Ничего святого (кроме твоего имени)

Через ? часов после Х — Это вряд ли, — хмыкаю я, прочитав очередную записку, подсунутую под дверь. — Твой брат меня не отпустит, даже если я перестану его злить. Поэтому помощь мне просто необходи… Листок бумаги резко исчезает и спустя несколько секунд появляется снова с припиской «он возвращается». Напрягаю слух, и только тогда до меня доносится отдаленный шум двигателя машины. А вот мой собеседник распознал его куда раньше. Правду говорят, что остальные органы чувств обостряются, если один работает плохо. Больше не чувствую чужого присутствия — ни дыхания, ни шуршания бумаги. Калинаев неожиданно громкий. После того, как в течение долгого времени в доме стояла тишина, он топает просто оглушительно. Деревянный пол скрипит под тяжелыми ботинками, шелестят многочисленные полиэтиленовые пакеты. Бросив их где-то в прихожей, он сразу же направляется ко мне. Ну кто бы сомневался. Раунд два, поехали. — Скучал? — Калинаев расплывается в садистской ухмылке, рассматривая меня. — Где ты был? — я и так это знаю, как и еще много чего, что он предпочел бы от меня скрыть. Но надо разыгрывать карты осторожно. — Ездил за продуктами. Хочешь есть? — Скорее пить, — до смертельного обезвоживания мне далеко, но похоже Калинаев в хорошем настроении. Надо пользоваться. Он уходит из комнаты на пару минут, а потом возвращается с двумя бутылками. Одна из них с водой, другая — с пивом, и к ней он тут же прикладывается сам, а затем садится рядом, прислонившись спиной к стене. Вот черт везучий. Мне со скованными руками удается опереться о стену только боком и, разумеется, за время моего заточения все позы уже стали неудобными. — Открой рот, — предлагает он и подносит к моим губам бутылку. Холодная вода кажется невероятно вкусной. Делаю несколько жадных глотков. Пара капель скатываются по моей шее к вороту футболки. Калинаев чуть склоняет голову, внимательно наблюдая за мной. И конечно, не дает напиться, зато проводит пальцами по моему подбородку, стирая влагу. Потом мозолистыми пальцами трогает край раны на щеке, заставляя меня поморщиться. — Тебе удивительно идет кровь на ебале. — Нравлюсь? — интересуюсь я, все еще держась в рамках того, что не прочь с ним переспать. Главное, уговорить самого себя, что это не будет изнасилованием. Мне и так проблем с башкой хватает, очередная травма ни к чему. — Сам знаешь, — Калинаев устало вздыхает, прикрыв глаза и поглаживая меня по колену. В этот момент он выглядит почти адекватным. Делает несколько глотков из бутылки. — Вот неужели сложно тебе было остаться со мной? Почему все меня бросают? Представляю, как, взяв бутылку за горлышко, разбиваю ее и всаживаю «розочку» ему в горло. А он захлебывается пузырящейся кровью. Милая картинка, созданная воображением, позволяет справиться с удушающей волной гнева от его слов. Гнилая логика обвинения жертвы. «Если бы ты меня любил, я бы тебя не похитил». Ага, верю. — Кто все-то? — в моем голосе лишь усталость. — Да бывшая жена моя еще… Рита, — странно, что Калинаев сам заговорил о ней тогда, когда у меня появилась интересная информация. Что ж, другой шанс обсудить эту тему вряд ли представится. — И почему тогда я, а не она? — подпускаю в голос наигранной обиды. Понимаю, что затеял довольно опасную игру, но когда меня это останавливало? — В каком это смысле? — Калинаев решительно делает несколько больших глотков и ставит пустую бутылку по другую сторону от себя. — Ну я тут подумал… Затащить слабую девушку в машину куда легче, чем меня… — предполагаю я, пытаясь развести его на эмоции. — И? Говори прямо. Бесит, когда умничать начинаешь, — Калинаев каменеет и крепко сжимает челюсти. — Я ведь не первый человек, которого ты похитил? — Что за чушь… — вдруг, встретив мой взгляд, он осекается и качает головой. Тихо хмыкает. — Вот сука. Да ты ведь все знаешь, по глазам вижу. Значит, догадался по новостям все-таки? Вообще-то, мне рассказал его брат, но какая разница. — Знаю что? — хлопаю глазами я. Эх, такой спектакль пропадает. Был бы у меня диктофон, хоть старался бы не зря. Он вскакивает с места и нервно ходит туда-сюда. Мечется, словно зверь в клетке. — Это к лучшему, — вдруг решает Калинаев, останавливаясь. — Я заебался все таскать в себе. А ты все равно никому не сможешь рассказать. Звучит маньячно, и я замираю, скованный осознанием того, какое он чудовище. — Это ведь не специально вышло, — с неожиданной мягкостью начинает он, в очередной раз поменяв настрой. — Просто в одно утро она… уже не дышала. Несмотря на то, что для меня его откровения не в новинку, мне жутко от его признания. Раньше казалось, что подобные страшные вещи происходят только в криминальных хрониках. С кем-то другим. — Как так получилось? — упавшим голосом спрашиваю я. Мне нужна информация, чем подробнее, тем лучше. — Да все из-за тебя! — взрывается Калинаев. — Ты меня бросил тогда, летом, и я психанул. Позвал ее забрать кое-какие вещи и ебнул по голове как следует. Потом долго держал ее в мамкиной спальне, та как раз померла недавно… Значит, полгода назад. Полгода кромешного ада для ни в чем не повинной девушки, закончившиеся ее смертью. — Она херово себя вела, знаешь ли, — задумавшись, добавляет Калинаев. — Выла, орала, хорошо хоть, что соседям насрать было. Успокоилась только когда этот… хахаль ее появился… «Появился» он явно не по своей воле. — Я, кстати, химией тогда заинтересовался с твоей подачи. Ты вечно пиздишь про важность химзащиты и ожоги с отравлениями… Я захотел проверить, действительно ли это так страшно. Плеснул ему кислотой в лицо. Ну, в качестве эксперимента. Было забавно, — в его голосе ни следа раскаяния. Да что там — малейшей рефлексии нет. Вместо сочувствия к другим людям у него большое необъятное «нихуя». — Потом пробовал его тело растворить. Но это чот не получилось. А Рита стала совсем невыносимой… В общем, я сорвался разок, а она… — он замолкает, на сей раз демонстрируя хоть немного сожаления. Не понравилось, что игрушка сломалась? Он закрывает лицо руками и сползает по стене. На сей раз чуть дальше от меня, так что приходится подвинуться, чтобы разобрать невнятный поток слов. От любых моих движений браслеты наручников впиваются в запястья. Красные натертые следы будто жжет огнем. — Они же не найдут меня. Менты тупые, и вообще об этом доме никто не знает… — бормочет Калинаев. Ну-ну, успокаивай себя. — Все еще может быть нормально, — рассудительно говорю я. — Если ты меня отпустишь… Я никому не скажу о тебе, честно. Не пойду в полицию. Только открой эти наручники, и я сделаю все, чтобы ты сгнил в тюрьме, тварь. — Я, по-твоему, идиот? Да и не получится у тебя все замять. Твоя подружка Лафер уже о многом догадалась, — он злобно фыркает. — Жаль, не успела тебя предупредить. Выходит, два изуродованных трупа в заброшке — стопроцентно дело рук Калинаева. И если я все правильно понял, то мои друзья тоже в курсе этого обстоятельства. Надежда вспыхивает в груди обжигающим пламенем, на мгновение перебивая дыхание. Видимо, мне не удается спрятать собственные эмоции, поскольку Калинаев грубо берет воротник моей футболки в кулак. — Ты тут не радуйся. Чем больше они знают, тем больше вероятность, что я за ними приду. — Не надо, — вырывается у меня неосознанно. — Правильно. Если будешь послушным, то оставлю их в покое. Возможно, мы даже поладим, правда? Он кладет ладонь на мое колено и ведет по внутренней части бедра. Как у него вообще встает при таких обстоятельствах? Калинаев без церемоний приподнимает мой подбородок и целует с грубой страстью. После секундной внутренней борьбы все же решаю не сопротивляться и отвечаю. Он довольно хмыкает и лезет мне под футболку, явно показывая серьезность намерений. Поцелуй становится жадным, несдержанным. Мои скованные руки и лязг наручников здорово мешают, так что даже Калинаев раздраженно вздыхает. Мой шанс. Я абсолютно не возбужден, и это совсем некстати. Приходится прибегнуть к экстренным мерам. Представляю Свята, хотя усиленно запрещал себе о нем думать, чтобы не ебнуться от тоски. Как он кладет голову на мою грудь, прижимаясь ко мне обнаженным телом. Как влюбленность туманит его зрачки, когда он на меня смотрит. Как ощущение безопасности накрывает меня рядом с ним словно теплое одеяло. — Я всегда знал, что ты та еще шлюха, похлеще многих девок, — в голосе Калинаева звучит восхищение, он тяжело дышит после поцелуя. — За такое могу еще раз в лицо плюнуть, — я не пускаю в голос и толику той злости, что испытываю, и Калинаев принимает выпад за кокетливую дерзость. Довольно неприятно лапает меня везде, и охвативший меня жар чуть утихает. — Да сними ты эти гребаные наручники. — А ты не сбежишь? — Калинаев, кажется, всерьез рассматривает вариант выполнить мою просьбу, и я делаю вид, что ничего уже не соображаю от желания. — Неудобно, правда, — быстро облизываю губы. — Я никуда не денусь. Просто… хочу тебя. Если бы у меня не было столько восхитительных воспоминаний о близости со Святом, то не думаю, что вышло бы обмануть Калинаева. Холод, боль и стресс здорово мешают расслабиться. Но наконец вижу ключ, вынутый из кармана джинсов, и со щелчком наручники раскрываются. Никогда не думал, что буду чуть ли не до слез радоваться тому, что могу свободно шевелить руками. Мои запястья тут же хватает Калинаев, видимо, все же беспокоясь, что я ему сейчас врежу. Целую его, пытаясь показать, что он может мне доверять. Постепенно он расслабляется и тянет меня к себе за бедра. Был бы он чуть умнее, понял бы, что мое сердце так частит вовсе не от возбуждения. Перестаю выгадывать подходящий момент и бью ему коленом по яйцам. Не обращая внимания на болезненный вой, выбираюсь из-под него, вскакиваю и несусь к двери. В которую тут же влетаю носом, потому что Калинаев со всей силы бьет меня по затылку. Хруст и дикая боль. Дверь приоткрывается и мельком я вижу коридор и то, что замка нет, есть только обычный металлический крючок. У меня нет ни секунды, чтобы дать сдачи. От удара я дезориентирован, и этого хватает Калинаеву, чтобы повалить меня на пол. — Сука, какой же ты еблан! Значит, не хочешь по-хорошему? — в бешенстве рычит он. Бьет меня ногами по животу безо всякой жалости. Стараюсь защитить лицо, и так мокрое от крови. Мир заливает алым, и внезапно боль уходит, словно отделенная от меня толщей воды. Комната преображается. Количество черточек на стенах увеличивается в несколько раз, а за окном виднеются кроны деревьев с пышной зеленой листвой. На улице блядское лето, а я еще тут, абсолютно обессиленный. Отражение в дверце шкафа выглядит сильно истощенным и осунувшимся. Перебитый нос криво сросся, а одежда стала напоминать лохмотья. На контрасте с первыми днями плена, полными отчаянной борьбы, сейчас меня полностью поглотила апатия. Дни сменяются месяцами, меня наверняка уже сочли мертвым и перестали искать… — Да хватит киснуть, — мое отражение встряхивается, живо блеснув глазами. Снова вижу себя прежним, только с разбитым в кровь ебалом. — Неплохая попытка сбежать, но нужно было лучше продумывать детали. — Ты не сможешь выбраться сам, он слишком сильный, — грустно говорит появившийся Антон, садясь ближе ко мне. Мои травмы на нем выглядят еще страшнее. — Если бы кто-нибудь за нами пришел… — Ага, мечтай, малолетка, — резонно возражает монстр, осклабившись. — Тебе придется рассчитывать только на себя. — Подождите, а с каких пор вы мне помогаете? — хрипло спрашиваю я. — Умирать-то никому не хочется, — фыркает мое отражение, задирая сломанный нос. — Так что давай, набирайся сил и снова в бой. Даже не думай сдаваться. — Или не зли его и попробуй найти помощь, — предлагает Антон. — А можно мне немного моральной поддержки… но не от вас? — немного застенчиво спрашиваю я, хотя казалось бы, это мое сознание и мне решать. Сразу же вижу рядом Свята. Он сидит, прислонившись затылком к стене, и немного печально смотрит на меня. Это тот образ, который я запомнил — мягкий свитер, торчащая из-под него рубашка, кудри в легком беспорядке. — Заюша! — обе мои ипостаси тоже безумно ему рады. — Свалите, — на удивление у меня получается отослать их взмахом руки. Возможно, этим положил начало очередному внутреннему конфликту, но сейчас мне без разницы. Я виделся со своим парнем невероятно давно, еще до попытки Кира суициднуться. — Я так соскучился, не представляешь, — шепчу я, не в силах отвести от него взгляд. Дотронуться не решаюсь, кто знает, может, иллюзия тут же развеется, и я останусь ни с чем. — Представляю, Котан, — он устало улыбается. — Как ты? — Не вывожу, — усмехаюсь. — Если вдруг я тебя вижу в последний раз, то… — Тшш, никаких последних разов. У тебя есть все шансы сбежать отсюда. — Что-то не похоже. — Ну давай подумаем. Если Калинаев снова начнет тебе угрожать, не слушай, ты ведь умеешь абстрагироваться от ненужной информации. Убивать тебя он тоже не планирует, ведь тогда не с кем будет развлекаться. А способ выбраться найдешь. Ты ведь знаешь, как открывать наручники без ключа, верно? — он подмигивает. Мы переглядываемся, и, едва потеряв надежду, я тут же обретаю ее вновь. Ах, если бы достижение цели зависело только от упорства! Снова и снова расшибаться о стену я не боюсь, был бы от этого толк. — Я хотел тебе сказать… — в порыве чувств тянусь, чтобы прикоснуться к нему, но он тут же исчезает. — Черт! Впервые в жизни я расстроен окончанием приступа. А тут еще и голова взрывается от боли. Липкая кровь стягивает лицо, а синяки по всему телу неприятно тянет. Калинаев злобно смотрит на меня сверху, потирая покрасневшие костяшки. Наручники снова занимают место на моих запястьях. — Чтоб я еще хоть раз тебе поверил… — бросает он. — Чего ты борешься, придурок? Все равно же сломаю и будет больнее. — Риту ты убил, хоть она тебя и слушалась, — мой голос звучит гнусаво. — Смотри-ка, огрызается… Ты, кстати, мне напомнил кое о чем, — он без церемоний берет мою руку и снова прикладывает палец к сенсору телефона. Потом быстро набирает что-то и ухмыляется. — Что ты делаешь? — не выдерживаю я. — Назначаю свидание твоему парню. А будешь плохо себя вести, я после него еще Алексеева сюда притащу. И он пожалеет, что с первого раза у него сдохнуть не получилось. Сердце колет, и я вспоминаю слова Свята. Абстрагироваться. Не слушать. Сосредотачиваюсь на тиканьи часов где-то поблизости. Прикрываю глаза. Калинаев довольно болезненно пихает меня ногой в бок. — Скажешь что-нибудь? — не получив ответа, он раздраженно цокает. — И перед кем я распинаюсь. Из-за этой дурацкой болезни он временами как коматозник. И снова он не понимает, что я не в приступе. Удачно. Калинаев скоро сваливает, потеряв интерес из-за отсутствия эмоционального отклика. Надеюсь, что причина в этом, а не в том, что Свят согласился на встречу. Усилием воли заставляю себя не переживать за него. Это ни к чему не приведет. Святу обязательно хватит ума не попасться, и точка. Прислушиваюсь к звукам в доме. Калинаев обращается к своему брату, но слов мне не разобрать. Вот ведь повезло их родителям — один сын прикован к коляске и толком не разговаривает, а второй похищает и убивает людей. Жду еще какое-то время, от скуки рассматривая трещины в потолке и ища среди них различные фигуры. Разливающаяся по всему телу боль здорово досаждает и мешает отрешиться от ситуации. Наконец Калинаев выходит на улицу и, судя по звуку заводящегося мотора, уезжает. Ну же. Раздражаюсь от того, как мне тяжело дышать. Наконец, шорох шин нерешительно приближается. Мне хочется высказать свое недовольство его неторопливостью, но вовремя вспоминаю, что не стоит. Едва ли в этом мире есть участь хуже, чем полностью зависеть от своего брата-маньяка, будучи инвалидом. — Ты можешь открыть дверь? — тихо спрашиваю я. Теперь-то я знаю, что она заперта не на ключ. Он возится с крючком, который должен выниматься одним движением, а я тем временем вспоминаю все, что знаю о ДЦП. Кажется… сигналы от мозга не доходят до частей тела или что-то вроде того. Дверь распахивается, и я наконец его вижу. Странная неестественная улыбка, растрепанные тусклые волосы, нервно сжимающиеся пальцы. Чувствую желание отодвинуться и корю себя за инстинктивную реакцию. Как любитель хорроров я, конечно, слышал об эффекте зловещей долины. Когда кто-то выглядит, как человек, но не совсем, это вызывает отторжение. — Привет, — стараюсь сохранять максимальное спокойствие, ведь тоже могу его напугать своим разбитым лицом. Он что-то говорит, но это жутко звучащий набор гласных, похожий на рев раненого животного, так что мне приходится признаться: — Я не понимаю. Он вздыхает все с той же неестественной улыбкой, показывающей неровно растущие зубы на верхней челюсти. Достает телефон и начинает печатать. Показывает мне. — Нет, не нужно мне кровь останавливать. Послушай, ты бы мне очень помог, если бы открыл наручники. Я объясню как, только нужна скрепка или шпилька какая-нибудь, сможешь найти? Очень стараюсь не пускать в голос панику, ведь Калинаев может вернуться в любой момент. Он мнется, дергает руками. Черт, будет сложнее, чем я рассчитывал. «Ты узнал, что случилось с Ритой?» — печатает он. Это было его прошлой просьбой. Я так понял, что Калинаев едва ли не трахал свою предыдущую жертву при брате, и у того развилось острое чувство жалости к ней. — Она погибла, мне очень жаль. Он кивает и вдруг начинает всхлипывать и капать слезами на свои спрятанные под клетчатым пледом колени. Бля-я-ять. — Слава, успокойся, — приходится назвать его по имени, которого я избегал из-за четкой ассоциации со Святом. Он, конечно же, продолжает плакать. Я вообще не мастер утешать, а уж тем более в такой экстремальной ситуации. — Черт, да соберись ты! Твой долбанутый братец и меня убьет, если не поторопимся. Обещаю, когда все закончится, я помогу тебе. Добьюсь, чтобы тебя отправили к родственникам, по которым ты так скучаешь. Или что угодно еще. Только сейчас открой гребаные наручники. Он испуганно пялится на меня влажными широко раскрытыми глазами. Ну молодец, Антон, кричать на инвалида — самое оно. У него и так психика не в порядке после выкрутасов Калинаева. — Прости, если я резк… — он разворачивает коляску и покидает комнату. К счастью, только за тем, чтобы вернуться с зажатой в пальцах скрепкой. Дальше минуты тянутся со скоростью улитки. Я уже начинаю хрипеть, устав объяснять. Его руки не слушаются, мои нервы медленно сдают. Пока наконец я не слышу щелчок, обозначающий мою свободу. — Спасибо, — сорванным голосом шепчу я и хлопаю его по руке, едва сдерживаясь, чтобы не обнять. — Спасибо-спасибо-спасибо. Судя по радостному оскалу, Слава тоже доволен своими успехами во вскрытии замков. Пытаюсь встать, думая, что все наконец позади, но не тут-то было. Все тело ноет, у меня темнеет в глазах от резкой боли в животе. Надеюсь, что не так ощущается внутреннее кровотечение. С трудом поднимаюсь, опираясь о стену. Кажется, амбициозный план по тому, как я дойду до города хоть пешком, только бы выбраться отсюда, оказывается несостоятельным. Медленно хромаю прочь из комнаты, Слава катится рядом и показывает мне дорогу куда-то. Оказывается, в ванную, явно переделанную из жилой комнаты. Тут еще холоднее из-за отсутствия батареи, но я уже не замечаю этого. Треснутое зеркало, кривобокая раковина, унитаз, обычная ванна и еще одна, только не подключенная к коммуникациям. Рядом выставлены банки с химическими реактивами знакомой фирмы. На каких-то маркировка склада, а на одной моим собственным почерком с помощью черного маркера выведена внутренняя партия. Ах вот, значит, что. Ванна, судя по всему, уготована мне, когда я сдохну от любящего ухода. Открываю кран и умываюсь, шипя от боли. Нос пульсирует, щеку печет. Глотаю воду с мерзким ржавым привкусом, ничуть не смущаясь этого. И тут слышу шум подъезжающей машины. Адреналин бьет мне в голову, и я инстинктивно захлопываю дверь и закрываю ее на щеколду. Встретиться с Калинаевым напрямую я явно не готов. Слава что-то говорит по ту сторону, может, просит открыть, но ничего подобного я делать не собираюсь. Озираюсь в поисках средств самообороны, а также поглядываю на окно. Оно присутствует и даже нормальных размеров. Я могу вылезти и сбежать. Без обуви и раненый, но могу. Прикрываю глаза и считаю удары сердца, которое бьется где-то в горле. Как поступить? Смотрю на банки с реактивами, и меня пробирает злость. Ну нет уж, сука, никуда я не побегу. Глаза моего отражения вспыхивают мстительным огнем, а губы искажает знакомая улыбка. С этого моего решения все события происходят невероятно быстро. Калинаев проходит в прихожую. Других шагов не слышно, так что с облегчением понимаю, что он вернулся один. Я обшариваю шкафчики в поисках защиты для рук и нахожу плотные резиновые перчатки. Калинаев неразборчиво спрашивает что-то у Славы. Тот мычит. Я не могу открыть реактив в перчатках, чертыхаюсь, и стягиваю одну, чтобы сломать пластиковую заглушку на крышке. — В смысле не ходить туда? — гремит голос Калинаева совсем рядом. Он бросается мимо ванной в мою комнату и, конечно же, находит ее пустой. Я открываю кран и заливаю воду в щелочь. Да, так нельзя ни по какой технике безопасности. Банка быстро нагревается, хотя растворение только-только началось. Есть только один шанс не облажаться. — Антон, блять! — Калинаев грубо пихает дверь в ванную плечом, и она жалобно скрипит. — Тебе пиздец, я так тебя выебу, что… Открываю дверь, и без того лихорадочный темп происходящего разгоняется только сильнее. Хватаю нагревшуюся банку, едва выдерживая жар, и выплескиваю ему в лицо. Калинаев хватает меня, и старый кошмар воплощается в жизнь — лицо стекает с его черепа, пузырится уродливыми волдырями, а руки железной хваткой смыкаются на моих плечах. — Не верь! Бежим, бежим! — кричит Антон, протягивая ко мне бесплотную руку, и помогает совладать с приступом. Протискиваюсь мимо Калинаева, не глядя, хватаю чьи-то ботинки, и следую за мальчишкой, который тут же пропадает за высоченным забором, сложенным из гигантских человеческих пальцев с гниющими крошащимися ногтями. Жмурюсь до боли, пытаясь прогнать галлюцинацию. Несусь вперед, несмотря на ощущение будто мои органы держатся внутри на честном слове. И только потом слышу из дома вопль, от которого даже вороны вспархивают с насиженных мест. Снег сверкает, словно посыпанный алмазной крошкой. Сегодня солнечно, а я даже не заметил. Черные ветки-плети стегают меня по лицу, провожая, когда я выскакиваю за ворота. Дорога угадывается только благодаря следу от автомобильных шин. Долго не останавливаюсь, пока ноги не начинают отказывать. Оперевшись на дерево, неуклюже влезаю в ботинки и снова быстро иду. Куда глаза глядят. Возвращения в тот дом я не выдержу, поэтому просто выжимаю из себя максимум. Если Калинаев меня догонит, то я, наверное… Мысли путаются. Дорога сворачивает и становится шире. Никаких признаков жилых домов. Надо искать, надо попросить помощи. Толку, что я когда-то запоминал номера, сейчас в голове пусто. И вдруг я понимаю. Что-то прямоугольное у меня в кармане. Второй телефон. Хочется плакать от облегчения. Вцепляюсь в березу, потому что не могу стоять ровно, и разблокирую его. Связь есть, хоть и слабая. Давай же, давай, соединяйся. — Что тебе надо, тварь? Раздумал приезжать? — по щекам начинают катиться слезы, когда я слышу знакомый голос. Сердце вот-вот разорвется фейерверком кровавых ошметков от того, что я чувствую. — Заюш… — едва выговариваю дрожащими губами. — О Господи. Никит, это Антон, — голос Свята срывается, когда он окликает Заморина. — Где ты, можешь описать? Шмыгаю носом, оглядываюсь. Зимний лес, голые деревья, припорошенные снегом. Ну же, хоть что-то! — Тут… дом… в области, наверное. Я рядом, на... дороге около поваленной березы. Ожидаю того, что Свят — или хотя бы Заморин — скажет, что я совсем офигел и под такое описание все что угодно подходит, но слышу успокаивающее: — Мы уже рядом, держись там. Главное, никуда не уходи, — обессиленно сползаю по дереву в снег. Спасаться больше не надо. Конец пути.

***

С трудом выплываю из серой полуяви в реальность от того, что меня бьют по щекам. — Еще пять минут. — Не смешно ни разу, Котан! Очнись же, ну! Медленно прихожу в себя. Слепящее солнце золотит волосы Свята, а мое воображение рисует над его головой что-то вроде нимба. — Я умер, да? — Попробуй только, — строго говорит он. — Давай, хватайся за мою шею, донесу тебя до машины. — Я и сам могу, — полубессознательно спорю я. — Да что ты? — улыбается Свят. — Ну вставай тогда. С усилием пытаюсь подняться, но тут же валюсь обратно на снег. Ухмыляюсь. — Заюш, это так романтично, что ты меня спасаешь. Как будто принц и спящая красавица. — Скорее уж Кай и Герда. Со злобным троллем ты справился самостоятельно, осталось только тебя отогреть, — Свят пытается шутить, чтобы не пугать меня, но я вижу, как он мрачнеет, разглядывая мои травмы. Обнимаю его за шею, позволяя подхватить себя под колени. Снова закрываю глаза, от тепла его тела меня тут же размазывает. Даже не замечаю, насколько долго мы идем. Просыпаюсь в очередной раз от возгласов вокруг меня. Я лежу на заднем сидении автомобиля, и то, что происходит на улице, мне не видно. — Нет, — слышу кучу эмоций в голосе Свята. Только приоткрывшаяся над моей головой дверца машины захлопывается опять. — Я не шучу, блять. Только сунься к Антону, и я тебе все зубы повыбиваю. — А сил хватит? — смутно знакомый голос, не могу определить, чей. — Давайте только без мордобоя, — вмешивается Заморин. — Мы поедем тогда, а ты останешься ждать наряд? Резкий приступ тошноты заставляет меня закашляться. Только сейчас на меня наваливается осознание того, что я сделал. Наряд. Уголовка. Я, возможно, нанес другому человеку пиздец какие сильные увечья. Кашляю, давясь слюной. Удушливая волна тревоги прокатывается по моему телу, норовя забросить в безумие. — Тише-тише, — Свят внезапно оказывается рядом и поддерживает меня за плечи. Я сиплю, пытаясь что-то сказать. — Дыши, хорошо? Киваю. — Джонни дал мне таблетку, чтобы помочь, ну, с приступами…. чтобы ты мог поспать. Хочешь принять? Снова киваю. Он копается в кармане и достает крошечный гриппер с одной единственной белой капсулой. Послушно проглатываю ее и глотаю холодную воду из бутылки. Свят обнимает меня, позволяя прижаться к его груди и ощутить себя в безопасности. И меня снова быстро вырубает.

***

Одуряющий запах полевых цветов. Стрекот насекомых. Плеск реки. Жаркий летний день. Сразу понимаю, что это не обычный сон. Будто контрастность выкручена на максимум. Небесно-синий и насыщенный зеленый в ярком солнечном свете. Я сижу на деревянных мостках, свесив ноги в закатанных до колена джинсах. Подошвы чуть касаются поверхности воды, которая приятно охлаждает в такое пекло. Наклоняюсь вперед и с интересом изучаю свое отражение. Белая футболка, каштановые волосы и совсем мальчишеское лицо. Я явно младше себя настоящего. Ощущение легкости во всем теле невыносимо прекрасное. Ухмыляюсь, и мое отражение ухмыляется в ответ. — Ты опоздал, — говорю я, услышав, как на доски позади меня ступают чьи-то босые ноги. — Прости, мама попросила в огороде помочь, — оглядываюсь на Свята. Он выглядит совсем юным и тонким как тростинка, дунешь — переломится. Хлопаю ладонью по месту рядом с собой. Подростковое либидо дает о себе знать — едва он оказывается поблизости, мои мысли текут совсем не в то русло, что до этого. — Свят, а ты целовался когда-нибудь? — спрашиваю я. Он смущенно опускает глаза и краснеет. — Ты же знаешь, что нет, — тихо отвечает он и поднимает голову. Наши лица близко, мой взгляд сползает на его приоткрытые розовые губы. Ладони потеют, и я растираю их о свои бедра. — Хочешь искупаться? — предлагаю я, хотя прекрасно понимаю, что мог бы спросить о другом и Свят бы мне не отказал. Но это позже. — Переодеться не во что. — Да забей, на солнце обсохнем, — заявляю я и стягиваю футболку, а затем джинсы. Свят следует моему примеру. Черт, несмотря на то, что он очень тощий, все равно привлекательный. Еще эти родинки, гладкая, чуть загорелая кожа. Едва заметная дорожка тонких светлых волос, исчезающая под его плавками. Прыгаю в воду прямо с причала, поднимая тонну брызг. Погружаюсь с головой и тут же выныриваю, встряхнув мокрой головой. Ощущение свежести и дурного радостного волнения захватывает. Брызгаю водой в сторону Свята. Он усмехается моей ребячливости и прыгает следом. Мы долго плаваем вместе, я хватаю его за ноги под водой, он в отместку пытается меня утопить. В какой-то момент мы задыхаемся от хохота, а потом вдруг замолкаем, потому что он почти висит на мне, держась за плечи. И прежде чем он успевает отстраниться, я мягко провожу рукой по его боку, пересчитывая выпирающие ребра. — Знаешь… я мог бы тебя научить. С секунду он соображает, о чем я, а потом краснеет. — Ну ты и придурок, — бросает Свят и с головой ныряет в поцелуй. Торопится. Стукается носом о мой. Досадливо моргает мокрыми ресницами. — Сам придурок, — хмыкаю я. — Смотри, как надо. Медленно целую его. Без языка, практически невинно. Свят цепляется за меня, довольно ловко обвивает ногами мою поясницу. Кладу руки ему на бедра и одобрительно хмыкаю. В воде его тело практически невесомое, и поза очень комфортная. Мягко раздвигаю языком его губы, и он несмело приоткрывает рот. Только в подростковом возрасте чувства могут быть такими пронзительными. Головокружительное ощущение тепла разливается по моему телу, концентрируясь внизу живота. Даже не помню, как мы выбрались на берег и рухнули на траву, безжалостно приминая цветы. Бабочки неистово бьются крыльями внутри меня, норовя поубивать друг друга. Возбуждение становится нестерпимым, и мне кажется, что я просто сдохну, если не сделаю с этим что-нибудь. Горячо выдыхаю в его шею, что покрывается мурашками. — М-можешь прикоснуться ко мне? — прошу я, практически не осознавая. У него тоже стоит, и лучше не вспоминать, как этот гребаный длинный член раз за разом проникает в меня. Как Свят любит держать меня за руки, пока трахает сзади, или как приятна тяжесть его тела, когда мы лицом к лицу. — Боже, Антон, — Свят тихо стонет, когда оттягивает резинку моих боксеров и берет в руку каменно-твердый член. Его пальцы с аккуратно подстриженными ногтями скользят по стволу, большой растирает смазку по головке. — Я правильно делаю? Ох уж этот невинный тон и взгляд олененка в свете фар. Мне хочется повалить его на траву и заставить кричать и задыхаться. Выполняю оба пункта. Он ойкает, когда я прижимаю его к земле и стягиваю мокрые плавки до колен. Свят даже не пытается прикрыться, он дразняще проводит пальцами по своей груди и касается основания напряженного члена. Естественно, я тут же ложусь на него сверху. Тремся друг об друга, жадно целуемся, забыв о каких-либо приличиях. Я вздрагиваю и кончаю первым, заливая его живот своей спермой. Свят спустя несколько секунд следует за мной. Его щеки красные и горячие, он практически скулит от удовольствия, пока я ласкаю его одной рукой, второй удерживая дрожащие бедра. — Господи, я весь грязный, — смеется он и нежно чмокает меня в губы. — Как-то мы быстро перешли от поцелуев, ну… к этому. — Ой, будто ты не хотел. — Да я давно по тебе сохну, — признается он. — Только нельзя же, сам знаешь… — Кто нам запретит? — меня ведет от глупой нежности. Мы снова заходим в воду, уже абсолютно обнаженные, и обнимаемся там. Солнце неторопливо клонится к закату. Лениво, но так щемяще сладко целую Свята, и вдруг замечаю боковым зрением движение. Светловолосая девчонка в голубом платье в цветочек смотрит на нас с причала. Замечаю ужас в ее глазах и дрожащие губы, прежде чем она резко разворачивается, взмахнув длинной юбкой, и убегает. — Наташа! — окликает ее Свят. — Вот черт! Черт! Нам надо скорее возвращаться. — Да постой, — мне так не хочется отпускать его. — Она же сейчас всему поселку растреплет! — в голосе Свята пробивается нешуточный страх. Он частит, проглатывая слоги. — Меня дома убьют! Я хочу возразить, но лишь хлопаю ртом, осознав кое-что. Подростковый возраст — это не только свобода от травм и беззаботность, но еще и зависимость от родителей. Я больше не могу сказать ему, что мы живем сами по себе и в другом городе. — Нам лучше вернуться по отдельности. — Нет, я с тобой хочу пойти, — он поспешно натягивает одежду на влажное тело и не смотрит на меня. — Свят! — Да что? Вот какого хуя ты ко мне полез? Тебе-то все равно, а меня теперь навсегда закроют дома или в психушку отправят! — импульсивно бросает он, прежде чем уйти. Багровый закат расцвечивает все мистическим красным. Одеваюсь и следую за ним по единственной прямой дороге прочь от берега. Провожу ладонью по колышущимся на ветру травинкам, достающим мне до бедра. Они чуть щекочутся. Поля, усыпанные синими цветами, простираются насколько хватает глаз. Прихожу в поселок, когда уже смеркается. Во многих домах горят огни, но дом Свята, стоящий прямо у леса, кажется тихим и пустым. Зловещим. Отпираю ворота и сразу же слышу угрожающее рычание собак, отгороженных от меня сеткой. Странно. Нигде не заперто. Полный жизни дом, каким я его запомнил, будто открыл свою обратную сторону. Пораженно вздыхаю, увидев, что летняя кухня заставлена горящими свечами, разгоняющими тьму. Они ведут меня через прихожую к столу, за которым сидит Свят. Неясные тени играют на его окровавленном лице. — Что за хрень происходит? — без обиняков спрашиваю я. — Ты ведь и сам знаешь, — отстраненно отвечает Свят, на мгновение опустив покрасневшие глаза. — У наших отношений нет будущего. — С каких это пор? — Ну сам подумай. Мои родители этого не допустят. Я еще несовершеннолетний и… Я не в силах вести этот диалог и опровергать аргументы, которые в реальности не имеют веса. — На самом деле ты старше, — спорю я, ломая всю концепцию происходящего. — И мы можем жить вместе, подальше отсюда, ни от кого не зависеть. — Нет. Когда я старше, ты уже болен на всю голову, — безжалостно возражает Свят, ничуть не удивившись резкой смене парадигмы. Кровь льется из его глаз, пачкает белоснежный ворот рубашки, поверх которой надета цепочка с крестом. — Раньше тебя это не смущало. — Раньше, — мрачно хмыкает он. — Как думаешь, почему ты никогда не видел меня во время своих галлюцинаций? — Потому что… я успокаиваюсь рядом с тобой… ты прекращаешь приступы. — Прекращал. Больше нет, — бросает он и мило улыбается. Со всех сторон его обступают черти с острыми рогами и как по команде бросаются на меня.

***

Резко выныриваю из сна, грудь саднит, конечности ватные и тяжелые. Оглядываюсь в полутьме. Я в коммуналке Свята. Он сам сидит на полу, рядом с диваном и, неестественно откинув голову назад, спит, положив одну руку рядом с моей. Должно быть, его вырубило от усталости, потому что никому не может быть удобно так лежать. Стоит мне чуть пошевелиться, он вскакивает, протирая глаза. — Т-ты правда очнулся? — интересно, что я вытворял до этого? — Ага, — тихо говорю я. У меня столько вопросов, но не успеваю их задать. Он тут же бросается мне на шею, заключая в крепкие объятия. После всех ужасов, крови, криков и боли его руки вокруг моего тела ощущаются слишком приятно. Как глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Как свобода после заточения. Как… И если даже это только на миг. За такие моменты умирают.