Санек

      Не знаю, сколько была корректна моя первая мысль после похода в невротическое отделение, но она сводилась к простому: «Ууу, скучно». Я побывала в комнате для творчества, с больными общаться не получилось — никто не горел желанием общаться с практикантом. Именно поэтому Тамара Гавриловна сказала, узнав обо всем:       — Иди в психотическое сегодня. В спокойное. В острое не надо, в остром три дня назад на меня один с табуреткой хотел кинуться.       Чуть волнуясь, ведь вовремя я бы могла не увидеть табуретку вместо оружия, я направилась в психотическое отделение. Первое, что бросилось мне в глаза, была ординаторская, казалось, сестринская и «зона для свиданий» за пределами запертых дверей отделения. Впрочем, второй «барьер» в виде запертой двери был и на входе в так называемый «предбанник».       Больше перестраховываясь, я сняла сережки и цепочку — мало ли что, подумав, сняла и кольца, оставила сумку в ординаторской и вошла в отделение.       В нос сразу ударил резкий запах аминазина. Не аминазина, конечно, не 1950-е же годы на дворе, но чего-то подобного. Я пару раз вдохнула через рукав халата и, чуть привыкнув, пошла дальше.       Желающий «потрындеть» нашелся быстро — не невротическое же отделение. По-видимому, соскучившись по разговорам, пациент внимательно выслушал, что я якобы врач, а потом сказал:       — Да ладно, понятно же, что ординатор.       Развеселившись, ведь ординатором меня явно никто больше никогда не назовет — не врач же, я приступила к диалогу.       Быстренькие словесные тестики на мышление, память, восприятие… Все было просто и банально — все познавательные функции страдали.       — Это хорошо, что вы пришли, — напоследок сказал пациент. — А то, было дело, пришел один ординатор, ну представился им, а на самом деле это был не ординатор, а голос из моей головы. Я его узнал.       Поняв, что тому самому ординатору или не ординатору явно было не по себе от таких слов, я порадовалась, что во мне никто не был опознан.       Заключительный день своей практики я должна была провести в досуговом центре. Каково же было мое удивление, когда я не просто там встретила Санька, а ему было велено провести экскурсию по приспособленному гаражному помещению и, что самое главное, он ее вел, будто проработал здесь лет пять, не меньше.       — Вот здесь у нас столы, — Санек показал на сдвинутые столы. — Арт-терапия. Рисуют, лепят, клеят, вырезают. Диванчики, чтобы посидеть и попеть песни, допустим, при музыкотерапии.       — Что поют? — спросила я.       — Когда приходит женщина-пианистка, то поют то, что любит она, — ответил Санек. — Пугачеву, Ротару, Киркорова. Когда приходит дед с баяном… Да ты посиди с нами, сама посмотришь. Прикольно будет, дед — он не чета этой пианистке.       «Дед с баяном» оказался и вправду пожилым мужчиной лет семидесяти. Мы расселись, дедок, увидев меня, чуть удивился. И только тогда я поняла, в чем дело — Санек ходил без халата.       — Типа, я ж психолог, мне не положено, — сказал Санек.       — Мне в отделении иначе говорили, — ответила я. — Типа, по халату отличают, кто ты здесь, лечишься или нет.       Заиграла музыка… Сперва я не поняла, что это и какие слова пытаются петь пациенты, а потом услышала:       — …а если что случится, то красные отряды, то красные отряды отплатят за меня.       Мне очень хотелось хихикнуть, но из вежливости я этого делать не стала.       — Слышишь, рабочий, война началася, бросай свое дело, в поход собирайся, — играла уже следующая песня. — Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это.       Я оглянулась — пациенты были очень разного возраста. От, казалось, на вид девочки лет двенадцати — я помнила, что это взрослая психушка, поэтому впечатление может быть обманчиво, до пожилых людей.       — Вставай, проклятьем заклейменный весь мир весь мир голодных и рабов… — это была третья песня.       На четвертой песне я уже, пообывкшись, вовсю пела:       — Взвейтесь, кострами, синие ночи, мы — пионеры, дети рабочих.       Пятую пришлось пропустить — я ее раньше не слышала. Однако другие уверенно пели:       — Чуть седой, как серебряный тополь, он стоит, принимая парад. Сколько стоил ему Севастополь, сколько стоил ему Сталинград!       Следующую песню тоже я не знала, хотя она на первый взгляд казалась вообще из ряда вон выбивающейся:       — У меня завелись ангелята…       Мне хотелось смеяться, ведь заводятся блохи или глисты, но никак не ангелята. Впрочем, потом стало ясно, почему была выбрана именно эта песня:       — …но и самое главное — это то, что Родина будет у них.       Дальше, как мне казалось, дедок пошел по сборнику «За праздничным столом — песни для баяна и аккордеона». Потому что пелось «Там вдали за рекой», «Три танкиста» и многое другое.       — А почему не было Газманова или Любэ — тоже патриотично, — удивилась я после, повеселев он неожиданных песен.       — А ты представляешь Газманова или Любэ под баян? — удивился Санек. — Я вот никак.       — Вертинский под баян — это тоже заебись, — рассмеялась я.       — Ну вот любит он Вертинского — что поделать, — ответил Санек. — Иногда играет и «В степи молдаванской» или про негра, который в борделе подает манто.       — В притоне, вроде, — эту песню я когда-то слышала.       — Не столь важно, — ответил Санек. — Главное, что дохрена как неполиткорректно. А если доебаться до слов «Интернационала» — тоже можно на статью УК нагрести.       — Это музыкотерапия, не нуди, — сказала я.       Санек мне показал парочку антиалкогольных плакатов, нарисованных алкоголиками на реабилитации, сказал, что сюда ездят на амбулаторную реабилитацию два раза в неделю шизофреники и олигофрены, а два раза — люди с депрессиями и прочей «херней невротического уровня», как он выразился.       — Впрочем, есть пара человек, которым делать нехрен, вот они и ездят каждый день, — ответил Санек. — Просто по одним дням приходит пианистка, по другим — дед с баяном, еще иногда психолог приходит, потом тетка, которая занимается всякими аппликациями, оригами и соленым тестом, а когда никого из них нет, заведующая и еще там один человек либо предлагают просто молча порисовать, либо отправляют их оформлять всякие антиалкогольные уголки, антитеррористическую безопасность и прочую ересь.       Я задумчиво посмотрела на окружающую обстановку. Несмотря на то, что мы были, по сути, в гараже, здесь было настолько уютно, что не особенно хотелось уходить.       — Ты здесь долго сидишь? — спросила я.       — С десяти утра и до часу дня, — ответил Санек. — На психотерапию к группе примазался — забавненько.       В целом, я была согласна с тем, что примазаться на психотерапию — это и вправду «забавненько», однако обсуждать мне было особо нечего, а сидеть гостем или зрителем тоже было бы несколько странно.       Мы с Саньком постояли какое-то время в стороне от зала, где располагался досуговый центр. Серые стены и цементный пол напоминали, что это, все-таки, гараж, а не какой-нибудь райский уголок.       — Сашенька, принеси мне документы, которые принес Пал Ваныч, — позвала заведующая.       Санек куда-то отошел, как казалось, вообще в подсобку, и вскоре вернулся с папкой.       — Спасибо, Сашенька, умничка ты моя, девочка золотая, — ответила заведующая.       Сказать, что я охуела от таких слов, было бы слишком мягко. Я стояла, будто громом пораженная, будто прямо передо мной вдруг открылся телепорт, из которого вышел какой-нибудь европейский король эпохи Раннего Средневековья и сказал: «Айда постреляем из автомата Калашникова по крестоносцам, сарацины — моя любовь», после чего станцевал летку-енку и напоследок помахал стрингами, вытащенными из кармана.       — Жанка, — Санек, увидев мое оцепенение, буквально заплакал. — Жанка, будь человеком, умоляю тебя! Никогда и никому то, что ты здесь услышала!       — Хорошо, — ответила я и, вдруг увидев, что у Санька чуть отросли ногти и покрыты бесцветным лаком, пожалела, что решила его разглядеть.