Наслажденья и созданья

Он почти перестал выходить из своей комнаты. Дни пошли пустые и короткие, сыпались, как через прореху в кармане. Фрэнсис не мог вспомнить, что именно он делал. Кажется, работал. Над чем? Он не мог сказать. Руки все делали сами. Он просто смотрел на очередную блестящую золотом и лазурью страницу, моргал, переворачивал, брался за следующую. Бессмысленный труд. Слава Богу, что этой книжке, волей настоятеля, нужно было от силы три-четыре расписных листа. Фрэнсис подержал между пальцев готовую половину. Страницы казались тяжелыми и замасленными. Мертвыми. Он отложил книгу, разделся и забрался в постель. На улице еще не успело стемнеть, и братья высыпали в сад посидеть на скамеечках, пообдирать малиновые кусты — джема и настоек в этом году ждать не приходилось. Звенели голоса, шуршали ветки. Вот, кто-то (кажется, Эли) заорал на кур, погнал их от смородины. «Чертыхнется или нет?» — подумал Фрэнсис сонно. Топот, кудахтанье, шаркающий щелчок сандалий — споткнулся, наверное. — Чтоб вас черти задрали! Приподнялось одеяло. Между лопаток прошелся сквозняк. Исчез. — Помяни черта. Фрэнсис не смахнул с себя чужую руку, когда его обняли со спины. — Ты так совсем зачахнешь. Пальцы прошлись по виску. Фрэнсис дернул головой. — Ты поесть вообще выходишь? Ты у нас все-таки пока еще субстанция материальная, из плоти и крови. Ладонь легла на бедро. — Серьезно, Фрэнсис, пост — это, конечно, хорошо, но пора и честь знать. Вот я как-то пытался тоже попоститься, просто для интересу… Вэл начал рассказ о том, как тяжело было поститься за компанию с «одним веселым жрецом» при дворе какого-то сирийского императора, когда кругом сплошной шербет в запотевших кувшинах, брызжущие соком гранаты, когда на угли капает густой мясной… — Вэл. — Да? — У тебя остались родственники… Из тех, кто наверху? — спросил Фрэнсис, глядя, как огонек между рогов подпаливает деревянные прутья у изголовья кровати. — Остались, конечно. И не только родственники, и не все наверху. Некоторые и по Земле ходят, тоже людей подбивают на всякое, вот, например… — Покажи мне их, — Фрэнсис посмотрел Вэлу в глаза. — Тех, кто «оттуда». Вэл заморгал. Запыхтел, отводя взгляд: — Ну и запросы у тебя. Давай что-нибудь полегче, а? Давай я тебя к каким-нибудь святым местам стаскаю? Только не сильно святым, а то у меня туфли новые, сгорят еще. — Вэл, мне надо их видеть. Тот нахмурился. — Ты это правда плохо придумал. Те ангелы, которых я знаю, тебе не понравятся. — Я сам решу, нравятся они мне или нет. — Ну да, а потом опять… — он наткнулся взглядом на краешек рубца у Фрэнсиса на плече. Поморщился. — Возьмешься. — Не возьмусь. Вэл наклонил голову набок. Огонек перескочил на следующий прут. — Обещаешь? Фрэнсис достал из-под ночной рубашки крестик, сжал его в руке: — Клянусь, что больше никогда не возьмусь за плеть. Все. Доволен? Вэл задумчиво поскреб щеку. — Карету придется вызывать. Тебе же одного не хватит? Фрэнсис улыбнулся и покачал головой. — Ладно. Хорошо, будь по-твоему, — проворчал Вэл и сбросил с них одеяло. Он встал с кровати и, засунув пальцы в рот, свистнул так, что у Фрэнсиса заложило уши. — Не смотри так, ваша братия все равно ничего не слышит, а кони у меня старые, глуховаты. Вэл прошелся по келье, метя по полу хвостом, бормоча. Остановился, провел рукой по плечу, будто смахивая пыль. Кожа пошла красными пятнами, бархатным пушком, волоски на груди обернулись золотым шитьем. «Конечно, — подумал Фрэнсис устало. — Даже одежда — морок» Вэл достал из-за уха хрустальную палочку, принялся чертить что-то в воздухе. Над полом повисло кольцо серебристого света — Пойдем невидимыми, — сказал он, добавляя символу завитушек, пока Фрэнсис натягивал рясу. — Сам понимаешь, не очень-то хочется с родней общаться. Вэл дважды ударил палочкой по символу. Тот задрожал, сморщился, разрываясь посередине, и вот перед Вэлом повисли два совершенно одинаковых кружка с непонятными письменами. Он зацепил один когтем и положил себе на грудь. Кружок тотчас же впитался в бархат, алмазно заблестел. — Крестик сними, пожалуйста. Иначе не сработает. Фрэнсис посмотрел на суму в уголке, на пульсирующий, будто дышащий символ. На Вэла. За окном уже ржали адские кони. Фрэнсис молча снял с шеи крестик и спрятал его под подушку.

***

Карета не дрожала на ухабах, под ней, собственно, и ухабов-то не было — кони бежали поверх пушистых редких облачков. Фрэнсис неуклюже поскреб камешки на груди. Ни один не выпал. — Я все потом уберу, не бойся, — сказал Вэл, развалившись на подушках. — Могли бы просто как тогда. Как на холм. Зачем все эти… роскошества. — Извини, до Иордана я тебя на руках не потащу. Я тебя, конечно, люблю, но не настолько. Вэл засмеялся, но в глаза не посмотрел. Покраснел, кажется, немного. «Любовник нашелся» — подумал Фрэнсис, считая пролетавших мимо чаек. — Что, поближе не нашлось никого? — Уж кого вспомнил. Карету тряхнуло. Под копытами что-то зачавкало. — Вот мы и на месте. Фрэнсис выглянул в окошко. Замер. Равнина вокруг была черным-черна. Он разглядел скрюченные пальцы, распахнутые рты с выбитыми зубами. Трупы. От кареты до далеких холмов, всюду, куда падал глаз. Тысячи мертвецов в обычных рыцарских и непонятных, неведомых доспехах. Лошади с вывернутыми, перемолотыми ногами. Рваные стяги, дрожащие на грязном ветру. Фрэнсис осторожно ступил на землю, стараясь не вляпаться в одну из темных луж. Над головой раскинулось серое от дыма небо. Пахло порохом, мясом и мочой. — Зачем ты привел меня сюда? — спросил Фрэнсис, морщась на содержимое чьей-то пробитой головы. — Смотри. Фрэнсис поднял глаза и только тогда осознал, что они стояли в тени крошащейся нехристианской крепости. На главной башне у одной из бойниц замер человек. Вэл выпустил крылья, легко подхватил Фрэнсиса — и вот они уже на площадке из шершавого белого камня. Рыцарь их не замечал. Просто стоял, тяжело опираясь на стену. Был он необыкновенно высок, широк в плечах, но не это привлекло внимание Фрэнсиса. Кольчуга рыцаря побурела от крови. Кровь впиталась в складки плаща, от крови набухли длинные темные волосы. Доспехи не блестели, нельзя было разглядеть на них ничего из деталей тонкой, дорогой резьбы. — Кто это? — Блок. Мой бывший брат. Было что-то знакомое в его чертах, но ни в ком из родни Вэла Фрэнсис не видел такой надменности. Он не мог точно сказать, в чем она была: в наклоне ли головы, во взгляде холодных карих глаз или в каждой черте красивого, будто вырубленного из скалы лица. — Господи… — прошептал рыцарь и, круто развернувшись, зашагал к едва заметной двери. Влажный плащ не развевался за спиной. Вэл и Фрэнсис прошли следом. Комната была завалена сокровищами. Кругом стояли раскрытые сундуки, до краев полные желтого света, из разбитых шкатулок сочились сапфиры и жемчуга, маленькие красные камешки. Ножка стола сломалась под тяжестью шелковых свертков, и кто-то подложил под нее булыжник. Из теней в углу осторожно вышел смуглый человек с подвязанной рукой — бинт он явно вырвал из перепачканного подола. Человек заглянул рыцарю в лицо, и в глазах у него был такой забитый ужас, которого Фрэнсис никогда еще не видел. Рыцарь бросил ему что-то на непонятном языке, и человек засуетился, принялся помогать с доспехами. Рыцарь на него не смотрел. Он не сводил взгляда с дальней стены, ярко освещенной двумя лампами. Это был огромный гобелен, затканный чем-то похожим на карту. Здесь были крепости с воинами, были города, были деревни с крестьянами и храмы с полумесяцами вместо крестов. Наконец, оставшись в одной только побуревшей рубашке, рыцарь шагнул к гобелену, нахмурился. Человек не смел уходить. Стоял, глядя на выпачканные в крови руки. Рыцарь сказал еще какое-то слово, и человек исчез. Рыцарь вытянул руку, коснулся цветных нитей — и гобелен ожил. Крестьяне жали вышитую золотом пшеницу, в городах короли в серебряных чалмах размахивали скипетрами, писари водили перышками по книгам. В лесах храпели львы. Рыцарь нашел нужную крепость, вытканную точно, до последней башенки. У ворот маршировали воины. Рядом с ними женщины, закутанные до самых глаз, шли гуськом к колодцу, вели за собой детей с красными щеками. Рыцарь коснулся снова, и все выцвело. Упали замертво маленькие воины, опустела деревня, побелели дети у колодца. Заплакали над ними женщины, но вскоре и они повалились ничком в черную траву. — Помню, как он помечал в Египте те дома, куда ходил. Каждую колыбельку. Дотошный он все-таки, — сказал Вэл, ежась. Рыцарь отнял руку от гобелена. Обернулся. Посмотрел сквозь них. В углу стоял огромный каменный крест с еле заметной, криво нацарапанной фигуркой. — Господи, — рыцарь закрыл лицо руками. И вдруг зарычал, заметался по комнате, зачерпывая горсти камней, выкапывая из теней дорогие доспехи, всё, всё бросая к подножию креста. — Господи, посмотри, что я делаю во славу Твою! Посмотри, что я вернул тебе! Господи! Фрэнсис и Вэл прижались к стене, затаив дыхание. Рубашка на спине рыцаря лопнула, распустились огромные бурые крылья. Он опустился на колени, ниже, прижался грудью к полу, разметав их вокруг, и Фрэнсис увидел на перьях бесчисленные глаза — карие, кое-где выцарапанные, молочно-белые. — Господи. Будет храм твой. Господи. Всем украсим его. Будет. Будет. Будет… — шептал рыцарь, глядя на подножие креста, утонувшее в камнях и золоте, в кровавых разбитых доспехах. — Как тогда, Господи! Разве я не служу тебе? Я Азазеля изгнал в пустыню! Разве ты не помнишь мне, Господи? Господи! Из глаз потек свет. Вэл ничего не говорил, а рыцарь все выл и стонал, раскачиваясь в разные стороны, вырывая перья. Наконец он замолк. Исчезли крылья. Рыцарь обернулся к двери, крикнул что-то. В комнату снова нырнул человек. — Пойдем отсюда, а? Не хочу я тут оставаться, — сказал Вэл, уже выпуская из спины мягкие черные перышки. Фрэнсис только кивнул. Последним, что он услышал, выходя вслед за Вэлом, был крик человека, когда рыцарь дернул его к себе за искалеченную руку. У подножия крепости кони оттащили карету чуть поодаль, к реке. Фырча, опустили головы и лакали красную воду.

***

Они ехали молча. Под каретой проплывали игрушечные на вид леса, серебристая лента реки. — Люблю эти места, — выдохнул Вэл, повернувшись к окошку. Фрэнсис едва не засмотрелся на его профиль в лунном свете. Опустил глаза. — Что за места-то? — спросил Фрэнсис, разглядывая подошвы своих башмаков, на которых почти не осталось кровавой глины. — Шварцвальд. Тут, знаешь, много моих родичей водится. Больно уж хорошо тут. Между лесами проступил город с пестрыми черепичными крышами, нарядный замок из красно-белого кирпича на холме. — Думаю, можно снижаться, — сказал Вэл и присвистнул. Колеса застучали по булыжнику. Карета проехала через ворота между двух полосатых башенок. Стражники проснулись, завертели головами, будто что-то услышав. — Надо бы подлатать, — проговорил Вэл, водя рукой по шелковой обивке. — Слышно больно. — Что, мороки истрепались? — Конечно. Все может истрепаться, если часто вытаскивать. Особенно живое. Фрэнсис вспомнил пульсирующий кружок-символ, поморщившись, коснулся груди. Вэл ненадолго оторвался от окна, кивнул: — Да, оно живое. Как пиявка. — То есть оно меня сейчас ест? — спросил Фрэнсис, глядя на проплывавшую мимо вывеску — здоровенный чугунный крендель с эмалированными семечками. — Так, чуточку надкусывает. Не так сильно, как проклятие. С ними вот по-разному бывает. Иногда они кусают как блохи, иногда как черви или комары. Зависит от проклятия. Карета свернула на почти не освещенную улочку, остановилась напротив ограды с круглыми завитками на верхушках. — Выползай, — весело сказал Вэл, в два шага оказался у ворот, закрытых на цепь и замок. Вэл постучал по замку когтем, и тот упал на землю, шурша звеньями. За оградой начинался небольшой садик с дорожками из цветных камней. Фрэнсис заметил грядки какой-то зелени, над ними, на шесте — соломенное чучелко с размалеванным углем лицом. Оно покачивалось на ветру, кивало головой в старом ночном колпаке с бубенцом на конце. На самом крепком дереве висели качели. Фрэнсис молча проследовал за Вэлом к каменному дому, у которого не горело ни одно окошко, нырнул внутрь. У двери на низких полках стояли ряды деревянных детских башмачков. Из комнаты слева падал свет. Фрэнсис помедлил, разглядел несколько умывальников и лоханок. Откуда-то еще долетал запах подгоревшего молока. — Идем. Тут все наверху, — сказал Вэл, становясь на ступеньку. Фрэнсису было неуютно от голых стен, от скрипучей лестницы с прорехами. Он не слышал мышиной возни в темноте под ногами. Тишина в этом доме стояла не гробовая: пуховая, будто кто-то укутал каждую вещь невидимой шалью. На втором этаже почти все двери были открыты. Вэл заглянул в одну, в другую… — Сюда. В комнате была дюжина кроватей. В каждой — по мальчишке. Все в ночных рубашках из одной и той же сероватой в темноте ткани, все с одинаково выбритыми головами. Вот один заворочался, нахмурился во сне. Одеяло соскользнуло на пол. Кто-то вздохнул в дальнем углу. Свечной огонек оторвался от тумбочки, медленно, беззвучно поплыл к ним. Фрэнсис невольно попятился. Человек ничем не был похож на того рыцаря: грузный, немножко горбатый, с седыми волосами до плеч. На носу блестели очки в серебряной оправе. Лицо широкое, все в неглубоких морщинках, какое-то бесформенное. Одет он был в синий халат, на поясе висела связка ключей — большая, как у ростовщика. Человек покачал головой и поднял одеяло, укрыл мальчика, осторожно коснулся его лба. Фрэнсис затаил дыхание. Веки мальчика задрожали, почти тут же замерли, разгладилась складочка между бровей. Он задышал спокойно — не кошмар уже, просто обычный крепкий сон. Человек улыбнулся себе под нос, пошел дальше, тихо ступая тяжелой, медвежьей походкой. — Этот вроде ничего, — шепнул Фрэнсис. Вэл приложил палец к губам и поманил его вслед за человеком, в темный коридор. Человек зашел в каждую комнату, скользнул по каждой кровати зорким, привычным взглядом. Кого-то укрыл, у кого-то подобрал выпавший носок или игрушку. — Он точно твой родич? — Точно. Совершенно. Смотри. Человек остановился в конце коридора, высветил еле заметную низкую дверь и, оглядевшись, принялся перебирать ключи. Руки у него дрожали. Наконец он нашел крошечный медный ключик. Щелкнул замок. Четвертая комната была меньше других, не комната — каморка. В углу стоял письменный стол, пара шкафов с книгами. На табурете поблескивала черная бутыль. Игрушек не было, не было обычного детского бардака. Свет из большого окна заливал одну-единственную кровать. Вот, под одеялом кто-то заворочался, сел… Мальчик лет тринадцати, очень бледный, большеглазый, с темными кудрявыми волосами. «Чем-то на Эли похож» — подумал Фрэнсис. Человек поставил свечку на письменный стол, поднял с табуретки бутыль и сел. — Опять не можешь заснуть? — спросил он ласково. Мальчик тряхнул головой. — Я дам тебе лекарство, хорошо? Мальчик не ответил. Уткнулся подбородком в колени, замер, явно стараясь не зевать. — Эдвин? Мальчик глянул на него исподлобья. Человек сцедил что-то из бутыли в блестящую в лунном свете ложку. Фрэнсис наконец разглядел кривые буквы на тканевой обмотке: «Laudanum» Дернулся острый кадык. Мальчик поморщился от вкуса, но все равно лег, натянул одеяло до самого носа. Человек закупорил бутыль обратно и поставил на пол. — Абрахам? Глухой голосок. Хриплый. Непривычный к разговору. Человек вздрогнул. Обернулся. — Задерните шторы, пожалуйста? — Конечно, — кивнул человек, погладил мальчика по голове. Опустились сероватые веки. — Конечно, сокровище мое, — добавил человек шепотом, тяжело вздохнул. Встал, потянувшись, у окна. Прорези на спине халата шевельнулись. Крылья у него оказались белые-белые, пушистые, как у совы, с черными, близоруко сощуренными глазами. Удушающе мягкие. — Боже, — сказал Абрахам тихо, снял очки, потер переносицу. — Ну вот же тебе святой. Уже мученик, моей милостью. Мальчик не ворочался. Всего на мгновение Фрэнсису померещилось нежное золотое свечение над шапкой всклокоченных волос. — Что же тебе еще нужно? Пошли ему знак. Передай кому-нибудь еще. Чем он плох тебе, Боже? Он задернул шторы. Исчез лунный луч. Свечной огонек дрогнул, снова поплыл над сжатым кулаком. — Абрахам, — прошептал Фрэнсис. — Отец многих, — кивнул Вэл с кривоватой улыбкой. Со свечи на пол капал воск. Абрахам встал над кроватью, опустив голову на грудь. Глаза у него стали темные, непроницаемо-блестящие. «И правда медвежьи» — подумал Фрэнсис. Огонек погас. Кап. Кап. Кап. Тишина. Скрип кровати. — Думаю, здесь мы уже на все посмотрели, — проговорил Вэл мягко. Фрэнсис не стал возражать.

***

— Это никакие не ангелы, — сказал Фрэнсис, когда карета снова набрала высоту и по крыше застучали-заворчали нижние звездочки. — Ну, ты видел у кого-нибудь из них рога? Или хвост, как у меня? У Абрахама крылья белей белого. Ну, подумаешь, посмотрел на детей человеческих, увидел, что они прекрасны. Фрэнсис вспомнил лицо того мальчика. Скривился. — Дело не в хвосте и не в рогах. Да будь у него хоть сто крыльев, хоть миллион, он уже из ваших. — Спорить не буду. С ним уже говорили об этом, предлагали. Он упирается. Лицо Вэла пошло рябью, изменилось. На носу выросли серебристые очки, седые волосы упали на плечи. Чужой вечно извиняющийся голос забормотал: — Как же так, на кого я своих маленьких оставлю? Фрэнсис ударил его по ноге: — Прекращай. Вэл вернул себе прежний облик, потер ушибленное колено: — А про Блока ты что скажешь? Блок вот ни на что не отвлекается. Его слепили воевать — он воюет. Вот уже тысячи лет. С кем воюет, зачем — это ему неинтересно. Фрэнсис задумался. Вспомнил драгоценности, шелка, пробитые щиты и шлемы. — Он стяжатель. — Если бы он был стяжателем, он бы это добро сложил аккуратненько, а не навалил как попало. — Не в этом смысле стяжатель. В голове зазвенел крик несчастного человека с перебитой рукой. — Ему карать нравится. Он войну больше Него любит. Вэл еле заметно кивнул, улыбнулся шире. — Верно. Видел бы ты, как он спартанцев швырял. То-то, скажу, был цирк. Лавка мясная. Окрестные собаки радовались. — Верю. Под окнами не было видно ничего, кроме облаков и блестящей водной глади. — Куда мы теперь? — К последней, — сказал Вэл, снова достав из-за уха хрустальную палочку, рисуя что-то в воздухе. — Хочу посмотреть, к чему ты у нее придерешься. Фрэнсис закатил глаза, вздохнул. Изо рта выплыл клуб пара. Холодало. Он спрятал ладони в рукавах, нахохлился. Пальцы в легких башмаках уже начали коченеть. — Так, так… Погоди. Вот! Перед ним плюхнулась пара сапог. — Она подалась в горняки. Живет в холоде собачьем, — сказал Вэл, пока Фрэнсис недоверчиво разглядывал сапоги. Все равно надел. Оказались хорошие. С шерстью внутри. Вэл взмахнул руками, как портной перед модницей, мелькнул край чего-то белого, и на плечи Фрэнсиса легла тяжелая, теплая шуба. Даже сквозь нее он почувствовал, как его обняли. — Согрелся? — спросил Вэл. Его одежда тоже изменилась, распушилась меховой оторочкой. Фрэнсис кивнул и отвернулся к окну. Вершины гор алмазно блестели. На островках зелени шевелились крошечные светло-коричневые точки. — Черт знает, что они тут едят. Страшные животины. — Кто? — Козы, — Вэл картинно вздрогнул. — Ты глаза их видел? — Можно подумать, у тебя самого рога не козьи, — улыбнулся Фрэнсис. — Но-но, они у меня антилопьи, — сказал Вэл, важно подняв палец в толстой лайковой перчатке. Карета опустилась на землю, подняв фонтанчик снега. Фрэнсис увидел храм, то ли вырубленный в горе, то ли построенный так, что стены и башни облепили ее, как ракушки причал. Ворота были наглухо закрыты. Вэл с трудом отодрал примерзшую ручку, постучал так, что сверху посыпалась снежная пыль. — А что, наколдовать чего-нибудь нельзя? — Не выйдет. Сильно святое место. Им открыла монахиня — юная, удивительно красивая, с капризно поджатыми губами. — Мы тут проезжали мимо, решили заскочить. Нам бы настоятельницу повидать, — затрещал Вэл, сверкая зубами. Монахиня нахмурилась, кивком поманила их за собой; руки из карманов толстой овечьей шубы так и не достала. Ни в одном монастыре Фрэнсис не видел столько свечей. Они облепляли стены, горели на промазанных глиной подоконниках. На полу блестели желтоватые корки застывшего воска. Душно было, как в парнике. Фрэнсис невольно расстегнул шубу, вытер пот со лба, но не остановился — монахиня шла быстро. Вэл говорил ей что-то, пытался растормошить. Она не слушала. Фрэнсис оглядывался, пытался увидеть других сестер. Пару раз, показалось, в соседней галерее мелькнул край рясы, но ничего разглядеть он так и не успел. «Как же мы обратно-то» — подумал он, когда их протащили через очередной коридор, вверх по закрученной как раковина лесенке. Монахиня остановилась у обитой железом двери. Толкнула. Фрэнсис ввалился в комнату, долго стоял, пытаясь отдышаться. Здесь все было голо. Не было ничего, кроме семи высоких окон — шести витражных и одного-единственного прозрачного, из хрусталя или слюды, за которым голубело выцветшее от мороза небо. Перед этим окном и стояла на коленях женщина. Ни у одного из этих «ангелов», ни у Вэла Фрэнсис не видел столько крыльев. Он не сразу-то и заметил, что комната была пуста за множеством тусклых золотых перьев, опаловых глаз. Монахиня исчезла. Они осторожно обошли комнату по кругу, остановились перед лицом настоятельницы. Она была немолода — кожа на щеках и шее обвисла, сморщилась, как у линяющей змеи. Из-под клобука торчало несколько рыжих прядок. Губы шевелились, но Фрэнсис не мог различить ни слова. Глаза настоятельницы были прикованы к окну. Гостей она не замечала. — Ты же говорил, тут твое колдовство не работает? — прошептал Фрэнсис. — Не работает. Смотри. Вэл помахал рукой у нескольких глаз. Ни один крошечный, как игольное ухо, зрачок не шевельнулся. Вэл оттянул чужое веко, обнажил темно-синюю плоть. Фрэнсис повис у него на плече, хотел было зашипеть, что… Глаз моргнул и застыл, глядя в пустоту. Фрэнсис обошел настоятельницу снова, чувствуя странный, беспомощный стыд от того, что разглядывал ее вот так, как диковинку. Подол ее расшитой золотом рясы погрызли мыши — он бы где угодно узнал эти рваные дырочки. Камни на клобуке давно потускнели, некоторые выпали совсем. Между сплетенных на груди пальцев скопилась пыль. Фрэнсис поежился, глядя на отросшие, пропоровшие кожу ногти. Под одним крылом свил гнездо паук с паучатами. — Ей местные монахини каждые несколько лет рясу меняют, когда истлевает совсем, — сказал Вэл, привалившись к стене. — Что она тут делает? — Славит. Зовет. Кто же ее, загадочную, знает. Сквозняк шевельнул гроздья пыли на ее плечах. — Кто она тебе вообще? — Считай что тетушка. — Вэл снова скользнул по ее лицу безразличным, ленивым взглядом. — У всех же есть странные тетушки на чердаке? — Да, наверное, — пробормотал Фрэнсис, глядя вместе с настоятельницей в прозрачную синеву. Слюдяное окно звенело от ветра.

***

— У тебя нос совсем как свёкла. Он не ответил. Забился в уголок кареты, закутавшись в шубу, зажмурившись. — Фрэнсис? — Да? — Ты замерз совсем. Давай я тебя отвезу куда-нибудь, поужинаем вместе? Хотя, сейчас, наверное, уже позавтракаем. И опять обнял, опять прижался. Фрэнсис чувствовал тепло его губ. — Знаю одно местечко в вашем городе, там дивно фазанов жарят. И вино приличное, не какая-нибудь разведенная бурда, — затараторил Вэл, не глядя в глаза. — Вэл. — Что, хороший? — Ты вообще помнишь, каково это… Быть там? — Фрэнсис кивнул наверх. Вэл откинулся на спинку, свистнул коням трогаться. Затянул: — Фрэнсис, мы живем так долго, что иногда сцеживаем воспоминания. Как пчелы мед, знаешь? Чтоб не мешались. — Не болели. Вэл наморщил нос. — Не болели, да. Если ты меня спросишь, сколько пальм в сто двадцать пятой аллее, я тебе, конечно, не отвечу. Но иногда помню что-то. Очень туманно. — Никогда не пробовал долететь туда? На конях или на своих двоих? Вэл покачал головой: — Мои кони даже до стен не дотянут. — А ты пробовал? — Пробовал, много раз. Думаю, что-то у них там наваяно, чтоб такие, как я, не лазали. Может, чем ближе мы подлетаем, тем больше они удаляются. Не такое уж и сложное колдовство, мой кузен так дворец одного падишаха зачаровывал. А может… — Может что? Вэл не ответил. Неуклюже развел руками. «Может, им уже долетать некуда» — догадался Фрэнсис. — А Его ты помнишь? — Урывками, — ответил Вэл нехотя. — Иногда кажется, что я всегда жил внизу, что всё там вообще выдумал. — Но иногда-то нет? — Иногда нет. Бывают на свете… Случайности. Мне от них не по себе. — Стыдно? — Боязно, — Вэл фыркнул, повернулся к облакам за окном. — Я таких встреч не ищу. А то так можно весь век, как моя тетушка простоять на коленях. Манком Божьим. — Знаешь… — Фрэнсис облизнул губы, опустил глаза. Почувствовал, что его слушают. — Ребенком я думал, что Он это такой очень большой зверь с хребтом до неба, который ходит по миру на мягких лапах, заглядывает в окна и в людей, и тогда в них зажигается свет. Он тряхнул головой. — Дурь языческая. Знаю. — Почему сразу дурь? Звучит-то красиво. «Красиво-то красиво, только все время кажется, что это зверь ушел пастись куда-то в далекие леса, — подумал Фрэнсис, растирая ноющие виски. — Или что его вообще кто-то подстрелил» Если Вэл и услышал эту его мысль, то виду не подал. Просто наклонил голову набок, спросил вкрадчиво: — А в тебя он заглянул? — Не знаю. Может, краем глаза. Шубы растаяли, как облачка. Под каретой уже чернели заплатки знакомых полей. — Вези меня к своим фазанам, — выдохнул Фрэнсис и не шелохнулся, когда его поцеловали в лоб.