Ничего святого (кроме твоего имени)

Через восемь часов после Х Сонное серое утро первого января. Я тупо смотрю, как у постели Кира мигают датчики, от забинтованных запястий тянутся провода, которые упорно кажутся мне колючей проволокой. Его бледное разбитое лицо спокойно, можно сказать безмятежно. Вряд ли оно останется таким, когда он придет в себя. Вряд ли он обрадуется, что жив. Гадкое ощущение тревожности разрастается в груди уродливым сорняком. Хромая, отхожу от окна и укладываю забинтованную ногу сразу на несколько сидений. Порез оказался глубже, чем мне думалось. Лафер и Заморин о чем-то негромко переговариваются, но оба поднимают глаза, заметив мое возвращение. Не хочу сейчас разговаривать, так что утыкаюсь в телефон. Бессмысленный поиск приводит меня в заметки, и я изумляюсь их количеству. Я не писал ни одну. Телефон ведь раньше принадлежал Киру. Любопытство заставляет меня пролистать записи. Внимание моментально привлекает та, что начинается с моего имени. «Антон, если ты это читаешь, то я сделал, что хотел. Прости, ближе у меня никого нет, поэтому тебе будет тяжелее всего от моего решения. Я не справился. Фактически обнулил все, что ты для меня сделал. Но для меня слишком тяжело осознавать, что я больше ему не нужен. Существуют ли вообще нормальные отношения? Те, которые не заканчиваются полным разрывом и пустотой, будто вы никогда даже не были знакомы? Может, куда проще завести интрижку по расчету и избавить себя от душевной боли. Или просто выпилиться. Я думаю сделать это в воскресенье. Но для начала дам этой жизни последний шанс, как ты и просил, и схожу к мозгоправу» Судя по дате, Кир писал это за день до злополучного визита к психотерапевту, после которого он попал в психушку. Из-за чего он потом передумал? Да еще эти рассуждения про расчет… Это он про Веронику, с которой они тогда даже не были знакомы? Вопросов больше чем ответов. И что бы я делал, если бы его жизнь сегодня прервалась и я никогда бы не смог ничего выяснить? Сердце болезненно сжимается. Возможна ли для меня вообще жизнь без Кира? Что, если нет? Его попытка суицида заставила меня взглянуть на все трезвым взглядом. Все кажется другим. Каждый глоток воздуха ценнее во сто крат. И я уверен, что не я один это почувствовал. Просто мы вдруг стали еще старше и поняли что-то важное. Стряхнули наносную шелуху с проблемы. Забытый разговор про способы самовыпила всплывает в памяти. Сейчас бы я не смог обсуждать эту тему с такой легкостью. — Не спать прошлой ночью было худшим решением в моей жизни. Ни одна видеоигра этого не стоит, — стонет Заморин, безуспешно пытаясь устроиться удобнее на жестком кресле. Я угукаю, кутаясь в его куртку. Чувствую себя мешком с внутренностями. — Жиза, — тянет Лафер, хрустя суставами. — Тебе-то кто спать не давал? — спрашиваю я хрипло. Сорвал голос во время приступа. — Все вам расскажи, — загадочно ухмыляется она. — Ты-то как раз должен был выспаться. А выглядишь хуже нас вместе взятых. Я развожу руками, понимая, что пришло время для серьезного разговора. Моя домашняя одежда выглядит так, будто ей мыли полы, в то время как и Лафер, и Заморин при параде. Она в длинном блестящем платье с вырезом, а он в черной рубашке и джинсах. В случае Никиты это большой шаг в сторону определения «нарядный». — Я уже даже не жду, что ты объяснишь свою пропажу, — равнодушно бросает Заморин. Замечаю, как нервно подергивается его нога. Так ли уж ему все равно? — И я, — вздыхает Лафер. Она невидяще пялится на рекламу сиропа от кашля, висящую над моей головой, будто это самая интересная вещь в мире. Воцаряется молчание. Становится слышно, как дальше по коридору гремит каталка и переговариваются врачи. Вздыхаю, собираясь с силами. У меня нет никаких причин скрывать от них правду. Кроме той, что мне самому страшно признавать вслух свою ущербность. — Я расскажу, — сипло выдаю я и сразу же оказываюсь на перекрестье внимательных взглядов друзей. Громко сглатываю и скребу ногтями шею. Подбираю слова. — В общем… когда я нервничаю, то вижу галлюцинации. Как приступы… безумия. Это длится уже три года, но в последнее время усилилось. А из-за того, что Кир попытался… — неопределенно веду головой, — мне стало совсем хреново. — То есть, когда я пыталась с тобой поговорить, ты был в этом… приступе? — Лафер обеспокоенно щурится. — Да, я не слышу ничего из внешнего мира, когда я в них. И вижу реальность искаженной. — Это как? — хмурится Заморин. Ни он, ни Лафер не выглядят испуганными. Просто пытаются понять. — Сложно объяснить. Места те же, но выглядят как локации из фильмов ужасов. С монстрами и всем остальным. Люди тоже… меняются. — И на кого похожи мы? — Да так. В реальной жизни вы посимпатичнее. — А кто еще об этом знает? — Только Свят. Я ему рассказал почти сразу после знакомства, — имя моего парня наждаком проходится по нервам. Почему он до сих пор не здесь, когда я так отчаянно в нем нуждаюсь?.. Черт, меня опять срывает. Надо быть благодарным за то, что он вообще едет сюда, но ожидание мучительно. Я пробовал ему позвонить, но телефон оказался вне зоны доступа, оставляя меня лишь с голосовыми, которые я уже заслушал до дыр. — Оо, — с ноткой зависти тянет Заморин. — И он все еще согласен с тобой встречаться? Без обид, Котан, но по-моему парень должен быть огонь огненный в постели, чтобы это компенсировало такие проблемы с башкой. — Чего, блин? — мы с Лафер переглядываемся и прыскаем со смеху. Подобных откровений от Никиты никто из нас не ожидал. Он, поняв, что сболтнул лишнего, явно смущается. — Спасибо, что делишься своими предпочтениями, — хрипло фыркаю я. — Подожди-ка, ты сказал «парень»? — Если говорить о тебе, то парень, — выворачивается тот и торопится скорее перевести тему: — И что ты планируешь делать со своей болезнью? — Ну теперь уже понятно, что лечить. К тому же я Святу обещал, что начну после Нового года… Блин, я ему дозвониться не могу. Может, что-то случилось? — Может, он в метро? — предполагает Заморин. — Не переживай, он приедет, если обещал, — добавляет Лафер. — Кстати, это он так отделал Кира? Я видела, что у него нос разбит и ссадина на губе. — Ну… да, — неохотно признаю я. Воспоминания об их стычке все еще не слишком приятны — кажется, что я мог ее предотвратить. — О, так ты у нас прекрасная леди, Котан? — подкалывает Заморин. — Раз за тебя два джентльмена дерутся. — Да какие из них джентльмены, — прыскает Лафер. — Скорее уж пара котиков мягколапых. — Вы закончили упражняться в остроумии? — довольно прохладно осведомляюсь я. — Вообще-то на состоянии Кира и это могло сказаться. Они оба прикусывают язык. — А что у вас произошло? — вопрос Лафер тревожит свежую рану, и я с трудом перевожу дыхание. Сердечный ритм ускоряется, прозрачно намекая, что ничего уже не будет как раньше. Грань между приступами и реальностью истончилась, и даже минимальное расстройство может забросить меня за нее. — Давайте потом, и так тяжело, — очень сдержанно отвечаю я. Что ж, теперь они знают про приступы и понимающе кивают. И раздается долгожданный звонок моего телефона. Свят. На моем лице невольно расплывается улыбка. Среди пиздеца, в котором я оказался, наши отношения — незыблемая константа, заставляющая меня не прекращать борьбу. — Ой, ну сразу понятно, кто звонит, — ухмыляется Лафер. — Ты выглядишь так отвратительно мило, когда влюблен, — морщится Заморин. — Еще раз повторяю — завидуй молча, — отбиваю подачу я и хромаю до двустворчатых дверей, ведущих на лестничный пролет. Разговаривать под прицелом двух пар внимательных глаз — такое себе. На лестнице неожиданно сталкиваюсь с Калинаевым. И, вот блин, Свят сбрасывает. Моя скорость ходьбы оставляет желать лучшего. — Что ты до сих пор здесь делаешь? — я подозрительно осматриваю парня. Его волосы отросли до короткого ежика, делая его чуть менее отталкивающим. Жаль, что симпатичное скуластое лицо портит ебанца в зеленых глазах. Но несмотря на нее… он ведь помог нам довезти Кира до больницы, когда в скорой сказали, что ехать будут долго. Типа тридцать первое, дефицит персонала и «когда умрете, тогда приходите». — Домой собирался, но хотел сначала узнать новости насчет Алексеева. — Вроде операция прошла успешно. Мы хотим дождаться, пока его переведут в палату. Может, поговорить с ним получится. И… спасибо за помощь, — да, Калинаев до дрожи мне неприятен. Но каждая минута промедления могла стоить Киру жизни. — Ага, а ты… — начинает он, но Свят перезванивает, и больше заставлять его ждать я не собираюсь. — Лафер и Заморин там, — машу рукой в сторону коридора. — А мне поговорить надо. Не обращая больше внимания на Калинаева, я опираюсь на подоконник и беру трубку. Во дворе больницы всего несколько машин. Все будто вымерли. Неудивительно, такая метель. — Да, заюш, ты где? — Вышел из метро недавно. Подхожу к больнице. Тут сто тысяч корпусов, ты знаешь? — и еще я знаю, что у него топографический кретинизм. — Я могу тебя встретить, наверное, — смотрю на свои тапки, стащенные Лафер не пойми где. Они так себе подходят для ходьбы по улице, но мне не привыкать. Куда больше мешает то, что я на ногу нормально ступить не могу. — Мне не верится, что ты и правда ради меня приехал. — Ну чего ты, — смущенно произносит Свят. — Неужели бы я тебя одного бросил в такой ситуации? — Я того не стою, — не выдерживаю я. — Мы ведь совсем недавно встречаемся, ты не обязан оставлять мелких и… — Котан, перестань. Стоишь, — слыша мое недоверчивое молчание, Свят продолжает: — Я должен тебе сказать… В тот вечер в клубе я уже решил, что не буду заходить. Докурю последнюю и свалю. Но потом какой-то придурок выперся на мороз в одной футболке. — Кто бы это мог быть, — усмехаюсь. — Почему ты решил не заходить? — Не верил, что правда могу кому-то понравиться. — Мне казалось, что ты наоборот популярен. Первый парень на деревне и все такое. — Ну ты загнул. И среди девчонок же. Зачем бы они мне? В общем, хочу, чтобы ты знал… я ни о чем не жалею. Несмотря на все проблемы, я был так счастлив последний месяц. Замираю, дыша в трубку и не зная, что сказать в ответ. Хотя хватит уже прибедняться. Святу вон хватает смелости на любые признания. А мой страх обязательств не прибавляет мне крутости. — Я тоже. Счастливее, чем за всю жизнь до этого. Я так устал быть ненужным. Ну или нужным, но не до конца. То, что со мной хотят переспать, давно перестало поднимать мне самооценку. А Свят дает мне именно то, так отчаянно желаемое мной спокойствие. — Рад это слышать, но… короче, слишком сладко. Иди уже ко мне, идиот, — зовет он, и мне кажется дико неправильным, что мы до сих пор не вместе. Удивительно, но ожидание нашей встречи напомнило мне позабытое чувство восторга. Вроде детского предвкушения собственного дня рождения или Нового года. До крайности ненавижу любые проявления инфантилизма, но неожиданно накрывшая меня эмоция приятная, даже радостная. Выспрашиваю у Свята, где он находится. Договариваемся встретиться у главного корпуса. Надо сказать Лафер и Заморину, куда я иду, а то меня опять потеряют. Но друзья, окончательно вымотавшись после бессонной ночи, вповалку спят друг на друге. Улыбаюсь. Вот придурки, и пяти минут с моего ухода не прошло. На улице метет снег и практически нулевая видимость. Застегиваю куртку Заморина и надеюсь, что не превращусь в снеговика. Спустя десяток шагов мне сигналит какая-то машина. Поворачиваюсь и узнаю тачку Калинаева. Неплохая, кстати. Небось спиздил где-то. — Ты куда? — спрашивает он участливо, опустив стекло. — Давай подвезу. Выглядит так, будто помощь мне и правда не помешает — у меня ни подходящей одежды, ни обуви, да еще и погода — ужас полный. Но я не настолько еще сбрендил, чтобы доверять Калинаеву. — Не надо, я недалеко, — пытаюсь уйти, Калинаев медленно начинает ехать за мной. — Да отвяжись! — Ты чего, боишься меня, что ли? Сам же признал — я вам помог. — Что тебе надо кроме благодарности? Аплодисментов и оваций? — я отвешиваю ему театральный поклон. Он с подозрительной сосредоточенностью смотрит на мою забинтованную ногу. Словно хочет переехать ее, чтобы я наверняка не смог ходить. На всякий случай делаю шаг назад. — Ты доиграешься, Рокотов, — угрожающе тянет Калинаев. — Точнее уже доигрался. — Что ты, блять, несешь? Но он не собирается отвечать на вопрос. — А чего Алексеев вообще захотел вены вскрыть? Из-за тебя? — Калинаев говорит это походя. Таким тоном обычно спрашивают о погоде. Сердце колет, едва сдерживаюсь, чтобы не прижать ладонь к груди. — Не твое дело. И к чему вообще этот вопрос? — А друзья твои… Думаешь, они правда приняли тот факт, что ты поехал головой? Уверен, что они не позвонят в дурку за твоей спиной и не сплавят тебя туда? — Ты слышал наш разговор? — едва выговариваю я. Мои друзья… они ведь уже раз отказались мне помогать… что, если этот ублюдок прав? — Я бы на их месте не стал рисковать, — продолжает Калинаев. Заметив мое смятение, он лишь становится увереннее. — Ты можешь быть опасен. А уж на месте бригадира тебе и вовсе делать нечего. Он все знает. И всем разболтает. Как сделал уже два раза. Сердце, не желая внимать голосу разума, колотится как бешеное. И меня забирает в приступ. Багровое небо пульсирует словно открытая рана, от него тянутся к домам гигантские сосуды. Появившееся на горизонте веко приоткрывается, обнажая покрытый красными прожилками белок. — Добро пожаловать назад, — тихо говорит Антон. Он сидит на пассажирском сидении, рядом с онемевшим истекающим слизью Калинаевым. Кожа на его руках и лице пузырится, что могло бы вызвать брезгливость даже у бывалого дерматолога, что уж говорить обо мне. — Ты теперь всегда будешь появляться там, где я? — интересуюсь я у мальчишки. Тот шмыгает носом и жмет плечами. — Если ты от меня не избавишься. Задуматься над его словами мне не дает хватка омерзительной руки на моем запястье. Пытаюсь вырваться, но выбравшийся из машины Калинаев не пускает, скалит гнилые зубы. Мое ослабевшее тело поддается, он хватает меня на руки, словно мешок с картошкой. — Помоги! — ору я, глядя на Антона. Тот испуганно пялится на нас, не находя в себе сил вмешаться. — Черт возьми! Бью Калинаева куда придется. Был бы я в реальности, давно бы уже позвал на помощь. Но я нем для того мира, как и он сейчас для меня. Моя рука попадает по наросту на бугристой спине Калинаева, и тот взрывается липким гноем. Воняет мертвечиной. Если возможно потерять сознание от отвращения, то я уже на грани. В пылу борьбы ловлю взгляд своего отражения в зеркале заднего вида. Монстр закатывает глаза. — Ты хоть понимаешь, что он развел тебя, как дурачка? Просто сыграл на том, что триггерит приступы. — Заткнись и помоги мне! — я отчаянно брыкаюсь в руках Калинаева. Взявшийся из ниоткуда приступ злости прогоняет брезгливость. Вцепляюсь в его шею зубами, не считая, сколько там на ней гноящихся язв. Тот с воем ослабляет хватку. Я падаю на снег и инстинктивно отползаю. Калинаев хватает меня за ногу и с садистским удовольствием выворачивает. Боль на секунду красит мир темно-бордовым. Кошмар о том, что если о моей болезни станет известно, все быстро скатится в пиздец, становится реальностью. Калинаев сваливает мое тело на заднее сидение машины. Блять. Антон все еще сидит спереди. — Нахер ты тут нужен? — огрызаюсь я, но быстро осекаюсь, заметив, как глаза мальчишки наполняются слезами. — Я бесполезный, да? — спрашивает он. Перевожу дыхание. Снова те же грабли. — Нет, хотя бы я тут не один, — вздыхаю я, поубавив спесь. Что я хочу от мальчишки? Помощи как от взрослого? Он за меня всех монстров не убьет. Калинаев располагается на водительском кресле. Выглядит он все хуевее и хуевее. Его рука, покрытая следами разложения, тянется к Антону, но я бью по ней, уже уверенный, что чем больше я боюсь его уродств, тем больше играет со мной воображение. Мальчишка, часто дыша, вжимается затылком в кресло. Ну что еще? — Ты п-помнишь? — едва выговаривает он. Машина трогается, и Калинаева больше нет. На его месте сидит другой монстр, темный и грозный как гора. Отец. Наконец я понимаю, почему Антон остался во вполне конкретном возрасте. Ему восемь. Они только-только развелись. И автомобили провоцируют самое яркое из имеющихся у него воспоминаний. Черный силуэт неровно ведет машину, постоянно выворачивает в другой ряд, пытается успеть раньше всех, но в итоге опаздывает. Опаздывает на какую-то встречу, до которой ни мне, ни Антону нет никакого дела. Шины визжат. Очередной резкий выверт руля. Мое сердце подпрыгивает в груди. Антон до побелевших костяшек вцепляется в ремень. Его глаза зажмурены, губа закушена. Только бы не издать ни звука. Ничего особенного не происходит. Просто так страшно, так тревожно. — Тшш, — кладу руки на его плечи, хотя они проходят насквозь. — Я рядом, ты не один. Антон, всхлипывая, кивает. Черная фигура оборачивается на него. — Я же велел тебе сидеть тихо, — равнодушный холодный голос. Ты сделал что-то не так. Ты все сделал не так. — А что, если нет? — шиплю я. — Не разговаривай так с отцом, — бросает он. — Так а что изменится-то? Тебя все равно нет в моей жизни, — меня несет, и я вываливаю все, что никогда не говорил в реальной жизни. — Мне похер, что ты такой положительный. Не пьешь, не куришь, не бьешь мать. Зато ты вообще не знаешь как с людьми общаться! Как воспитывать кого-то! И как и восемнадцать лет назад он не может уследить за дорогой. Машина не вписывается в поворот, скользит по обледенелой дороге до тех пор, пока со скрежетом и скрипом не останавливается. Целая. И снова нечего предъявить. Просто еще страшнее и тревожнее. — Как ты мог подвергнуть ребенка опасности? — Да что я сделал-то? Вон он, в порядке! Машину только поцарапал. — Сволочь бесчувственная! Я ухожу и забираю Антона! Я продолжаю обнимать кресло. Не вижу лица Антона, но слышу, как он плачет. — Ну-ну, я знаю, что обидно. Просто он — никто, слышишь? Он нам ничем не мешает в будущем, — успокаивающе шепчу я. Связь между мной и родителями, и так некрепкая, с каждым годом истончается все больше. Понятие семьи размывается, и я уже не считаю ей тех, с кем по случайности имею сходный набор генов. Антон кивает и вытирает глаза. И тут дверь открывается, и чужие руки грубо тащат меня прочь. Я вырываюсь, но Калинаев по-прежнему глух и неумолим. Вижу деревенский дом, покрытый выцветшей краской, местами отстающей от дерева. Белые наличники. Крышу под тяжелым слоем снега. Дым из трубы. Обледеневшие ступени. Бескрайний лес кругом. Темные хищные ветви. Мистические красные отсветы за стеклами. Зловещие крики птиц, которые надрываются так будто их душат. Бритвенно острые наросты сосулек. Тяжелый замок, пока что висящий на одной дужке, но как только дверь за нами захлопнется…

***

Прихожу в себя в полутьме. Дергаю руками и слышу металлический лязг. Оба запястья в браслетах наручников. Я прикован к толстой трубе отопления, идущей вдоль стены. Доползаю до ее конца и оказываюсь в шаге от закрытой деревянной двери. Вывернутая нога при этом ноет просто невыносимо. А если продвинуться по трубе в обратную сторону, то упрусь в стену. Вытянутая вдоль комната полупустая и холодная, особенно дует от двух больших окон на противоположной стене. Между ними стоит видавший виды платяной шкаф. Одна из его дверей открыта, а в зеркале, находящемся по другую ее сторону, я могу видеть себя. Дергаю руками еще раз. Мое отражение послушно повторяет. Тяжелая поступь. Калинаев входит и наклоняется надо мной, приподняв подбородок двумя пальцами. На его шею с помощью двух пластырей наклеен прямоугольный бинт. — Очнулся? — с недоверием спрашивает Калинаев. Неужели не видит, что да? Вместо ответа я, скопив слюны, прицельно плюю ему в морду. — Ах ты мразь! — Калинаев наотмашь бьет меня по лицу, но ни горящая щека, ни звон в ухе, которым я ударился о стену, не уменьшают кайфа от его обалдевшей физиономии. Он, чертыхаясь, вытирает лицо собственной футболкой. — Хули смелый такой? — Пошел нахуй, — хрипло выдыхаю я. — Какого черта ты меня сюда притащил? — Ах, так ты еще ничего не понял, — недобро произносит Калинаев, снова протягивая пальцы к моему лицу. Я вскидываю подбородок, а затем непокорно отворачиваюсь. — Что ж, устраивайся поудобнее. Теперь ты будешь тут жить. — Как-то мне уже неудобно, — замечаю я, намекающе лязгнув наручниками. — Я же не виноват, что ты ведешь себя как животное, — Калинаев всплескивает руками от досады. — Ты мне чуть кусок мяса из шеи не выгрыз по пути сюда. Что ж, очень жаль, что у меня недостаточно острые зубы. — Что ты собираешься со мной делать? — я теряю терпение и спрашиваю прямо. — О, мы будем здорово развлекаться, — улыбается Калинаев. — Теперь все твое внимание наконец будет уделено мне. — Это похищение, Калинаев, — вношу ясность я. — За такое в тюрьму сажают. — Да ну? Что-то не вижу тут ментов, — Калинаев совершенно не выглядит испуганным. Словно уже проделывал подобное раньше. Адреналиновая волна, заставляющая меня бороться, не особо задумываясь о причинах и последствиях, вдруг отхлынула. Меня пробирает ужасом. Это не игра, не квест. Все может закончиться моей смертью, если я не буду действовать осторожно. — Тебя никто не спасет. Лучше привыкай быть послушным и думай, как снова заслужить мое доверие. И эти слова только подтверждают мои мысли. Калинаев совершенно поехал головой. Я молча таращусь на него, пытаясь сообразить, что может помочь. Явно не мольбы меня отпустить, которых он ожидает. — Нечего сказать? Правильно, подумай над своим поведением, — Калинаев достает из кармана телефон, в котором я узнаю свой. Бессильно дергаю руками. — Пока ты ловил свои галюны, я немного тобой воспользовался… к сожалению, пока что не в том смысле, — он склабится, — и порылся в твоем телефоне. Сжимаю кулаки, когда он тянется к моей руке. — Не заставляй меня ножом тебе пальцы разжимать, — предупреждает Калинаев. — Все равно я уже все видел. Со вздохом расслабляю руку. Калинаев одобрительно хмыкает, прижимая мой палец к сенсору. Чуть хмурится, пока скроллит сообщения. Как бы я хотел знать, что он там видит. — Вот сучка… — тянет Калинаев с угрозой. — Пронюхала-таки… Он говорит о Лафер. Больше не о ком. Что она могла узнать? Черт, что там вообще происходит с остальными, пока я завис здесь? — Ну неважно, — решает он. Да нет, важно. — Кстати, интересные у тебя видео. Мои внутренности превращаются в комок льда. Свят. — Рад, что тебе удалось подрочить, — ядовито хмыкаю я, так и не решившись поменять линию поведения. А сарказм — проверенная защитная реакция. — Да уж, твой блондинчик такой хорошенький. Думаю, ты был бы сговорчивее, если бы он к нам присоединился… Если эта падаль хоть пальцем тронет Свята… Красная пелена застилает глаза, но поддаваться гневу никак нельзя. Он сможет манипулировать мной только в том случае, если поймет, что его угрозы действуют. Так что нужно скрыть, сколько боли мне приносит одна лишь мысль о том, что мой парень может пострадать. Титаническим усилием воли мне удается удержать рвущий грудь приступ. — Ну позвони ему, — дергаю плечом я. — Уверен, даже он додумается вызвать полицию, а не приезжать сюда самостоятельно. — Не делай вид, что тебе все равно. Я видел, как вы трогательно обнимались у твоего дома под фонарем. Блядский сталкер. А что я ожидал? Расслабился, не стал разбираться, даже почувствовав слежку. С другой стороны, как я мог ему помешать рассекать за мной по всему городу? — Ты ведь сам сказал — он хорошенький. Я просто с ним трахаюсь, — равнодушно говорю я. — А в прошлый раз ты сказал, что вы расстались. Пиздишь. Я ведь пытаюсь тебе втолковать — придется заслужить мое доверие, — тон Калинаева приобретает псевдосочувственные нотки. Он присаживается рядом со мной на корточки и достает из кармана перочинный нож. Вынимает лезвие. Отодвигаюсь от него насколько могу. — Боишься? Правильно. Надо бы вырезать тебе глаза. Чтобы на других смотреть не мог. Но тогда ты не полюбуешься на труп своего возлюбленного. — Т-ты… — начинаю задыхаться. Приступ настойчиво стучит холодными пальцами по моему плечу. Комната преображается. Все стены покрывают выцарапанные кровью палочки. Раз, два, три, четыре и одна диагональная, перечеркивающая остальные. За спиной Калинаева реет призрак девушки. Не могу разглядеть ее лица. Кажется, мое подсознание пытается на что-то мне намекнуть, подсказать давно забытую информацию. — Тебе пиздец, — монстр в зеркале с легкостью ломает наручники и поднимается на ноги, разминая шею. — Он всех нас убьет, — кивает Антон, усевшись на дно пустого шкафа и подобрав ноги в пыльных сандалиях. Мальчишка нервно раскачивается из стороны в сторону. — И Свята тоже. — Не говори ерунды, — резонно возражаю я. — Он побоится звать Свята сюда. Ему невыгодно, чтобы кто-то узнал, где я. — Да что ты, гений? — мое отражение недобро скалится. — А что ему мешает похитить Свята точно так же, как он сделал с тобой? Я до сих пор в шоке от того, как можно было так попасться! — Это вы виноваты! — возражаю я. — Если бы не приступы, то я бы отбился. — Ч-что он собирается делать? — испуганно спрашивает Антон, указывая пальцем на Калинаева. Тот сжимает гниющие пальцы на моей шее, заставляя держать голову ровно, и заносит громадный острый тесак. Честно говоря, выглядит он очень реально и угрожающе, хоть я и знаю, что это всего лишь заурядный перочинный нож. — Сопротивляйся! — рычит мое отражение, но тут же шипит от боли. Слежу, как глубокий порез расчерчивает и его щеку. Антон морщится, прижимая к лицу мокнущую от крови ладонь. — Шрам останется, — хнычет он. Я кашляю, обессиленно сползая по стене. Кровь течет по моему лицу на воротник. — Кха…к же вы меня достали, — хриплю я. — Одно осуждение, никакой помощи. Пошли нахрен. И на удивление это помогает. В следующую секунду вижу Калинаева, вытирающего лезвие моей футболкой. Он неприятно близко, даже рука на моем колене. И это неожиданно зажигает лампочку в моем измученном мозгу. Что ж, прежняя тактика себя не оправдала. Пробуем стокгольмский синдром. — Ты только калечить меня собираешься? — щека ужасно болит, когда я пытаюсь говорить. — А как же немного приласкать? — Ты разве заслужил? — хмыкает Калинаев. — Папочка считает, что ты плохо себя вел. Фу, меня сейчас вывернет. Раньше у Калинаева не наблюдалось таких наклонностей. Наручники не дают мне пробить фейспалм. Так, спокойно. Я должен выбраться и грохнуть эту тварь. Иначе больной ублюдок еще кого-нибудь покалечит. Как говорится, умираю, но не сдаюсь. — Допустим, — старательно подбираю слова, — я осознал, что был неправ. Помнишь, как хорошо нам было вместе? Я и сам-то не помню. Ну трахнулись пару раз, с кем не бывает. — Что и требовалось доказать — все бляди одинаковы, — усмехается Калинаев. Его руки проходятся по моим бедрам. Как он еще может возбуждаться в таких условиях? Я, конечно, могу зарядить ему коленом по яйцам, ну а дальше? Думай, думай. К счастью, решать прямо сейчас не приходится. В глубине дома что-то с грохотом падает и раздается странный звук, похожий на вой животного. В доме есть кто-то еще? Калинаев сразу же убирает от меня свои лапы. Становится легче дышать. — Подожди тут, крошка, — говорит он, вставая. Будто я, блять, могу уйти.

***

Если так продолжится, то я всерьез рассмотрю идею спровоцировать у себя приступ. В нем я по крайней мере не буду страдать от одиночества. Довольно иронично. Спустя неопределенное время своего вынужденного заточения сталкиваюсь с новым врагом помимо обезумевшего бывшего — смертельной скукой. У меня даже часов нет. Сколько уже прошло? Боль от ран тоже дает о себе знать, как и тяжесть в затекшем теле. Сидеть на жестком деревянном полу — удовольствие ниже среднего. Второй телефон, не замеченный Калинаевым, оттягивает мне карман, но толку от этого никакого — руки-то скованы. Я попробовал было выломать себе большой палец, чтобы освободиться, но это оказалось отнюдь не так легко, как показывают в фильмах. Точного понимания, что делать, у меня нет, а паника, что я скорее оставлю себя инвалидом или ебнусь от болевого шока, присутствует. Уже сто раз окрестив себя пуськой и слабаком, я обессиленно прислоняюсь лбом к горячей трубе. Хорошо хоть что-то здесь греет, иначе и так адовую ситуацию усугублял бы еще и холод. Калинаев, поворчав в другой части дома, куда-то делся, больше не делая попыток меня навестить. Вместо этого до меня доносится странный звук. Что-то вроде… шороха шин? Вскоре он останавливается, и, прислушавшись, я улавливаю чье-то громкое дыхание. Игнорируя бегущие по рукам мурашки, тихо спрашиваю: — Кто здесь?