Наслажденья и созданья

Начало лета в том году выдалось жаркое. Настоятель чаще обычного спускался в подвал, где за досками и всяким барахлом хранились бутылки с полустертыми печатями — подарки от богатых прихожан. Остальные просто просиживали полуденные часы по кельям, через день стирали пропитанные потом простыни. Фрэнсис сам не заметил, как с палящим солнцем пришел их особый, странный распорядок: вечерами он засиживался допоздна, пока позволяли долгие дни, утром выходил в сад поработать, размять затекшую спину. Вэл ждал. Садился в тени под почти облетевшими яблонями, наблюдал, как братья прокладывали каналы для грядок, подвязывали молодые деревья. В полдень Фрэнсис подсаживался к нему, грыз свою краюшку, запивая мерзкой теплой водой. В столовую он теперь старался заглядывать пореже: в кладовке к сырным кругам присоседились жирные копченые окорока. Вэл призывал из воздуха запотевшие резные кубки, из которых тянуло мятой и лимонами, хрупким летним холодком. На смуглые плечи падали последние бледные лепестки. Фрэнсис не обращал внимания. За полтора месяца он наелся видений, наслушался обсуждений великих святых. Иногда у него даже получалось сказать что-то, после чего Вэл вскидывал брови, замолкал на ближайшие полчаса. Работа после такого летела. Он привык к своему искушению. «Ой ли?» — спрашивал тихий, печальный голосок. «Да, привык, — думал Фрэнсис, рыхля землю около смородины. Под яблонями, на удивление, никого не было. — Мне, считай, повезло. Он не зовет легионы чертей, не приказывает им терзать меня. Не приводит на вершину горы» «А ему не надо сулить царства земные, — возразил голосок. — Ему надо просто быть» Фрэнсис прикусил щеку. Приходя после дневной работы, он все чаще находил на столе весенние цветы, еще теплые от чужих пальцев. В его келью не залетали мухи, не заползали клопы. Как-то с утра он проснулся от соловьиных трелей. Фрэнсис выкорчевал особенно упрямый ком, одним ударом разбил его надвое. Мелочи это все. Ну, положим, были сны. Положим, после некоторых он просыпался… В не совсем подобающем виде. Он потом часы проводил на коленях. Он этого не искал: густого нежного тепла, дрожи в мышцах, двух иссиня-черных полос на изогнутой спине, там, куда прятались крылья. Щекочущих пальцев под коленями. Фрэнсис воткнул мотыгу в землю. Прислушался. В саду действительно кто-то смеялся. Фрэнсис старался ступать потише, чуть не напоролся на неведомо откуда взявшийся малиновый куст. Под ногой лопнула спелая ягода. Смех звенел все ближе, Фрэнсис почти различал слова, незнакомый, вроде бы мужской голос. Ветки тянулись, набивались в сандалии, норовили воткнуться под ногти. «Не на того напали» — подумал Фрэнсис, сдирая шипы с плеча. Наконец он вывалился к северной стене — самой низенькой, с покосившейся от времени калиткой, которую настоятель уже Бог весть какой год собирался поменять. У стены стоял Тома. Красный как мак, он болтал с кем-то, смеялся обморочено. В его руках золотилась пузатая баночка. О калитку облокотился сосед-пасечник. Петли скрипели от тяжести, но ему было хоть бы что — стоял себе, надвинув на лицо соломенную шляпу с приколотым шиповниковым цветком, покуривал трубочку. До Фрэнсиса донесся знакомый розовый запах. — Ты совсем умом тронулся? Тома вздрогнул, засуетился, пряча баночку в складках рясы. Пасечник обернулся. Смуглое лицо с веснушками солнечного света. Золотая коса на плече. Фрэнсис сплюнул. Вот, так из-за нечисти всякой и на людей бросаться начне… Пасечник приподнял край шляпы, блеснул белым клыком. Подмигнул. Глаза у него были знакомые, непроницаемо черные. Пасечник открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Фрэнсис уже топал по песочной дорожке, тесня Тома к яблоням, ругаясь на чем свет стоял. Только в родной келье вспомнил про золотистую баночку. «Нет, сейчас уже не отнимешь. Точно спрятал куда-нибудь, чтобы потом доставать украдкой, есть понемножку» — думал Фрэнсис, сердито выбирая из своего стаканчика потемневшие перья. Просить настоятеля о новых не хотелось совсем. По плитам зашлепали босые ноги. — Ты сегодня тучи мрачней. Что, снова вышел указ кормить львов праведниками? Фрэнсис молча достал из-за вороха черновиков деревянную коробочку. Крышка отскочила, укатилась по полу неведомо куда. — Фрэнсис? Что случилось? Господи, до чего же он стал ненавидеть этот вкрадчивый, почти испуганный тон. — С Тома сегодня кто был? — процедил Фрэнсис и поднял глаза. Вэл оперся о краешек стола, обмахиваясь веером, притушив огонек меж рогов. По волосам на груди стекали струйки пота. — А на что похож? — спросил он, прищурившись. — Смуглый. Волосы светлые. На спине горб. — А, так это Эв, их высочество, они… — Тоже из твоей родни? Вэл кивнул. — Тоже. Над ними я не властен, извини, они постарше меня будут. — Плевал я, кто из вас старше будет! Фрэнсис развернулся, сжимая в пальцах содержимое коробочки: гостию с побитыми краями. Вэл отшатнулся. Павлины на веере зашипели, вытянули шеи. — Я-то ладно, я старый, мне все равно… Одно движение запястья, и веер исчез, словно его и не было никогда. Вэл улыбнулся, но улыбка вышла слабая, дрожащая по краям. — Фрэнсис, тебе сорок пять лет… — Но он-то молодой еще, мальчишка дурной. Что же ему, по дурости гореть в этой вашей… Канцелярии. — Фрэнсис, послушай… Он выбросил вперед руку с гостией, накрепко прижал ее к влажной коже. Он ждал треска. Ждал, что на пол посыплются пресные крошки. Гостия вспыхнула, пропала, не оставив золы. По комнате поплыл дым, запах странной, неведомой гари. Вэл завопил. На его щеке остался глубокий багровый ожог. — Духу твоего чтоб здесь не было, — сказал Фрэнсис тихо. Он долго сидел, сложив руки на коленях, глядя на листы наполовину готового псалтыря. Сил работать не было совершенно. На полях пустой страницы проступили красные буквы, тут же высохли: «Прости» Летящий, аккуратный почерк. Фрэнсис достал резак и соскоблил их без жалости.