Ничего святого (кроме твоего имени)

Где-то за полгода до Х Мы за полторы тысячи километров от дома. Несмотря на конец августа, здесь довольно прохладно. Северная погода куда суровее привычного пасмурного непонятно чего. В один день может быть и туман, и солнце, и ураган с дождем и градом. Сейчас ясно, но ветрено. Особенно на море. Профиль Кира на фоне серовато-стальных волн безупречен что на экране моего телефона, что в жизни. Местность подходит его типу внешности. Такая холодная и безжалостно красивая. — Что там получилось? — он заглядывает мне через плечо и придирчиво склоняет голову. — Сойдет. — Может, пообедаем и сходим на кладбище кораблей? — предлагаю я, и он кивает. Мы устраиваемся на большом камне и делим между собой нехитрые пожитки — пачку крабовых палочек и пару пирожков с картошкой. Больше купить в деревне решительно нечего. Кир задумчиво жует, глядя на простирающееся до самого горизонта море. Ветер треплет наши волосы и одежду. Тусклые пряди летают возле моего лица, игнорируя попытки заправить их за уши. Красная краска давно выцвела, и мне стало лень ее обновлять. — Какая тут тоска. Мне нравится, — говорит Кир негромко. Шум бушующих волн мешает слышать друг друга, так что придвигаюсь ближе. — Давай останемся, — предлагаю я в шутку. — Ты бы все бросил? Даже свою любимую работу и парня? — Если ты про Калинаева, то я сто раз тебе уже говорил… — А я объяснял, почему так реагирую. Он может быть опасен. — Да успокойся, мы не вместе, — неохотно признаю я. Да-да, Кир был прав, а я просто творю херню в бессмысленных попытках заменить его. — И ты молчал? — взвивается он. — Я же переживаю! Почему вы расстались? — Мы вообще-то в отпуске, — напоминаю я. — Только вчера приехали. Может, не будешь меня мучить разговорами про Калинаева? Судя по выражению лица Кира, мучить он меня все же собирается. Такое уж у него жизненное стремление.

***

— Давай, хлопни еще раз, — ядовито бросаю я, презрительно глядя на только что вошедшего Калинаева. Ненавижу демонстративные маскулинные жесты. Он тут же выполняет указание, и с потолка сыпется штукатурка. Его жутковатая квартира с бабкиным ремонтом — не то место, где стоит показывать характер. В следующий раз и потолок может рухнуть. — Это был сарказм, идиот. — Ты собрался? — цедит сквозь зубы он. — Давно, — одергиваю на себе футболку, которая ему так не понравилась. — Переоденься, блять. Чего ты мне мозги ебешь, Рокотов? Просто согласись со мной и все. Набираю воздуха в грудь, готовясь отстаивать свою точку зрения. И залипаю взглядом на отстающих от стены обоях за его плечом. Вся эта разруха, заваленные хламом антресоли, пыльные книги, которые не читают, и вещи, которые не носят. Но всегда они остаются «еще на год», потому что вдруг кому-то понадобятся. Я не для того при первой же возможности свалил из родного Мухосранска, чтобы снова зависнуть в похожей обстановке. И вообще зачем что-то доказывать Калинаеву? Я не счастлив, издерган и эмоционально выжат. И еще должен тратить энергию на то, чтобы бороться с его тупыми запретами. Дело не в футболке. Дело в том, что излишний контроль убивает остатки моей симпатии к нему. — Знаешь… нам лучше расстаться, — к моменту, когда я заканчиваю предложение, уверенность крепнет. Встаю и оглядываю комнату в поисках своих вещей. К счастью, их немного. Я был здесь от силы раза три. Кир наотрез отказался пускать Калинаева к нам, заявив, что я могу потрахаться в другом месте, если мне так хочется. Наш с ним конфликт тогда и то получился более продуктивным. Мы вдоволь поорали друг на друга, и я получил столь желанную дозу мстительного наслаждения от его ревности. — В каком смысле? — хмурится Калинаев, загородив своим телом проход. Удивленно пялюсь на него, запихивая фиолетовую толстовку в рюкзак. Мысленно я уже разделался с ним и перескочил к наваждению, преследующему меня уже два с лишним года — Киру. — Какой еще смысл тут может быть? — застегиваю молнию на рюкзаке и закидываю его на плечо. — Дай пройти. — Объяснись, мать твою, — Калинаев по-прежнему стоит у меня на пути. Начинаю всерьез злиться и протискиваюсь мимо него. Кажется, что я вообще не уйду отсюда, если вступлю с ним в полемику. Поэтому решительно толкаю дверь, ведущую в коридор. Его мать и брат на все лето уехали на дачу, которая у них где-то в области. Присутствие еще и его семейки я бы не выдержал. — Никуда ты не пойдешь! — Пойду, — злобно бросаю я. — И у тебя спрашивать не буду. Моя бабушка умерла, когда мне было десять, а при жизни частенько называла меня странным словом «поперешный». Это значит, что я люблю все делать поперек. Что ж, это с годами не изменилось. Задерживаюсь в прихожей, чтобы влезть в собственные кроссовки, что оказывается ошибкой. Калинаев внезапно забывает, что такое диалог и свобода выбора. Он хватает меня за обе руки да так крепко, что сходу не вырвешься. На секунду я теряюсь, но реакция, выработанная еще со школьных времен, выручает. «Протупил — проиграл». Отпихиваю его со всей силы. Мы толкаемся в тесном пространстве, только у меня тактическое преимущество — за моей спиной вешалка с кучей курток, смягчивших удар. Калинаев же наталкивается затылком на острый угол шкафа и шипит сквозь зубы. Это заставляет его ослабить хватку, чем я сразу же и пользуюсь. — Пошел нахуй, — бросаю я вместо прощания и покидаю квартиру.

***

Весь сегодняшний день занят трудоемким походом к водопаду. Слепящее солнце красит все вокруг в более теплые тона. Мы с Киром оба привычные к таким приключениям и друг к другу в качестве бессменных напарников. Встретившись с препятствием в виде мелкой, но быстрой речушки, я расшнуровываю высокие походные ботинки, чтобы перейти вброд. Вопросительно смотрю на Кира, заметив, что тот медлит. — Кхм… что-то холодно, — голос Кира немного сипит. Неудивительно — ночью была минусовая температура, а мы живем в слабо утепленном деревянном домике. — И что ты предлагаешь? — заворачиваю штанины, надеясь, что не замочу их. Мне и здоровым-то не особо хочется лезть по скользким камням в ледяную воду. — Там вон бревно какое-то лежит, может, я по нему пройти смогу, — предполагает Кир. Оно выглядит крайне ненадежным, но я жму плечами. В итоге идти без риска тут же свалиться в воду он не может и мне приходится помогать. Мои ноги то утопают в песке, то бьются о камни, но я не выпускаю руку Кира, который балансирует второй как может. Таким образом ему удается перейти, не замочив ноги. Кир хмыкает каким-то своим мыслям, наблюдая, как я снова обуваюсь. Мы продолжаем путь, который вскоре становится утомительным из-за постоянного подъема в гору под уклоном градусов в сорок пять. Если поначалу мы шли в тени деревьев, то через пару сотен метров начался открытый участок под солнцем. Моя футболка пропитывается потом, и я изнываю от жары. Кир тоже утирает лоб тыльной стороной ладони. — Еще немного и передохнем, — говорит он упрямо, не желая устраивать привал, пока мы не дойдем хотя бы до первой смотровой. Я киваю, пытаясь не тратить силы на разговоры. Черт, дыхалка подводит. Давно никуда не ездили, вот и результат. Есть что-то невыразимо приятное в том, чтобы добраться до вершины. Заморин бы наверняка сравнил чувство с тем, которое испытываешь, получив все достижения в игре. А Лафер — с идеальным сочетанием цветов в одном образе. А то, чем занимаемся мы с Киром, им обоим непонятно. Смотровая появляется неожиданно. Я спотыкаюсь о корень и отвлекаюсь на то, чтобы выругаться себе под нос. И когда поднимаю голову, Кира уже нет рядом. Между деревьями находится небольшая утоптанная площадка с одинокой выщербленной скамейкой. — Посмотри, как красиво, — Кир восхищенно глядит на пейзаж. Мягкая улыбка делает его лицо моложе, оно будто светится. Мне кажется, что здесь все проблемы будто отступают, уходят на второй план. Восхождения на гору и мои отношения с Киром странно схожи — мгновения кайфа несопоставимы с остальным временем трудностей и страданий. Так и оказывается — до водопада нас ждет еще хренова туча сложных подъемов и спусков. И мокрых камней, разумеется. Несколько привалов не особо помогают, усталость накапливается, и я напряженно думаю о том, какого черта мы не выбрали маршрут попроще. Когда мы добираемся до конечной точки, людей там, к счастью, не оказывается, и Кир целует меня первым. Кусает за губу, цепляется за ткань толстовки. Рядом никого и шумит водопад. Похоже на сказку. Доводим друг друга до невменяемого состояния. Едва даю ему перевести дыхание между поцелуями и начинаю снова. Пальцы путаются в чужих волосах, лезут под одежду. — Давай тут останемся подольше, — лихорадочный шепот, максимально искренняя просьба. Он тихо усмехается и чмокает меня в уголок губ. — Нам надо… возвращаться. Погода портится, и скоро темнеть начнет. Столько времени сюда лезли… — в этом весь Кир. Кажется, вот он, здесь, со мной, никуда не денется. Но уже в следующий момент: — Надо будет позвонить домой, как вернемся в деревню. Тут не ловит нифига. «Домой» — это значит Веронике. Не матери же. Я вообще не уверен, что Кир сообщил последней о поездке. Вот и получается, что через две минуты после поцелуя он спускает меня с небес на землю. А я позволяю. Потому что уважаю, блять, его желания. Был бы я как Калинаев, давно бы получил по физиономии и зализывал бы раны. А так выходит дилемма несчастного щеночка с гниющей лапкой. И отрезать жалко, и болит капец как. — Пойдем, — отворачиваюсь, пряча глаза. Человек ко всему привыкает. За почти три года — уж подавно. Где-то внутри раны нарывали, пузырясь гноем, но моральную гангрену спрятать гораздо легче, чем настоящую.

***

Тёмно-серый потолок. С правой стороны он другой по оттенку из-за пробивающегося сквозь плотные шторы света. По стеклам барабанит дождь. Не помню, когда лето было таким аномально холодным. Я лежу на своей кровати на спине. Слышу как переговариваются Кир и Вероника за стеной. На кухне звякают приборы и едва уловимо бормочет ноутбук, транслируя какой-то наверняка интересный сериал. Они будто счастливая семья, собравшаяся к ужину. Надо бы встать и тоже пойти поесть. Или хотя бы включить свет. Но мое тело увязает в матрасе словно в трясине. Конечности парализованы всепоглощающей ленью, питающейся моей меланхолией. Я не хочу, но продолжаю лежать. Голос Вероники чрезмерно громкий, но бетон съедает слова, передавая мне только неразборчивый и назойливый шум. Я научился идентифицировать каждый чертов звук, доносящийся до моей комнаты, которая уже кажется клеткой. За одной из омерзительно белых стен кухня, за другой — их спальня, за третьей — прихожая, она же — коридор, соединяющий первые две комнаты. В итоге, где бы они не находились, я всегда ощущаю чужое присутствие. Кажется, разговор перерастает в ссору, судя по интонации. Они часто ругаются, и каким-то образом всех это устраивает. Вероника эмоциональная и любит покричать, Киру же как всегда фиолетово. Мне даже завидно от того, насколько ему кристаллически плевать на происходящее. Знакомые шаги слышатся в коридоре. Он приостанавливается около моей двери. Хочу, чтобы он постучал. Давай же, зайди, хоть под надуманным предлогом. Я свихнусь, если не получу хоть толику внимания. Словно наркоман, умоляющий о дозе. Конечно же, Кир проходит мимо. Тянусь за наушниками и телефоном. Уведомление. Опять Калинаев. Его сообщения теперь напоминают угрозы. Да что он мне сделает? Без лишних сантиментов блокирую контакт и врубаю музыку погромче, чтобы не слышать собственных мыслей. Не анализировать то, что я чувствую. Не жалеть себя. Кажется, что в углах комнаты клубятся черные тени. Сговариваются, чтобы обступить меня плотным кольцом и задушить, пока я буду спать. До утра я так и не встаю с кровати. А потом поднимаюсь вскоре после очередного серого рассвета, в шесть, и начинаю собираться на завод.

***

— Твою мать! — я оглушительно чихаю и вытираю нос. Кир, «удачно» сдувший пыль с обложки ветхого учебника, виновато хмурится. — Прости. — Забей, — оглядываю маленький полупустой класс, из которого давным-давно стащили все ценное. Сваленные в угол растрепанные книги и пара раздолбанных парт, покрытых облупившейся голубой краской, в эту категорию явно не попадают. Вместо окон то и дело встречаются зияющие провалы, позволяющие ветру спокойно гулять по заброшке. — И где все красивости? — без интереса пролистав учебник, Кир кладет его на место. Сегодня у нас по программе эстетика ебеней, которая грозит превратиться в просто ебеня, если нам наврали про расписанные стены. — Пойдем поищем, — мой запас терпения и выдержки как правило больше, чем у Кира. Коридоры частично завалены так, что не пройдешь, а доски пола угрожающе скрипят. Мы на первом этаже школы и уже обшарили его до конца, так что остается два варианта. Подвал выглядит темным и негостеприимным, а лестница на второй этаж отсутствует до середины. — Там наверняка что-то интересное, — авторитетно заявляет Кир. — Ну еще бы, — закатываю глаза я. — Кто полезет? Мы без лишних слов разрешаем спонтанно возникший спор на «камень, ножницы, бумага». Проиграв, Кир вздыхает, но не отказывается от уговора. Мне приходится его подсадить, чтобы он мог подтянуться на руках и перевалиться животом на грязную площадку второго этажа. Кир морщится, убирая впившуюся в ладони цементную крошку, но все же быстро встает и идет обследовать этаж. — Ого, — слышу его голос в отдалении. Спустя секунду друг снова появляется на площадке. — Ты должен это увидеть. Кир свешивается вниз, протягивая мне руку, и с его помощью мне тоже удается забраться на этаж. Стены здесь выкрашены синим, что контрастирует с безликим бежевым на первом. И почти каждый класс разрисован чем-то интересным — остроумными цитатками, стихами и граффити в разном стиле. Банальные изображения хуев тоже встречаются, куда ж без них. Но Кир уверенно ведет меня к тому, что выделяется из общей массы. Рисунок занимает большую часть стены в ближайшем к разрушенной лестнице классе. На нем изображена девушка в короне и темном строгом платье с мехами на плечах, восседающая на троне. Ее лицо при этом не кинематографично идеально, возможно, срисовано с реальной фотографии — по-лягушачьи широкий рот, курносый нос и глаза скучного серого цвета. Рядом с изображением готическим шрифтом выведена надпись: «Моя королева, найди меня». — Я бы сразу нашелся, — комментирую я, не отрывая взгляда от картины. Необъяснимое ощущение, словно кончиками пальцев трогаешь чужую открытую душу, прокатывается сквозь меня. Как и всегда, когда встречаю по-настоящему искренние произведения искусства. Довольно громкое определение для граффити в заброшке, но такие уж у меня вкусы. — Не знал, что ты у нас королева, Антош, — язвит Кир. — А ты думал. И что за фамильярности? К королеве положено обращаться «ваше величество». — Слушаюсь, — Кир интеллигентно улыбается и мирно кладет голову мне на плечо. Беру его за руку. — Блин, вот умеют же люди, самовыражаются… Я только на гитаре играл раньше и то забыл уже все. — Я вообще ничерта не умею. — Шутить изволите, ваше величество? — фыркает Кир. — А химия как же? — Я думал, мы про творчество говорим, — жму плечами я. — Нет, я имею в виду… призвание, что ли, — Кир разводит руками, силясь объяснить. — Помнишь, сколько раз тебя пытались выжить из бригады? Но ты всегда находил выход. Просто это твое, ты горишь этой дурацкой работой, вот и все. — А тебе совсем ничего не нравится? — мне хочется поскорее увести разговор от себя. Выслушивать комплименты от Кира — развлечение не для моей слабой психики. Одно утешает — едва ли получится влюбиться в него сильнее. — Я не знаю, — он чуть крепче сжимает мою руку. — И думать сейчас не хочу. Пойдем остальное посмотрим? Киваю и задерживаюсь у противоположной стены с изображением соснового дерева. У меня практически отсутствует чувство ностальгии по родному городу, за исключением одного момента. Лес. Высоченные сосны с рыжими стволами, которые казались еще массивнее, когда я был мелким. Тут все деревья маленькие, будто подрезанные, высокие в тундре почти не растут. А жаль. Мы обследуем этаж полностью, делая фотографии понравившихся рисунков, и к своему удивлению находим целую лестницу на другом конце школы. Логично, черт возьми — как-то же многочисленные художники забрались сюда. Время близится к ужину, когда мы решаем вернуться в деревню, что занимает от силы десять минут. Нас встречают разномастные дома, унылые детские площадки и немного стрит-арта, который в первую очередь и привел нас сюда. Такие же любители разрухи, как и мы, оставили то там, то здесь свои следы. Местные жители — в основном старики — посматривают на нас странно, но без враждебности. С едой дела по-прежнему обстоят неважно, поэтому пирожки — наш выбор. Пекарня к этому часу уже закрыта, но на замену ей предприимчивая торговка поставила стол со своей выпечкой прямо на улице. Какая-то девушка в зеленой походной куртке и с огромным набитым рюкзаком приценивается к пирожкам. Других туристов мы с Киром за всю поездку встречали редко, так что я с интересом гляжу в ее сторону. — Мне один с капустой, пожалуйста, — говорит она и протягивает купюру. На изящном запястье болтается несколько браслетов. Подвески на двух из них бьются друг о друга. — Да бери два, — гаркает женщина. — Вон какая тощая, мужики таких не любят, — и смотрит в сторону нас с Киром. Мое лицо вытягивается от таких заявлений. Во-первых, сейчас бы указывать кому что есть. А во-вторых, я что, шутка какая-то? Мне только таких и подавай, правда не девушек, но дела это не меняет. — Ну и бред, — вырывается у меня. Все, включая Кира, тут же смотрят в мою сторону. — Вес никак на привлекательность не влияет. — Да это я так. Берите пирожки, ребята, горячие еще, сама пекла, — отмахивается торговка. Как и ожидалось, все ее мысли о том, как продать побольше, и мои бодипозитивные речи тут не в кассу. — Берем как всегда? — спрашивает Кир, доставая кошелек. Он милостиво согласился таскать раздражающую меня наличку. — Еще два на утро, — добавляю я. Из-за охреневшего объема физических нагрузок организм требует больше калорий. И только теперь я замечаю, что девушка с рюкзаком все еще пялится на меня. — Мм, привет? — Привет, — улыбается она. — А вы откуда? Завязывается обычная для случайных знакомств в поездках болтовня. Оказывается, что девушка живет в хостеле в доме напротив. Точнее, хостелом его назвать сложно, скорее двушка, в которой одна комната занята двухъярусными кроватями, а вторая вечно ворчащим и всюду лезущим хозяином. Мне такие были хорошо знакомы, но мы уже прошли тот этап, когда лишь бы наскрести денег на любую халупу. К тому же нам нужна была приватность. — А мы вон там живем, в летнем домике у моря, — я показываю рукой в нужную сторону. — И нам пора, — добавляет Кир, громко шурша пакетом. Куда он торопится? На улице уже смеркается, но в этом нет ровным счетом ничего страшного. — Да-да, конечно. Кстати… — спохватывается она, — я завтра собиралась к водопаду. Если хотите… — Не хотим, мы там вчера были, — напряженно бросает Кир и чуть ли не за руку утаскивает меня в другую сторону от девушки. Я успеваю только смазанно попрощаться. — Эй, ты чего? — когда мы оказываемся достаточно далеко, я тянусь его успокоить и прикасаюсь к щеке. Кир чуть прикрывает глаза и вздыхает. — Объяснишься? — Сам-то не заметил, как она к тебе клеилась? Избавил тебя от неловкого пояснения того, чем на самом деле мы занимаемся по ночам в нашем домике у моря. — Клеилась? — я даже оборачиваюсь, но зеленой куртки уже нет на горизонте. — Да брось. — Ну она ж не знает, что ты голых женщин только на картинках видел и не представляешь, что с ними делать, — дразнится Кир. Мы быстро доходим до полутемного пляжа, освещаемого последними лучами заходящего солнца. — Слышь, охренел? Зато с тобой — представляю, — заявляю я оскорбленно. Кир смеется и даже позволяет себя чмокнуть на крыльце. После чего мы вваливаемся внутрь и начинается активность рейтингом повыше.

***

Лафер вздыхает, словно не может поверить в то, что я правда такой дебил, и жмет пару кнопок на микроволновке. Пакет с попкорном внутри начинает вращаться. Заморин с Киром ржут в комнате, обсуждая ужастик, который мы только что посмотрели. Я достаю из холодильника вискарь и, щедро плеснув в свой стакан, разбавляю напиток колой. Обычный субботний вечер. — Все ведь могло закончиться хуже, — назидательно шепчет Лафер, снова насев на меня со своими нотациями. — Если Калинаев так себя повел, то что могут сделать незнакомцы из клуба? — Поверь, таких ебанутых еще поискать, — хмыкаю я, продолжая разливать алкоголь по стаканам. Придирчиво оцениваю вкус коктейля Кира и решаю, что он хотел бы более крепкий. — А лучше бы ты искал нормальных уже наконец! — Лафер все еще пытается держать подобие конспирации, и ее тихое возмущение звучит комично. — Я и ищу. — А по-моему, ты ебешься с каждым хоть немного тебе симпатичным. — Лафер, не лезь. Все у меня нормально, — вяло отмахиваюсь я. Как-то само наладится. Магическим, блять, образом. — В самом деле? Как зовут того парня, с которым я тебя вчера видела? Весь разбор начался из-за того, что вчера мы случайно столкнулись с ней в метро. Я был не один, что неизбежно повлекло за собой расспросы. — Эээ… ну… — Прекрасное имя, — фыркает она, клацнув ногтями об холодильник. Кукурузные гранулы тем временем массово лопаются под мерный гул микроволновки. — Антон, я понимаю, тебе одиноко, но это не выход. Словишь зпппшку, а то и психологическую травму от какого-нибудь извращенца. — На первый случай есть презервативы, а… — а психологических травм я не боюсь. Да ведь? — Хотя бы пообещай мне, что поищешь, — назидательно говорит Лафер, не обращая внимания на мои оправдания. — Какие у тебя вообще критерии? Хммм, светлые волосы, худой, желательно по имени Кирилл… А если серьезно, неплохо бы встретить того, кто одновременно будет мне интересен и не станет играться с моими чувствами. Обычно выпадает одно из двух, если не ноль. Об этом и говорю Лафер. Она немного грустно улыбается. — Ну видишь… не надо строить из себя бездушного ублюдка. А то с таким подходом, как у тебя, вероятность встретить нормального партнера стремится к нулю. — Прямо-таки научное видение, Лафер. Мне нравится. Эх, была бы ты парнем… — Ой, завали, а? Будто ты мне сдался, придурок, — она толкает меня бедром. — Спорим, что до Нового года у тебя все получится? — Если нет, то должна будешь, — забыв о своем стакане, я отхлебываю виски из горла, за что меня наверняка распнет Заморин, если увидит. Янтарная жидкость обжигает горло. — А если да, то ты мне, — Лафер ненамного трезвее меня, так что велика вероятность, что завтра мы оба не вспомним об этом споре. — Ну чего вы так долго? — в кухню заглядывает недовольный Заморин и тут же фокусируется на открытой бутылке у меня в руке. — Рокотов, заебал. Харе из горла хлестать. Зашедший следом Кир так же пьян, как и я. Инстинктивно тянусь к нему, хоть и знаю, что нельзя. Остаться на месте — то еще насилие над собой. Кир же поступает изящнее. Он берет из моей руки бутылку и будто невзначай притирается ко мне боком. Горячее ощущение близости прошивает нас обоих, но всего на секунду. Он легко пьет виски, словно обычную воду. — Эй! — закономерно возмущается Заморин. — Вы вообще меня слушаете? — Никит, расслабься, — ухмыляется Кир. — Надо же потусить как следует, а то завтра вечером у нас самолет. Он на секунду смотрит мне в глаза, всем своим видом намекая, что в поездке компенсирует мне необходимость сдерживаться сегодня. Сука, и как тут думать о других?

***

Просыпаюсь посреди ночи. Кир лежит рядом, не касаясь меня. По пальцам могу пересчитать ночи, которые мы провели в одной кровати. Это никогда не происходило без необходимости. Сегодняшний случай — холод. Мои глаза постепенно привыкают к темноте, и я замечаю странный свет снаружи. Тихо встаю и на ощупь нахожу свои джинсы. Надеваю их, следом толстовку и засовываю за ухо последний из взятых с собой косяков. Выхожу из домика и на секунду застываю с приоткрытым ртом. Я знаю, что северное сияние в этих краях — обычное явление, вроде вечного дождя у нас. Но чтобы вот так, неожиданно, да еще и на половину неба… Белесый свет переливается среди звезд, играет посреди бархатной бескрайней черноты. Облокачиваюсь на перила крыльца и, облизав косяк, чтобы не прогорел слишком быстро, поджигаю. Едкий дым окружает меня плотным кольцом, погружая в безмятежность. Мгновение идеально — мягкое, спокойное биение волн о берег, холодная звездная ночь и сияние. Становится только лучше, когда мои плечи накрывает одеяло, согретое теплом тела Кира. Он сам, босой и полуголый, молча становится рядом и тоже смотрит на пейзаж. Чуть дрожит, потому что одного одеяла на двоих ничтожно мало. Жестом предлагаю ему косяк, и Кир разок затягивается. Потом он только ловит дым рот в рот во время поцелуев. Проходит немало времени, неугомонное сияние перемещается, вынуждая нас перейти на другое место, чтобы продолжить за ним следить. Но мы возвращаемся в домик, я снова раздеваюсь и лезу к Киру под одеяло. Мы все еще не разговариваем. Потому что сложно игнорировать гигантского слона в комнате. Завтра, точнее уже сегодня утром придется вернуться домой. Где мы снова будем не вместе. Наверное поэтому я и проснулся посреди ночи. Без спасительной дозы успокоительного дыма тревожность металась бы в груди пойманной птицей, разбивая клюв о ребра. Есть что-то грустное и в этой нежданной красоте, в сиянии. Оттенок финальности, завершающий аккорд, после которого все будет по-другому. «По-другому» мне бы пригодилось. И кажется, единственный способ этого добиться — закончить отношения с Киром. Всякие и совсем. И разумеется, я так не поступлю. Кир, несколько раз перевернувшись с бока на бок, ложится мне на грудь, а потом намекающе целует в шею. — Не спишь? — шепчет он. — Неа. Ты чего-то хочешь? — Допустим, — ну конечно же. — Давай ты сверху, — заметив недовольство в его взгляде, я со вздохом поясняю: — В смысле сядешь. — А, не вопрос, — нам обоим довольно холодно, так что несколько минут мы просто пытаемся согреться теплом друг друга с помощью поцелуев и тесного физического контакта. Забавно, но я не помню, когда в последний раз мы трахались трезвыми. Но безропотно позволяю Киру достать резинки и смазку и устроиться на моих бедрах.