меня куда лучше. Но о стабильности моего состояния говорить все еще не приходится. Может, в этом дело? Калинаев рыскает по заводу, как акула, чуя запах чужих проблем и набрасывается на ослабленных жертв. От проведенной аналогии становится не по себе. — Остынь. У нас особо ничего и не было, — пытаюсь его урезонить. — Вот именно. Не могу тебя забыть. Зачем ты мне в душу залез, а теперь игноришь? Либо уделяй мне время, либо вылезай, — требует он горячечно. — Я тебя вообще не трогаю. Каким образом я должен «вылезти»? — спрашиваю я. — Уволься. Сгинь с глаз моих, — напирает он. Еще один шаг в мою сторону не остается незамеченным. — Сколько у тебя вообще парней? Сначала Алексеев, теперь этот новый. — О ком ты? — мое сердце пропускает удар. Потому что на самом-то деле очевидно — о ком. Кто же знал, что невинное желание Свята встречать меня после работы на проходной выйдет нам боком. — Не прикидывайся. Я вас видел вместе и хорошо запомнил твоего блондинчика, — развивает тему Калинаев, выражение его лица меняется на более хищное. Незначительная дрожь в моем голосе выдает брешь в защите, и он бросается вперед, словно гончая, почуявшая добычу. Мои кулаки сжимаются. Я по-прежнему не отступаю, хотя это становится все более опасным. — Ему бы об осторожности подумать. Будет жалко в случае чего. — Ты мне угрожаешь? — страх за Свята пробирает до костей, мурашками ползет по предплечьям, открытым благодаря подвернутыми рукавами рубашки. Он куда сильнее, чем беспокойство за собственное благополучие. — Хмм… — протягивает Калинаев. На его лице торжество — он наконец нащупал лазейку и хочет давить, давить, давить. Пока не уничтожит. Моргаю. И его лицо медленно стекает с черепа, а кожа покрывается кровавыми язвами. Зрелище не для слабонервных. С хлопком лопаются глазные яблоки, обдавая меня ошметками. Вокруг один красный цвет. Тяжелый, давящий. Калинаев тянет ко мне уродливые скрюченные пальцы. Со слезшей кожей и страшными грибковыми ногтями. Я не выдерживаю. Мои ноги делают шаг назад. Потом еще. Спина упирается в стену. Моя грудь болит так, словно кто-то колотится внутри, ломая ребра. Дыхание перехватывает. Липкий пот покрывает ладони. Я почти умоляю себя сделать вдох, и, наконец, это происходит. Вокруг все еще коридор. И я даже стою, хоть и почти сползаю по стене. Калинаев ко мне непозволительно близко, расстояние как для поцелуя. Его лицо снова нормальное. С отвращением отпихиваю его. Он что-то говорит, не воспринимаю ни единого слова. Прохожу мимо, к раздевалкам. Я не останавливаюсь возле них, выходя на заснеженную территорию завода в кедах. Морозный ветер бьет в лицо. Скользкие подошвы проскальзывают по намерзшему кое-где льду. Зря я позволил себе беспечную мысль о том, что приступы теперь будут так же редки, как и три года до этого. Как я вообще собираюсь жить, если любой стресс заставляет меня отключаться? Что, если мое будущее — в стенах психушки? Одна мысль об этом пронзает голову тревогой как раскаленный штырь. Что вообще произошло? Он поцеловал меня? Вообще прикасался ко мне? Как же сбивает с толку, что я не могу узнать ответы. Как я вообще выгляжу во время приступа? Вряд ли как здоровый человек. Только такой маньяк как Калинаев мог полезть ко мне в таком состоянии. Привычка все контролировать выходит мне боком. Это ужасно — чувствовать себя беспомощным. Эмоции захлестывают. Снова не получается дышать. Шок. Гнетущий страх. Бегу словно от самого себя. Мысли сталкиваются, как бильярдные шары. Ледяной воздух режет гортань. Я не сумасшедший. Не сумасшедший. Всему должно быть объяснение. В детстве у меня было неумеренно живое воображение. Я рисовал часами, придумывал сюжеты и персонажей. Маме даже советовали отдать меня в художку. Но после развода моих родителей невинные зверушки сменились на монстров, страшных, таких, которые в действительности могли напугать. И вскоре меня направили к психологу, после чего я перестал браться за карандаши. В подростковом возрасте я подсел на всякую жуткую хрень. Криминальные сериалы, видео с биографиями реальных преступников, хоррор-игры. И чем страшнее, тем лучше. До сих пор не могу объяснить свой запойный интерес, но сейчас он уже не такой сильный. И вот итог — сейчас мой мозг вышел из-под контроля и щедро подсовывает мне ужасные образы, которых полным-полно в моей голове. И для того, чтобы остановить происходящее, я должен разобраться в механизме приступов. Идей лучше, чем загуглить симптомы пока не пришло. Это, скорее всего, грозит тем, что мне припишут скорую смерть и рак мозга, но оставаться в полном неведении я больше не могу. Решено. В очередной раз чуть не навернувшись на плиточных ступенях лестницы, я залетаю в здание проходной. Свят ждет меня на привычном месте — сидит на кожаном диване и что-то читает в телефоне. Он поднимает голову. При виде меня его глаза вспыхивают радостным огнем. Я остро чувствую, что уже не смогу отпустить Свята. Даже несмотря на то, что происходящее со мной становится все менее нормальным. Точка невозврата пройдена, и, возможно, скоро я сделаю ему очень больно.