Ничего святого (кроме твоего имени)

За три дня и шестнадцать часов до Х Просыпаюсь от ощущения озноба на голой коже. Потягиваюсь с тихим недовольным вздохом. На мне ничего не успевает заживать, поэтому приходится мириться с постоянной болью в теле. Такова плата за вчерашнее удовольствие. У меня саднят натертые колени, ноют зацелованные губы и ожерелье из засосов на шее и ключицах. Что мы, блин, устроили прошлой ночью? Этот вопрос можно было бы задать Святу, но как раз из-за его отсутствия мне стало так холодно. Что за неугомонный человек. С нажимом провожу ладонью по лицу, пытаясь взбодриться. Усталость по утрам становится только сильнее. Или мне кажется? Нужно выпить кофе. То, что я зависим от него — давно не новость. Полупустая комната залита голубоватым утренним светом. Пасмурно. Глупо надеяться на второй солнечный день подряд. Забираюсь в собственную толстовку, которую вчера носил Свят. Она пахнет им. На миг зарываюсь носом в ткань, улыбаясь словно влюбленный идиот. Встаю, чуть покачнувшись, и влезаю в джинсы. Босые ступни тут же стынут на деревянном полу. На подоконнике стоит банка с рисом и моим высыхающим телефоном. Надеюсь, пока я здесь без связи, дома ничего ужасного не произошло. Отправляюсь на поиски Свята и кофе. Они оба находятся на кухне. На печке закипает турка, а этот гений зачем-то забрался на весьма ненадежный с виду стул и ковыряется в люстре. Из кармана надетого поверх рубашки жилета торчит лампочка. — Доброе утро, — говорит он, сверкнув улыбкой. — Доброе. Ты что, на съезд библиотекарей собрался? — интересуюсь я, намекая на его прикид. Наливаю себе кофе, с наслаждением вдыхаю аромат и делаю несколько глотков. — А ты — на собрание юмористов? — не остается в долгу он. — Туше, — ухмыляюсь я. Он все еще крутит что-то в плафоне. — Далась тебе эта лампочка. — Надо хоть что-нибудь в доме сделать. — Правильно, мы всего-то тут на день. Можешь еще теплицу поставить или пол переложить, времени вагон. — Да ты не уймешься, — Свят выглядит позабавленным. — Обычно так нарываешься, когда… ой! Отвлекшись на меня, он не замечает, что коварный стул шатается, и теряет равновесие. Подхватываю его за пояс за мгновение до падения. — Ого, вот это реакция, — одобрительно произносит он, повиснув у меня на шее и не касаясь ногами пола. Благодарно и горячо целует меня, и я забываю все остроумные ответы. Я действительно уже потерял счет тому, сколько раз мы со Святом спасали и поддерживали друг друга в трудных ситуациях. Обнимаю его крепче, пока он зарывается пальцами в мои волосы. — Кхм-кхм, — слышу я со стороны двери и резко вспоминаю, где мы находимся. В первое мгновение я вижу Демьяна и успокаиваюсь, но тот кивает нам глазами на застывшую в проеме мать Свята, в ужасе поднесшую ладонь ко рту. Черт, я ведь хотел посоветовать подготовить ее к новости, не рубить с плеча. Но картину, которую она увидела, можно интерпретировать лишь одним образом. — Мам… — Свят отстраняется от меня, но переплетает наши пальцы. — Я объясню. — Слава, отойди от него, сейчас же, — требует она, глядя на меня с еще большим отвращением, чем Наташа. Я тоже от них обеих не в восторге, так что плевать. — Никуда я не отойду, — Свят изо всех сил стискивает мою руку. На его щеках вспыхивают два красных пятнышка. — Мы вместе. И я — гей. — Н-но… этого не может быть. Ты же нормальный. Ты же с девочками встречался, — его мать, кажется пребывает в шоковом состоянии. — Я тогда еще в себе не разобрался… — уклончиво отвечает Свят. Разобрался-то он гораздо раньше, но много лет боролся с собой, в том числе из-за прессинга со стороны матери. Это кажется ужасно несправедливым, так что большим пальцем ободряюще провожу по его запястью в жесте поддержки. — Скажешь тоже — разобрался! Это ты его совратил? — внезапно она агрессивно переключается на меня. Рыжие волосы трепещут вокруг ее лица, а глаза мечут молнии. В гневе они со Святом похожи. — Ни разу в жизни никого не заставлял с собой спать, — говорю я и тут же понимаю, что допустил ошибку. Хотя, блин, и так можно было догадаться, что мы не только целуемся и держимся за ручки. — В смысле спать? — кажется, его мать сейчас удар хватит. — Это ж-же мужеложство, так нельзя, это же… — Мама! — не выдерживает Свят. — Давай мы не будем сейчас спорить о библейских законах. Так можно. И мы вообще ничего страшного не делаем, никому не мешаем, — кроме его соседей по коммуналке, но это уже лишняя информация. — Боже милостивый, я так и знала, что нельзя тебя в город отпускать! — начинает причитать его мать. — Нахватался там этой ереси… — Что происходит? — из коридора появляется отчим. Выразительно смотрит на наши сцепленные руки, а затем на ружье на стене. Инстинктивно мне хочется шагнуть вперед и задвинуть Свята себе за спину. Повисает тишина, которая неведомым образом переключает ситуацию из просто конфликтной в опасную для жизни. — Я спрашиваю, что происходит? Я все же делаю шаг вперед. Прямо в лапы приступа. В этот раз он накатывает неожиданно резко. Я даже не заметил, что так сильно нервничаю. Комнату поглощает неуютный полумрак, скрывающий мерзкие копошения в углах. Завтрак на столе преображается в покрытую слизью требуху, над которой кружатся мухи. Отчим Свята зарастает косматой бородой и свирепо таращится на меня темными глазами, упирая приклад ружья в плечо. Дуло смотрит точно мне в лоб. Слышу щелчок затвора. Не успеваю сделать ничего, кроме как выставить вперед руку. Она разлетается в клочья, забрызгивая мое лицо и грудь влажными кровавыми ошметками. А потом голову тоже пронзает дикая боль. Как и мое запястье, в которое впиваются короткие ногти Свята, возвращая меня в реальность. И одновременно случается несколько вещей. Демьян ненавязчиво, но решительно заступает дорогу отцу. Появившаяся в дверном проеме Ульяна кивает мне на вешалку с куртками. А Свят тянется к моему уху и шепчет: — Уходи, быстро. — Я без тебя не… — едва могу ворочать языком. — Со мной все будет в порядке. Уходи. И... — пауза, судорожный вздох. — Я люблю тебя. Ощущение такое, будто мне вдарили кочергой по затылку. Шок и голова кругом. Свят словно специально сказал то, что выбьет почву у меня из-под ног. Отступаю в прихожую, где Ульяна сует куртку мне в руки. — Божечки, да чего ты застыл, одевайся, — шипит она. — Мы заранее договорились со Славой, что уведем тебя, — объясняет подошедший Демьян. Они оба быстро застегиваются, и я все же следую их примеру. — Уведете куда? Назаровы отвечают не сразу. Ульяна выходит первой, а Демьян пихает меня в спину, чтобы быстрее шевелился. И все же прежде чем мы покидаем дом, я слышу звук удара кулаком по столу. — Может, останемся? — мой вопрос тонет в лае собак. Дворняги беснуются за ограждением, едва не встают на задние лапы. Может, это совпадение, а может они каким-то образом чувствуют состояние хозяев дома. Демьян несколько раз нервно оглядывается, Ульяна тоже. Может, уйти будет лучше не только для меня, но и для них. Все-таки она беременна, а он болен, лишние нервы им ни к чему. Мысль немного успокаивает. — Так вы мне объясните что-нибудь? — спрашиваю я, когда мы покидаем ограду и направляемся в противоположную лесу сторону. — Мы идем на станцию и подождем там Славу, — отвечает Ульяна, надевая варежки. — Все, дальше твоя очередь, — говорит она брату, на секунду показав кончик языка. Тот закатывает глаза. — А почему такая срочность? — Отец… плохо себя контролирует, когда злится. Пить ему вообще нельзя… — уклончиво проговаривает Демьян. Видно, что он не в своей тарелке — идет, втянув голову в плечи, морщится от белизны снега и вообще напоминает птенца, выпавшего из гнезда. — А вы уверены, что он не навредит Святу? — обеспокоенно уточняю я. Мы в считанные минуты доходим до крошечного вокзала, но я, разумеется, никуда не поеду один. Они неловко молчат. Потом почти одновременно пихают друг друга. — Ты что, не мог сказать «да»? — А ты не могла? Я вообще плохо вру. — Так, — сажусь на железное вокзальное кресло и требовательно смотрю на них, устроившихся напротив. — Рассказывайте. — Славин шрам… — начинает Демьян. — Божечки, за что мне это, — Ульяна прячет лицо в ладонях и смотрит на нас сквозь пальцы. — Обязательно об этом вспоминать? Меня сейчас стошнит. — Может, токсикоз? — Может, нахер пойдешь? Я еще не встречал людей, настолько органично сочетающихся в бесконечных спорах. Можно даже сказать, что у них полное взаимопонимание, основанное на ругани. — Так что там со шрамом? — я, честно говоря, довольно быстро перестал его замечать. Шрам терялся среди родинок, разбросанных по телу Свята. Просто неотъемлемая часть его внешности. — Это папа прижег его сигаретой. Был пьяный и разозлился на что-то, — выдавливает из себя Ульяна. — Мне лет пять было, но я до сих пор помню. Мама попросила позвать их к ужину, я вышла на крыльцо и… — она судорожно переводит дыхание. Демьян сочувственно на нее косится. — Слава потом еще и сам меня успокаивал, потому что я разревелась. — И мы его там оставили? Одного? — я вскакиваю с места и практически бегу к выходу. — Стой! — на два голоса окликают меня Назаровы. Но я отмахиваюсь от них, резко открываю дверь и… едва не бью ей по носу Свята. Он выглядит не очень-то радостным, но вполне живым и здоровым. — Заюш, ты в порядке? — в порыве чувств обнимаю его. — Если твой отчим хоть пальцем тебя тронул… — Мелкие, когда вы уже растрепать успели? — Свят укоризненно смотрит на них из-за моего плеча. И, не требуя ответа, добавляет: — Сидите тут, мы пока перекурим. — Но мне интересно… — начинает Ульяна. — Я сказал, сидите тут, — негромко, но твердо распоряжается Свят. По дрожи в его теле я понимаю, что ему нужно время, чтобы собрать себя в кучу. На улице он нервно щелкает зажигалкой, едва не ломая сигарету. На секунду рыжее пламя подсвечивает его светлые брови и румяные от мороза щеки, одна из которых почему-то краснее другой. И как я раньше не задумывался, почему такой хороший положительный мальчик, как Свят, упорно держится за вредную привычку? Причем курит не вейп или одноразки, а настоящие горящие сигареты. Психологическая защита. Чтобы в случае чего не остаться безоружным. Мои руки сами собой сжимаются в кулаки. — Не нервничай так, — Свят мягко заправляет прядь блекло-синих волос мне за ухо. — Это было давно, и мать чуть не ушла от отчима из-за того случая. — Чуть не ушла? А что так слабо? Я вообще без понятия, что бы я сделал с ублюдком, который бы потушил ебаную сигарету о лицо моего ребенка, — ожесточенно проговариваю я. — Ты же говорил, что терпеть не можешь детей, — замечает Свят причем так, будто я об этом постоянно твержу, а не случайно упомянул в разговоре сто лет назад. И ведь запомнил же. — Это значит, что я не хочу их заводить, а не то, что обожаю мучить, — мрачно отзываюсь я. — Так что они сказали? — Поставили ультиматум… либо я бросаю тебя и остаюсь в поселке, либо уезжаю, но с концами. Еще запретили с мелкими общаться. И мать… влепила мне пощечину, — он тушит сигарету и прижимается ко мне, пряча лицо в воротнике моей толстовки. — Она тебя раньше била? — Нет. После того случая насилие в семье вообще было под запретом… Но я, видимо, уже не семья. Она еще добавила, что я ей больше не сын. Теперь портрет его матери складывается у меня полностью, и последние капли симпатии растворяются в презрении. Вот надо же было такое устроить. Православие головного мозга, блин. — Дичь. И это только за то, что ты отличаешься. Что, причем, не является твоим выбором. Получается, ты не мог этого избежать. Если она тебя любит, лишь когда ты соответствуешь ее ожиданиям, это не ок… — Понимаю. Просто хочу, чтобы любила всегда, — он несчастно вздыхает. Вижу, что все мои аргументы для него и так не секрет, сейчас ему просто грустно и нужно переключиться. — Тогда тебе надо было подставить другую щеку… или как там полагается. — Господи, ты невыносим. Перестань издеваться над религией! — он упирается кулаками мне в грудь, но вовсе не выглядит возмущенным. — Мать столько гадостей про тебя наговорила… Я даже не в курсе был, что она такие слова знает. Но в том, что ты безбожник и извращенец, она не ошиблась. — Мне все равно, правда. До тех пор, пока это не влияет на твое ко мне отношение, — честно говорю я. — Не влияет, конечно, — он тянется меня поцеловать и чуть медлит. — Блин, я же сказал, что между нами ничего не будет, пока мы в поселке. Сколько раз я уже нарушил? — Раз пять, — пожимаю плечами я. И это если счесть полночи секса за одно нарушение. — Забей. Штраф — сердечко. — Твое? — мои мысли снова возвращаются к его признанию. Дело, разумеется, не в самих словах, а в том, что они с собой несут. Страх обязательств тут же начинает терзать меня, рисуя в голове худшие исходы. Признание означает надежду на совместное будущее. А какое оно у меня? Либо лежать привязанным к кровати в психушке, либо тоже лежать… только в могиле. Так что наслаждаться настоящим моментом — все, что я могу. — Ага, — неловко прокашливаюсь. — Во сколько там электричка? Хочу побыстрее свалить отсюда. Прежде чем он успевает ответить, лезу в карман в поисках телефона, но почти сразу вспоминаю, что в последний раз видел его в банке с рисом. — Черт, я, кажется, свой телефон у вас дома оставил, — досадливо признаюсь я. — Молодец, что сказать. Нам обоим теперь туда дорога заказана. Ладно, попрошу Ульяну привезти. Когда увидимся в больнице… — Свят сразу мрачнеет, вспоминая об аборте и необходимости как-то его устроить без разрешения родителей несовершеннолетней. Мы идем внутрь вокзала, оба погрузившись в не самые радостные размышления. — Что вы там так долго? Мы домой-то можем вернуться? — на два голоса расспрашивают нас Ульяна и Демьян, с любопытством глядя на брата. — Можете, конечно, — Свят немного нервно поправляет шарф. — Но мать там пьет валерьянку и скорее всего захочет провести с вами душеспасительную беседу. — Ну Слава-а-а, за что? — недовольно стонут они. — Опять начнутся проповеди по полдня. «Покайтесь в нечистоте, блудодеянии и непотребстве», все по классике. А у меня код не дописан, между прочим. — Еще и наверняка все послабления снимет. Я была прям очень близка к тому, чтобы она мне разрешила пользоваться косметикой… ну, не только тогда, когда она не видит. — Блин, мелкие, простите, — разводит руками Свят. — У меня вроде как уважительная причина была ее расстроить. — Знаем мы эту причину, — хмыкает Ульяна, поглядев на меня. — Двухметровую, — добавляет Демьян. — Вообще-то, всего метр девяносто, не выдумывайте, — отмахиваюсь я. Нас прерывает объявление по громкой связи, что на первый путь прибывает электричка. Свят обнимает сестру и хлопает брата по плечу. Машу им напоследок и хватаю своего парня за руку. Мы выбегаем на улицу и практически в последний момент заскакиваем на подножку электрички.

***

— Где ты был, мать твою? — не успеваю я закрыть за собой дверь в квартиру, как на меня обрушивается Кир с претензиями. На нем розовая рубашка, рукава которой завернуты до локтей, меж бровей недовольная морщинка. — Может, не будешь на меня орать с порога? — устало выдыхаю я, развязывая шнурки на ботинках. — Ты обещал, что сегодняшний день мы проведем вместе. Ну и что? Он тоже много чего обещал. Не буквально, конечно. Никто прямо не говорит: «обещаю не писать твоему парню всякую нелепицу с целью вас рассорить». Но мне казалось, что концепт дружбы такое подразумевает сам собой. — Почему у тебя телефон отключен? — продолжает Кир, не прекращая кипеть от злости. — Я его утопил, — признаюсь я. Наконец смотрю Киру в глаза. Он с вызовом таращится в ответ, сложив руки на груди. И как у него совести хватает вести себя так нагло? Не позволяю волне гнева захлестнуть меня. Раз таковы правила, то и я сыграю до конца. — Утопил? Где? — В озере. Я ездил в поселок, знакомиться с семьей Свята. — У вас все так серьезно? — хмыкает Кир. Ну ясно, уже представляет, как все разрушит. — Будем мои отношения обсуждать? — Ладно, можем и без этого. Недотрога… Могу, кстати, отдать тебе свой старый телефон, он еще вполне ничего, — устроившись в банк, Кир должен был думать о солидности и купить себе что-то более статусное. А старую модель, на которую копил еще с заводской зарплаты, забросить в дальний ящик. Пожимаю плечами. Телефон и правда не помешает, ведь не факт, что мой будет работать, даже когда Ульяна его вернет. — Давай. И симку тогда купим по дороге. Или мы уже опоздали туда, куда ты там хотел? Свят предположил, что именно сегодня Кир сделает очередной ход, и посоветовал идти, куда бы он не предложил. Надеюсь, мне это не аукнется. — Ах, точно. Собирайся, нас ждут в час. — Так и не скажешь, где? — Сюрприз. Увидишь, — загадочно улыбается Кир.

***

— Кир! Кир! — ударяю кулаками в закрывшуюся дверь, отрезавшую меня от него. Бесполезно. В полутемной комнате с миганием загорается свет, и я понимаю, что нахожусь в кухне заброшенного дома. На полках стоят заспиртованные части тел, а раковина забита помоями отвратительного вида. По голой коже моих запястий пробегают мурашки. Лихорадочно начинаю рыться на столе в поисках подсказки. Так, рецепт… семь мужских пальцев, голова младенца, две селезенки, три пары глаз (желательно голубых)… И все, что ли? Так просто? Не успеваю дочитать, как в соседней комнате с грохотом падает мебель и слышится вскрик. Кир! Начинаю обшаривать шкафы, морщась от их содержимого. Пыль и всякие уродства в банках. Оглушительно чихаю. В итоге сейф оказывается на полу, загороженный ящиком с грязными тарелками, покрытыми присохшей едой. Набираю 7126 и морщусь от оглушительного писка, с которым загорается зеленая лампочка. Позади меня распахивается только что наглухо заблокированная дверь и заводится бензопила. Сердце прыгает в горло. Суюсь в сейф, чтобы понять, что его задняя стенка выбита и ведет в вентиляцию. Забираюсь туда, инстинктивно бросая все силы на выживание. Проползти удается недолго — ход обрывается и я падаю на гору какого-то тряпья. Встаю и без оглядки несусь вперед по коридору, мои кеды проскальзывают по выщербленному паркету. Позади меня все еще топот и рев бензопилы. Неожиданно кто-то хватает меня из-за угла, притягивает к себе и догадливо зажимает рот. В полутьме встречаюсь глазами с Киром. Маньяк пробегает мимо нас. Тяжело дышу, сердце бухает в груди. — Какой у нас план? — шепчет Кир практически в мои губы и убирает ладонь от моего рта. — Понятия не имею. Где мы вообще? — я невозмутим и думаю лишь о деле. Созвучно моим словам в детской комнате загорается тусклая лампочка. Противно скрипит колыбель. И страшно изогнувшись, на нас двигается бледная девочка с кругами под глазами и в простыне. Мы с Киром, не сговариваясь, разворачиваемся и снова бежим куда глаза глядят. Стробоскопы выгрызают тьму кусочками, дозированно демонстрируя жутковатую обстановку заброшенного особняка. Пока вакханалия не унимается, сменяясь холодным ярким светом. Оказывается, что нас загнали в ловушку. Перед нами тупик, а позади, поигрывая шокером, стоит маньяк. Когда я пробую обойти его, получаю разряд и меня грубо толкают в маленькую кладовую. У, сука. Судорога от удара шокером болезненно отзывается в теле. Кира ждет та же участь, только он сопротивляется и получает больше. Электрические разряды так и трещат. Мазохист чертов. Маньяк входит в раж. Словно в замедленной съемке вижу, как Кира с размаху бьют по лицу, оставляя тонкую, но заметную царапину. Естественно, это куда больше, чем я могу вытерпеть. С каждым днем все больше ненавижу насилие. — Хватит! Отмычка! — маньяк, уже готовящийся к новому удару, замирает, услышав стоп-слово. Из-под резиновой маски видно, как по его шее течет пот. Я хватаю Кира за руку и запихиваю его в кладовку, закрывая за собой дверь. — Зачем ты это сделал? — шипит Кир мне в ухо. — Заткнись и ищи ключ, — ничуть не ласковее отвечаю я. Искать что-то на ощупь в темноте — идея такая себе, но помещение крохотное, так что Кир вскоре обнаруживает ключ в какой-то шкатулке. Мне уже наплевать, как там и что, я просто хочу выбраться отсюда. Аккуратно выглядываю из кладовки. До выхода метров пять по прямому коридору, но понятное дело, пройти их просто так нам никто не даст. — Я его отвлеку, а ты открывай дверь, — предлагаю я. Кир соглашается, стирая со щеки выступившую кровь. Выбираюсь из кладовки и бегу в противоположную от выхода сторону, создавая как можно больше шума. Маньяк тут же несется за мной по пятам, а акробатически подкованная девочка маячит впереди с шокером. Сюрреализм зашкаливает. Слишком круто сворачиваю в детскую и подворачиваю ногу. Пытаясь удержать равновесие, натыкаюсь плечом на гвоздь, который с характерным звуком рвет мою рубашку и совсем немного кожу. Некогда отвлекаться на боль и какофонию из рева бензопилы и треска шокера. Петляю по комнатам, стараясь дышать носом и сохранить силы. Локация до жути большая, и у меня уже горят ноги, когда я возвращаюсь к вентиляции, чтобы с помощью потайного хода обогнать маньяка и первому прорваться к выходу. Если Кир до сих пор не справился с замком, то я уж не знаю, сколько ему еще надо времени. Снова сваливаюсь на гору чего-то мягкого, в чем на сей раз узнаю поролоновые блоки, и неудачно ударяюсь ранее подвернутой ногой. — Быстрее! — орет мне Кир от двери, пока я стараюсь хотя бы до нее дохромать. Разумеется, шаги за спиной не заставляют себя ждать. Ладно, последний рывок. Лодыжка отзывается резкой болью, но я все же пробегаю последние пару метров. Кир хватает меня за рубашку, разрывая ее еще сильнее, и вместе мы скрываемся за дверью, оперевшись о нее спинами и тяжело дыша. — Поздравляю, вы выжили! Ваше время прохождения квеста сорок восемь минут… — начинает улыбчивая девушка-администратор. Оглядевшись, понимаю, что мы снова в прохладном холле с белыми стенами и милыми диванчиками. — Да идите вы… нахрен с такими квестами, — едва дыша, бросаю я. Хромаю к кулеру и залпом выпиваю стакан воды. Вытираю пот со лба. — Вы же обещали без крови! — Да брось, круто же было! — улыбается тоже взмокший Кир. — Такой адреналин! — Ну, парни, вы даете! — в холле появляется «маньяк» — без маски он обычный улыбчивый парень с внушительными мускулами и влажным ежиком темных волос. Мы с Киром, не сговариваясь, пялимся на его подкачанный загорелый торс, словно покрытый маслом. — Давно меня так никто не гонял, мое уважение, — он жмет нам руки. — Кстати, извини за это, — он кивает на щеку Кира, — в этой маске ничерта не видно. — Да все нормально, — хмыкает Кир. — И как тебе работается маньяком? — Весело вообще-то, — ухмыляется парень. — Только в основном всех от страха парализует. Но некоторые попадаются шустрые, вроде вас. — А ты не боишься случайно бензопилой кого-то задеть? — интересуюсь я. — Так она же без цепи! Ты думал, настоящая, что ли? Ой, я же не представился! Саня! — жмет нам руки по второму кругу. — Ладно, бывайте, у меня через полчаса еще группа. Хорошего дня! Мы киваем, все еще немного ошарашенные. — Ставлю косарь, что он натурал, — шепчет мне Кир с едва скрываемым сожалением. — Тут и ставить не надо, — фыркаю я. — Слюни подбери. Администраторша поглядывает на нас, поджав губы. Наверное, обиделась, что я ее послал. Ну я же не со зла. Неторопливо одеваемся. — Что с твоей рубашкой? — замечает Кир, когда я снимаю порванную вещь и остаюсь в одной серой футболке. Все свежие засосы в V-образном вороте сразу же становятся явственно видны. — Конец ей пришел, пойдет в помойку. Лафер все равно сказала, что ей только пол мыть. Куда мы теперь? — Может, по шаверме? — предлагает Кир. — Тут рядом есть хипстерская кафешка, ты такие любишь. — Не откажусь. Квест оказался безобидным, хоть и травмоопасным. А просто поесть, что тут может быть такого? Но в моей жизни ведь все идет по собственному, крайне долбанутому сценарию.