Наслажденья и созданья

Он честно передал законченный псалтырь настоятелю, стараясь не смотреть, как чужие пальцы прошлись по черновому переплету. Фрэнсис прочистил горло и попросил, чтобы его никто не трогал три дня. — Хорошо, попрошу Тома носить тебе еду, — сказал настоятель, мысленно переводя расписные страницы в бутылки и окорока. — Нет? Ну что ж… Попоститься — тоже дело хорошее. Полезное. Фрэнсис тайком раздобыл в кладовой веревку, толстый березовый прут. Сел в келье, в свете свечи разложил все на опустевшем столе. Он слабо представлял, как она вообще должна была выглядеть. Семь, на каждом по три узла. Это все, что он слышал много лет назад про одного отшельника. «Ничего, Спаситель же чем-то гонял торговцев из храма» — думал Фрэнсис, пыхтя, наматывая новый виток. Веревка не слушалась. На пальцах лопались старые волдыри. Промучившись пару часов, он оглядел работу. Плеть вышла неряшливая: языки неровные, узлы норовили развязаться. Рукоятка в толстой обмотке была скорее похожа на веретено для сказочных великанов. Фрэнсис примерился, ударил себя по руке. На коже остался красноватый след. Сойдет. Первый день прошел легко. Фрэнсису было стыдно знать, сколько псалмов он умудрился забыть за эти месяцы. Когда добрался до кровати, спал крепко, без снов. Колени гудели. Спина горела от будущих синяков. На второй день голод начал отвлекать. Страшно хотелось пить. Фрэнсис промаялся до заката, долго не мог уснуть, глядя на табурет у изголовья. Догадывался, кто его дернул загодя поставить туда кувшин с водой. «Чтоб тебе пусто было» — подумал Фрэнсис и отвернулся к стене, стараясь не ворочаться лишнего под колючим одеялом. Он проснулся от тихого стука. — Тебе тут оставить попросили, — протараторил Тома. Скрипели сандалии — он раскачивался с пяток на носки, ждал не дождался пойти к калитке, своего черта караулить. — Не надо, унеси. Фрэнсис прислушался. Что-то глухо стукнуло о каменные плиты. Шаги застучали по коридору. Стихли. Он вернулся к плети. — Даже человек мирный со мною, на которого я полагался, который ел хлеб мой… Ему вспомнился хлеб с холма, румяный, с сухими цветами на корочке. Фрэнсис хлестнул себя крепче, и по спине потекло что-то липкое. «Хорошо, пусть течет, пусть рвется, пусть сгниет совсем» — подумал Фрэнсис зло. Он поднял было руку для очередного удара, но мышцы не слушались. Голова кружилась. Строчки выпадали из памяти, слипались слова. Пошатываясь, Фрэнсис добрался до кувшина у изголовья, заглянул внутрь. В воде плавали пылинки. Пальцы сами схватились за ручку. Он осушил половину. Живот свело судорогой. Фрэнсис уткнулся щекой в прохладный глиняный бок, попытался отдышаться. Тошнота понемногу отступила, вместо нее проснулся голод. Фрэнсис выглянул из кельи, воровато озираясь, затащил к себе миску. В остывшей похлебке плавал кусочек окорока. Хлеб подсох по краям. Фрэнсис съел все без остатка, почти вылизал дочиста… Швырнул миску в угол. Фрэнсис долго смотрел на кучку осколков, на раздавленную горошину. Три дня. Всего лишь три перетерпеть не смог. Он закрыл глаза и предался самой простой молитве с сотворения мира: «Пожалуйста. Пожалуйста, Господи, пожалуйста, пожалуйста…» Фрэнсис прислушался к месту где-то за сердцем, которым всегда чувствовал, ответят ему или нет. Рухнул на колени, звеня от тишины. Поднял плеть. От каждого удара спина вспыхивала такой болью, что он забывал начала строк, кусал губы, чтобы не закричать. — …и возрадуются кости униженные… «Не смеши, — сказало что-то внутри. — Твои кости радовались, только когда он пришел к тебе, самый теплый из мороков. Когда сидел с тобой под яблонями и ты деваться никуда не мог от его запаха. Когда тащил над городом, прижимал к себе…» В ушах стучала кровь. Фрэнсису было жарко, душно. Он посмотрел вниз. Плеть выскользнула из рук. «Сластолюбец» Застоявшийся воздух колыхнулся рядом. С разодранной кожей Фрэнсис начал подмечать такие вещи очень четко. Над спиной задрожало чужое дыхание. Руки легли на его бока, мягко удержали на месте. Фрэнсис зажмурился, чувствуя, как кожа зарастала под бесконечными поцелуями, как таяла под раздвоенным языком сукровица. И плевать, что колени заныли, стоило ему обернуться. У Вэла глаза были мутные. У приоткрытых губ остались красно-бурые пятнышки. Хвост стучал по полу. Фрэнсис молча схватил его за рога. Огонек между ними холодил пальцы. Притянул к себе и крепко поцеловал, шалея от вкуса собственной крови. К нему прижались судорожно, омывая жаром, мурлыча… Фрэнсис и не знал, что дьяволы мурлычут. Рука легла на живот, скользнула ниже. Фрэнсис не смотрел. Просто дрожал тихонько, уткнувшись Вэлу в плечо. Это было по-другому. Не быстро, остро как после снов, когда все равно просыпаешься с голодом в костях и мышцах. Фрэнсис поморщился, когда его поцеловали в шею. «Не надо, — подумал он. — Не отвлекай» От медленного, тягучего, вспыхивающего то и дело, когда Вэл забывал про когти. Бедра дернулись пару раз. Фрэнсис обмяк, дал себя обнять. — Не соберешь? — спросил он, глядя невидящими глазами на белые капли на полу. — Вашему брату оно же нужно? Вэл посмотрел на него печально. Пробормотал: — Прости. Фрэнсис опустил голову, закрыл лицо руками. Наверное, что-то такое чувствует человек, упавший в колодец. Разбитый, он корчится, хрипит до кровавой пены, не сводит глаз с неподвижной синевы далеко над головой. Он плакал, когда его баюкали, гладили по лицу. Он выл. В углу все еще блестели липкие осколки.