Наслажденья и созданья

Через десять дней к воротам подкатила карета местного купца, известного богатея. Настоятель долго тряс ему руку, потом все-таки повел внутрь, к алтарю. Следом за купцом из кареты выпорхнула его дочь — совсем юная девушка. «Вот оно как теперь, — подумал Фрэнсис, поглядывая на них украдкой. — Вышвыривай на улицу вдов и сирот, в голод хлеб втридорога продавай, а потом приходи, все простим, все отмолим» Купцова дочь опустилась на колени около статуи Святой Девы, прикрыв глаза, сложила руки аккуратно, пальчик к пальчику. «Видно, знает, чей хлеб ест, на чьих слезах спит» — решил Фрэнсис. — Не за себя молится, — сказали над ним. Фрэнсис поднял голову. Гость сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, и с еле слышным скрежетом подпиливал когти. Из-под пилки разлетались искры. Гость поймал его взгляд и послушно убрал пилку неведомо куда. — За батюшку старается, — сказал он, кивнув в сторону купецкой дочери. Сердце кольнуло. Фрэнсис посмотрел на девушку, вздохнул и вернулся к оплывшим свечам. И не скажешь ведь, что на отце ее грех въевшийся, как сажа на старой печке. Тут всей обителью не замолишь. — Простите… Он обернулся. Девушка еле взглянула на него и потупилась. — Мне бы одну только вещь узнать. Фрэнсис пробормотал что-то нечленораздельное. Гость хихикнул над головой. — Если человек не то чтобы дурной… невидящий? Не знаю… как это называется? — Это называется «заделал ребеночка своей служанке, а потом выставил дурашку на мороз», — фыркнул гость. Каким-то чудом Фрэнсис ухитрился на него не зыркнуть. — Заблудший? — сказал он, кивнув. Девушка закивала. — Да-да, именно, заблудший. Как вы думаете, много пользы, если за него молится кто-нибудь другой? Будет ему потом за это облегчение? Вокруг было тихо-тихо. Только свечки трещали, да настоятель смеялся где-то далеко. Фрэнсис потер лоб, нахмурился, чувствуя на себе взгляд выжидающих глаз. — Если молитва искренняя, обоим, думаю, зачтется, — сказал он, наконец. Девушка порылась в кошельке у пояса, достала одну новенькую серебряную монетку и протянула Фрэнсису. — Помолитесь за батюшку? Пожалуйста? Если не в тягость вам? — сказала она почти шепотом. Он не видел, как она ушла. Так и стоял, глядя на блестящий кружочек серебра на ладони, пока по плечу не мазнул свесившийся хвост. — Н-да, придется нашей канцелярии помучаться с купчиной этим, — протянул гость. — Столько всего. И жадность, и похоть, и гнев… Фрэнсис развернулся и пошел к себе, мысленно клянясь достать лестницу, чтобы протереть подоконник от чьего-то седалища. — Почему ты правду не сказал? — спросил гость, когда Фрэнсис сел за стол толочь краски в глиняных горшочках. Красного осталось маловато, значит, оторочка оставшегося платья будет зеленой. Так даже лучше. — Какую правду? Гость облокотился о стол, внимательно посмотрел на рисунок и, хмыкнув, провел рукой по рассыпавшемуся желтому порошку. — Что даже если она будет плакать тысячу лет, не наплачет достаточно, чтоб залить наши сковородки. — Грешно ввергать человека в уныние. Пальцы гостя добрались до её монетки, поддели на ребро, покружили легко, одним когтем. — А с чего ты взял, что она уже не грешница? На пергаменте что-то шевельнулось. Фигуры святых сестер ожили, потянулись друг к другу, на лицах заиграли тени. Теперь между недокрашенных лилий стояла купецкая дочь и еще какая-то незнакомая девушка с вьющимися черными волосами. — Который месяц о соседке вздыхает, ночей не спит. Грудь соседки заходила ходуном. Гость зажал когтем уголок страницы, и краски отпрянули от его руки, хлынули сквозь поля, унося с собой буквы и кусочки позолоты, прямо на несчастных девушек. Их одежда растаяла. Дочь задрожала, будто от холода, обхватила себя руками. Соседка прильнула к ней, повернула голову. Они целовались долго. Ласково, искренне до ужаса. По нежно-румяным телам текли цветные струйки — лазурь, пурпур, немного белил, — неторопливые, густые, как мёд. А гость все подкидывал на ладони монетку, почти не глядя: и не на такое, небось, насмотрелся за века. Вот рука соседки скользнула между бёдер… — Прекрати, — проговорил Фрэнсис устало. Гость щелкнул пальцами, и все исчезло. И слава Богу, потому что, если бы пришлось отрисовывать все это заново, Фрэнсис бы точно кое-кого утопил в ближайшей речке. — Добрый ты слишком. Прощаешь такую гре-е-е-шницу. — Если я такой «добрый», иди сам себя морочь. Дай мне поработать. — Самому с собой не то. А с другими интереса нет. Это, знаешь, как некоторые богачи в охоту выпускают в леса домашних кроликов. Они там сидят, трясутся, а ты скачи, хоть руками собирай. Красоты никакой. — Лучше бы ты охотился на кроликов, честное слово, — проворчал Фрэнсис, выводя листья на слишком круглом дереве. — Не-е-ет. Не по нам дичь. У нас обычно раскаивающиеся ведьмы в чести. Они, правда, бегают быстро, даже те, кто старухи совсем. — От своего греха не убежишь. — Верно. Не убежишь. Так они же думают, что, если доберутся до какого-нибудь святого места, Деве в ножки бросятся, им простят, как они жир из висельников топили, младенцев кидали в котлы. Дурашки. У нас с такими разговор короткий. Фрэнсис услышал лай гончих, цокот копыт, чье-то испуганное сбитое дыхание, и потряс головой. — Так гонял бы ведьм по лесам. Что тебе у нас? Гость улыбнулся во все клыки. — Тебе ведь тоже скучно, хоть вой. — У тебя зато шибко весело. Бабы твои чего стоят. — А, сестры мои? — проворковал гость, склонив голову набок. — Обидел ты их не на шутку. Знаешь, что они мне сказали? По секрету? Бросай это, Вэл, времени зря не трать. Праведник совсем, в святые метит, на нас не смотрел почти. Гиблое дело. Вэл. Кровь прильнула к щекам. Фрэнсис оттолкнул гостя за рога, прикрикнул: — А ты не думал, что не так они у тебя и хороши? Гость поднял брови, заморгал часто, по-птичьи. — Не так и хороши? — он перекатил слова на языке и засмеялся. — Не так и хороши! Нерона умасливали, ветхозаветных праведников ласкали, а ему, видите ли, не так и хороши! Гость смеялся до тех пор, пока в уголках глаз не выступили крупинки соли. Там, куда он смахнул их на пол, на каменных плитах остались темные щербинки. — Знаю, что не хороши, — сказал он наконец. — Знаю. Тебе другое нужно, ты местную библиотеку всю перерыл. Хорошая она у вас, кстати. — Нам говорили. — Крепкая. Раньше библиотеки все были из дерева и глины. Горели пуще ламп. Викинги знатно умели жечь. Про это Фрэнсис читал. Пару раз ему доводилось переписывать записи прибрежных аббатств. — Сам знаешь, куда попадает все, что сгорело. Пылится теперь у нас. Протиснуться негде. Настоящее, никаких переводов с помарками. Львиная латынь. Фрэнсис представил бесконечные шкафы, шорох страниц, запах старого пергамента… и шибче застучал пестиком в ступке, растирая зеленый порошок. — Все, что написано праведниками, лучше услышать от них. Другого мне не надо. — А ты не думал, что это не только для тебя? Фрэнсис поморщился. — Принес бы своим что-то настоящее, — продолжил гость довольно, чувствуя, что задел за больное. — Читали бы вслух, послушникам все одно полезнее, чем гимны бесконечные. Дыхание защекотало ухо. Фрэнсиса погладили по запястью. — Я бы тоже приходил, невидимкой, как сегодня, слушал бы, как ты читаешь. Может быть, через годик-другой ты б меня отмыл, как эта девушка своего отца. Фрэнсис зажмурился. Под веками проступил мраморный полумрак, белая пена на смуглой коже, влажно блестящие волосы. — Убирайся, откуда пришел! — закричал Фрэнсис и смахнул с себя чужую руку. Гость не заставил себя просить. Фрэнсис потер виски и вернулся к рисунку в опустевшей келье. Запястье все еще зудело.