Проклятие избранного

      Друзья — это слишком хорошо и слишком много для такого, как Азарат. У Неревара, может быть, было много друзей, может быть, совсем недавно кто-то считал его своим другом. Но какое дело ему, Азарату, до ожившего в больном разуме древнего мертвеца, пытавшегося заявить свои права на тело?       Впервые встретив Крассиуса — Хлаалу определенно выбирали советников, наугад тыкая пальцем в лист бумаги, — Азарат почувствовал себя так, словно его поимели. Нет-нет, дело вовсе не в том, что как раз это впоследствии произошло — на фоне всего остального серого (кхм) и злого Вварденфелла Курио слишком выделялся своей позитивной странностью. Это било по мозгам не хуже чьей-нибудь дубинки. И, быть может, это могло бы остановить нечто очень, очень ужасное... И все же — слишком мало.       Крассиус — очевидно ценный союзник, знаете, как короли держат при себе шутов, чтобы послушать их забавные бредни после тяжелого дня? Возможно, он подозревал изначально, что может стать с Нереварином и потому постарался первее всех остальных занять свое место, спрятаться под деревом перед страшнейшим градом. А может, он просто хотел задрать его юбку и трахнуть. Ни то, ни другое все равно не сделало бы из него великого стратега.       Его речь, напоминавшая жидкую карамель, кое-как расслабляла, усмиряла буйный разум. Восхищенные рассказы театрала, мнящего себя гением пера, его объятия и рука, подносящая бокал с вином к губам. Это дружба? Едва ли, но и любовью ни черта не пахнет. Всё это чуждо Нереварину — святому некогда образу в глазах данмеров и политической угрозе для Империи. Слишком грязи, чтобы пытаться отыскать в ней что-то иное...       — Господин Азарат, — Губы данмера невольно дергаются — собственное имя гулко стукает в сознании. Он правда существует? — Вы так и не сказали, что думаете о моей пьесе!       Крассиус — очевидно ценный союзник, верно... Или очень умный злокрыс, вовремя нашедший безопасную щель. Азарат не стремился осудить — больно хорошо Курио разбирался в вине.       Да и в конце концов, было бы даже жалко, повтори он судьбу одного, чуть более ценного обществу, поэта.