Комплимент от шеф-повара.

            Мерзкое послевкусие после долгожданной ночи в её объятиях настигает не сразу, осознание приходит чуть позже. Штрэфонд просыпается от боли в спине, пока в глаза неустанно бьёт солнечный свет. Редкое явление в Санкт-Петербурге. Девушка с наслаждением проводит рукой по месту рядом, ещё не осознавая, что оно пустое.       — Маш?       В ответ мёртвая тишина, сжирающая изнутри. О боже, Крис, ты действительно думала, что теперь будешь просыпаться от запаха свежего кофе и подгорелых блинчиков, застав шатенку полуголой на кухне? Твоя детская наивность поражает…       Медленно соскользнув с дивана на пол, дредастая пытается сориентироваться в пространстве, вставая на ноги. Вокруг всё раскидано: мандарины небрежно валяются на барной стойке, её одежда мятыми комками покоится в разных углах комнаты, а шёлковая подвязка всё так же осталась на камине, напоминая о своей обладательнице. Была ли ночь роковой ошибкой? Или божьим подарком судьбы? Точного ответа дать никто не мог, но теперь, стоя напротив зеркала, Крис впервые осознала, что Лебедева стала не просто игрушкой, не просто объектом. Что-то более серьёзное пряталось за холодностью и чёрствостью, что-то до боли манящее и привлекательное. Не хотелось её тела, хотелось её душу. Ведь смотреть на её вечно выпадающие пряди волос, которые та нервно поправляет, наблюдать за нелепыми танцами, которые шатенка танцевала, дожидаясь своего заказа — было гораздо лучше, чем бессознательно трахать очередную девчонку. Она являлась больше, чем «очередной девчонкой». Той, у которой получилось оставить отпечаток на гнилом сердце татуированной.       Кристина понимала, что если сейчас она хоть на сантиметр глубже погрузится в эту тему, то суток на раздумия не хватит. Быстро собравшись, впрочем, как и всегда, девушка одевается, застряв в прихожей и заострив своё внимание на чужом кошельке. Видимо, пока шатенка быстро утром вызывала такси, она напрочь забыла о своих вещах в чужой квартире. Подобрав вещь, кидая её на дно рюкзака, дредастая вылетает на работу.

***

      В ресторане средняя посадка, что означало лёгкий рабочий день. Нет клиентов — нет проблем. Но эта идиома так же означала потерю кругленькой суммы за день, чему Штрэфонд не могла не расстроиться. Поминутно терять деньги она не любила, зачастую злясь на эту ситуацию. Сейчас ей была просто необходима и полная посадка, и максимально загруженный график, дабы наконец заткнуть в душе дыру, не совместимую с дальнейшей жизнью. Девушка подходит к барной стойки, копаясь в рюкзаке.       — Сегодня в восемь у меня, — она выкладывает на стол чужой бумажник, разворачивая, демонстрируя водительские права Лебедевой. — отпразднуем прибавку к моей зарплате, но минус к твоей.       Зачем она это сделала — никто не знал. Хотелось убить себя прямо здесь, в своём же ресторане: выпустить пулю в лоб, повеситься, вскрыть вены — да всё, что угодно, чтобы хотя бы просто не ощущать этой гнили на языке. Громова несколько секунд смотрит на барную стойку, выпучивая глаза от удивления.       — Серьёзно?! — губы поджимаются в тонкую полоску, а взгляд не слишком уж и одобрительный. — Ты это сделала?       — Да, мне, кстати, не особо понравилось, — откуда-то снизу вылезает Каширина, ставя на поднос очередные алкогольные напитки. — девчонка обычной оказалась, ничего особенного. — конечно, ничего особенного. За исключением того, что она стала первой за несколько лет, в чьих объятиях ты заснула, Штрэфонд.       — Кристин, ты перегибаешь, — Таня всё не унималась с прошлого раза. — ты сломаешь её, блять, да одумайся! Не весь мир вокруг тебя крутится!       — Деньги и секс крутятся, а значит это и есть «весь мир», — она безразлично забирает кошелёк со стола, вновь кидая его в сумку. — я в кабинете буду, поработаю хоть, что ли.       Мерзость и отвращение к себе сжирает изнутри, синим пламенем сжигая всю человечность и остатки доброты. Внутри вместо красивых деревьев, чьи почки будут распускаться каждую весну, тлеющая гниль. И она понимала, что в этом нужно винить только себя, ведь Кристина заигралась в образ независимой одиночки настолько сильно, что каждая новая попытка влюбиться не заканчивалась ничем хорошим.       В кабинете до ужаса тихо и тошно, до боли аккуратно составленные книги на полках мозолят глаза, пока под удар не попадает обожаемый Есенин, чьё творчество необычно любила голубоглазая. Очередной сборник стихотворений, коих куча в библиотеке Штрэфонд, но одно из них она любила больше всего.

Любимая! Я мучил вас, У вас была тоска В глазах усталых: Что я пред вами напоказ Себя растрачивал в скандалах.

      Желточенко тонкими пальцами проводит по буквам произведения, вчитываясь в каждое слово. Всё так прозаично, волшебно и романтично… А бывает ли так в жизни?

Но вы не знали, Что в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, Что не пойму, Куда несет нас рок событий…

       Казалось, что она никогда никого не сможет полюбить. Так, чтобы это чувство пробивало до кончиков пальцев, чтобы наслаждаться человеком и зимой, и летом, и в любую непогоду, в любых обстоятельствах, что так упрямо будут пытаться вас разделить. Возможно ли не путаться в том, что ощущаешь? Привязанность, зависимость, симпатия… Столько синонимов у, казалось бы, обычного слова «любовь». Сколько раз нужно ошибаться, извиняться, и стирать костяшки в кровь, прежде, чем судьба-злодейка соизволит отправить тебе чудодейственное противоядие?       Бессмысленные муки не то совести, не то честности в голове дредастой прерывает короткий стук, откуда позже показывается рыжеватая голова лучшей подруги. Она бесшумно заходит, закрывая за собой дверь.       — Крис, тут такое дело… — девушка медлит, теребя в ладони край белоснежной рубашки. — ресторан теряет рентабельность, всё хуже, чем было пару месяцев назад… Ещё и твоя болезнь: тут всё по пизде идёт.       — Блять, — коротко и ясно, стук сердца в груди замедляется. Желточенко предполагала, что ресторан переживает не самые лучшие времена, но чтоб настолько… — что делать?       — Либо вылезать самим, либо антикризисника нанимать, — Кравцова выдыхает, шумно сглатывая. — сама понимаешь, это встанет в копеечку, — она проходит вглубь кабинета, приземляясь рядом с татуированной на диване. — пока мы с Олей сделаем всё возможное: запустим рекламу, понизим чаевые, поговорим с поставщиками, может, сократим кого.       — Машу не трогайте только, — Штрэфонд прикрывает лицо руками, скатываясь по дивану вниз. Она будто во сне, но сейчас ущипнёт себя и всё пройдет, словно и не было. — она работник хороший.       — Я слышала краем уха, — Лариса заходит аккуратно, подбирая каждое слово. — что вы переспали…?       — Да, — девушка так и не поднимает глаза. — это было ошибкой, как и спорить на неё. Я уже запуталась и в себе, и в ней.       — Если путаешься — что-то тут не так. Либо смело посмотри правда в глаза, какой бы она не была, либо уходи, пока у тебя есть на это силы, — подруга привстаёт с места, поправляя одежду. — я приеду в восемь с Олей к тебе, там поговорим. Побежала решать траблы с документами, а то сама понимаешь, там пиздец.       Что-то невнятно угукнув, Штрэфонд садиться за рабочий стол, пытаясь собрать все мысли в единую кучу. Наконец, впервые за долгое время, девушка погружается в рабочий процесс, забывая обо всём на свете. Сейчас выключить сердце и подключить голову было жизненно необходимо.

***

      Стрелки часов подавно переваливают за восемь, пока в квартире шатенки происходит какой-то лютый погром: журналы со столика валяются на полу, по дивану разбросаны салфетки, а на полу две бутылки вина.       — Тань, ну это пиздец, — девушка шмыгает носом, вытирая поток слёз. — как она могла?       — Маш…       — Я в ахуе, блять! — Лебедева срывается на крик, кулаком ударив по подушке. — Я была искренне уверена, что в ней, блять, осталась хоть капелька человечности, просто какой-то ебучий обрывок, — она задыхается. — но чтобы поспорить на меня, а потом ещё и друзьям хвастаться! Да я, блять, впервые себя такой слабой чувствую.       — Ты не виновата, Мах… — Каширина приобнимает ту за плечи в попытках остановить надвигающуюся паническую атаку. Она винила себя, что рассказала про тот спор, но по-другому она не могла. Оповестить шатенку лучше сейчас, чем она узнает об этом, клюнув на удочку начальницы. — Она по жизни такая… ёбнутая, понимаешь?!       — Тань, я верила ей на какие-то секунды, я видела в её глазах искренность и взаимность, — по припухшим щекам вновь стекают горячие слёзы, пока обладательница зарывается в свои волосы руками. — это что, была игра блять?! Со мной в очередной раз поиграли в кошки-мышки?!       — Я боюсь, что да, — подруга тихо выдыхает, осознавая глобальность ситуации.       — Вызывай такси нахуй, я щас просто разъебу всю их вечеринку! Мне на всех уже похуй, честно! — шатенка хватает с кресла толстовку, вытирая рукавами остатки истерики. Было плевать что будет, с кем будет, хотелось лишь вылить всю тонну дерьма на одну единственную.       — Ты пиздец пьяная, Маша! Какое, блять, такси?!       — Я сказала: вызывай.       И та беспрекословно послушается подругу, испугавшись просто её взгляда. В глазах лишь боль, отчаяние и паника, охватывающая изнутри каждый участок девичьего тела. Голова не слушалась, мысль о удавшемся споре вызывает очередной приступ тошноты. До безобразия отвратительно, до бесконечности больно…       Такси приходит быстро, рассекая собой ночной воздух города. По окнам стекают капли дождя, а по щекам Лебедевой слёзы. У каждого в душе свой ливень… «Неужели ты так наивно верила в добрые намерения той, кто с первой встречи дал знать, что внутри — Антарктида?» — думала Маша, сидя в машине. Звенящая пустота по всему телу заставляет уже развернуться обратно, но виднеющийся знакомый двор не позволяет этого сделать. Тане открывают домофонную дверь, пока шатенка, ничего не видя из-за пелены слёз, пересекает один лестничный пролёт за другим. Было плевать на ноющую боль в груди и неустанно больные ноги. Она вновь неслась в чужую квартиру, которая сделав её однажды счастливой, разбила всё на миллионы осколков.       Дверь в квартиру открыта, Лебедева залетает внутрь, не снимая обуви. Действительно праздник: накрыт небольшой фуршет, компания друзей громко смеётся, распивая, по всей видимости, третью бутылку вина. Кареглазая замирает на месте, пытаясь спрятать слёзы, и лишь разводит руками в немом крике о помощи.       — Штрэфонд, — она кричит так громко, как только может. — ты, блять, правда это сделала?! — на неё оборачиваются все, ожидая увидеть Каширину, которая застряла в дверях, не в силах перешагнуть через порог. Виновница события, полностью оцепенев, поворачивается самая последняя. — Ты потрахалась со мной лишь из-за ебучего спора?! А ты, — Маша указывает пальцем на Громову. — довольна, блять?! Вы все тут как? Нравится?!       Оля с Ларисой что-то шепчут друг другу на ухо, округляя глаза всё больше и больше. Девушки подхватывают за руку блондинку, медленно двигаясь к выходу из помещения. Лебедева лишь стоит, уже непроизвольно размахивая руками по воздуху, не замечая, как ещё пару секунд и ей обеспечен летальных исход её нервной системе.       — Вам стыдно что ли стало?! За подругу, блять, или за её ёбнутость?! — слова, переходящие на крик пугали всех, но больше всего дредастую. Она действительно сломала её, буквально напополам… — Я верила тебе, я, сука, верила твоим больным шуткам и секундам искренности!       — Прекрати кричать, пожалуйста, — голубоглазая встаёт с места, плавно двигаясь к плачущей лисичке. Её лисичке, чьё лицо не выражало ничего, кроме разочарования.       — Не трогай меня, боже, боже, нет! Отойди! Не смей прикасаться ко мне, — квартиру люди покинули, о чём свидетельствовал захлопнувшейся замок.       — Маш, я не хотела, честно, это была ошибка, — Желточенко всё-таки подходит к ней, заглядывая в до боли красные глаза.       — Ошибка, блять? Маленькая оплошность?! — девушка падает на пол, стягивая с себя серую вязанную шапку, подавляя новый крик. — Да как ты не понимаешь, что я, блять, человек! И не вещь, не игрушка, Штрэфонд.       — Маш, — она тоже садиться, положив свою руку на чужое колено. — Машунь, не плачь, я умоляю, я не могу, сука, смотреть на это!       — Не можешь? — Лебедева убирает шапку от лица, открывая взору опухшее лицо и стекающие стеклянные слёзы. — Это твоих рук дело! Твоих, ты понимаешь? Я искренне и до последнего надеялась, верила… Во что, блять, только?! Что тебе нужно? Объясни, раз и навсегда, я умоляю. Ты хотела, чтобы я извивалась перед тобой?! Так вот, я извиваюсь и прошу правда, лишь правды нахуй!       — Да ты мне нужна, ты! Не та блондинка в клубе, не те сотни, — дредастая переходит на крик. — блондинок в клубах, а ты, Лебедева, блять!       — Не ври, я просто уже не перенесу очередной лжи!       — Я не вру, клянусь, лис, послушай меня, пожалуйста, — Штрэфонд аккуратно берёт в свои руки её лицо, смахивая большим пальцем слёзы. — я облажалась, да, так бывает! Прости меня, умоляю, Маш, это пиздец какой-то…       — Простить? — девушка поднимает бездушные глаза на начальницу, ухмыляясь, и с полным удивлением смотря куда-то в душу. — Ты просишь простить?! Пошла ты нахуй, Желточенко! Я ни секунды больше не буду терпеть тебя, уволь меня нахуй! Лишь бы больше тебя не видеть!       Она встаёт с колен, пошатываясь от накативших эмоциях. В ней словно прожгли дыру непотушенной сигаретой, заодно присыпав рану солью. Щиплет, болит, ноет и нарывает — именно так она могла описать ситуацию. Не было слов, чувств ни на что не хватает.       — Останься, лис, пожалуйста…       Она опять просит, а та застывает очередной раз на месте. Какая это просьба остаться? Простить? Десятая по счёту? Но когда на холодное запястье ложится чужая рука, разворачивая обессиленное тело к себе, попыток сопротивляться Лебедева не оказывает. «Целуй же, ну, это мне так нужно…» — проскакивает в голове у той, пока татуированная ладонь обвивает её за талию, прижимая к себе как можно крепче. Она подарила ей самый горький поцелуй, вложив в него всю боль и мольбу о прощении, просьбу пощады, просьбу не исчезать. Крис медленно проводит языком по припухшим губам, слизывая остатки солоноватой жидкости, а потом более напористей углубляя поцелуй.       — Я вылечу все твои раны, Маш, лишь позволь…       Она позволит, прямо сейчас обвив руками чужую шею, притянет к себе максимально близко, пока глаза будут изнывать от подступивших слёз. Лебедева хотела её простить, хотела пощадить себя, дать шанс… Но стоило ли это того? Определённо, да. И поймав себя на этой мысли, девушка обрывает поцелуй, трясущимся телом прижимаясь к чужому телу, уткнув своё лицо в плечо татуированной. Хотелось большего: и объяснений, и извинений на коленях, но, услышав учащенное сердцебиение начальницы, Маша лишь сильнее её обнимает, осознавая, что та тоже испугана. Они простоят так долгое время, прежде, чем спокойно обговорить случившееся, но каждая будет мечтать лишь вновь почувствовать солоноватые губы на себе.