Комплимент от шеф-повара.

      В помещении висит звенящая тишина, будто обволакивающая все ровные поверхности кухни. Казалось, что если мимо пролетит муха — она будет непременно услышана, ведь трое людей замерли, смотря друг на друга словно первый раз в жизни. Маша всё никак не может прийти в себя, она лишь вопросительно и удивлённо смотрит на подругу, поправляя края своего синего фартука.       — Может, мы оставим даму привести себя в порядок, а сами переместимся в кабинет? — дядя перебирает в руках деревянные счёты, видимо, пытаясь из всех сил успокоиться. Человеком он был достаточно вспыльчивым, но умело держащим себя в руках. На его голове местами проглядывалась седина, кожа на руках сморщилась, но это никак не отменяло его любви к официальным костюмам и запонкам. Он обладал абсолютно логическим складом ума, поэтому решать проблемы вывода бизнеса из очередного кризиса никогда не было проблематично. Несмотря на свой, казалось бы, весьма холодный и сам по себе скверный характер, свою семью он любил больше жизни, в особенности племянницу, которая рано лишилась родительской любви и тепла.       — Маш, подожди меня в зале, — дредастая отходит от девушки, оптимистично подмигивая в пол оборота, видя, как та сильно нервничает.       Путь до кабинета в мыслях вновь занял десятки минут, за которые Крис же успела придумать целую историю о ресторане, сексе с девушкой на рабочей кухне и кризисе. Хоть она и понимала, что её дядя человек разумный, но надеть каску хотелось всё же больше. На всякий случай, так сказать.       — Проходи, вот диван. Может, выпьешь? Есть виски, коньяк… — татуированная мельтешит по кабинету, не зная, куда приткнуться. Сесть рядом неловко, упасть на рабочее кресло тем более.       — Нет, спасибо, милая, можешь присесть, — человек, которого она фактически могла назвать отцом, махнул рукой в приказе наконец успокоиться. — сколько новых татуировок набила?       — С нашей последней встречи три. Вот, смотри! — Кристина без толики сомнения и стеснения отодвигает край футболки около шеи, демонстрируя обновки. Затем, девушка крутит рукой, продолжая выставку. Она знала, что дядя не будет осуждать её и секунды, лишь сомнительно качнёт головой. — Как Оля себя чувствует?       — В ремиссии, слава Богу! После операции не было осложнений, дышит свежим воздухом, стала вегетарианкой, — мужчина улыбается, вспоминая супругу. Не верится, что год назад женщина увядала на глазах, а болезнь с каждой секундой забирала шанс на здоровую жизнь. — дети тоже в полном порядке: Мишка недавно в школу пошёл, трындит на английском, а я ни черта не понимаю! — смеётся.       — Давай к делу? — Желточенко меняется в лице, прекрасно понимая, что разговор будет серьёзным.       — Будешь утомлять даму сердца ожиданием? Жестоко ты с ней, Кристина!       — Ты прекрасно знаешь, что я не склонна к длительным отношениям, мы не встречаемся, да и вообще, недельные романы никак не отражаются на моей карьере, — девушка даже не предполагала, какую ошибку совершает, но она продолжит себя мысленно успокаивать надобностью такого отвратительного поступка.       — Как скажешь, просто хочется хоть когда-то увидеть тебя счастливой, мне неважно с кем это будет, главное, чтобы это никак не повлияло на ресторан, — он закашлялся, немного смущаясь, ведь трудно показывать свою искренность перед племянницей, которую не видел три года, а разговоры по видеосвязи не давали нужного эффекта. — но, как я вижу, это влияет.       — Ресторан в полной жопе, я знаю, дядь, но я занимаюсь решением этого вопроса, — татуированная лезет достать последние отчёты, чтобы хотя бы создать видимость работы.       — Малышка моя, — из его уст эти слова звучали так по-отцовски, что Желточенко сразу же млела и превращалась в пятилетнюю девчонку с бантиками на голове. — я отдал тебе ресторан на полный контроль, ты сделала здесь всё сама, и я очень благодарен тебе за это. Половина бюджета моей семьи состоит из процентов заведения и мне грех жаловаться. Но я не дам тебе разрушить то, что я успел построить. По моему анализу — ещё три месяца работы в таком режиме, и мы не просто проценты потерям, а просто, чёрт возьми, ресторан! — мужчина резко переходит на грубость, от чего девушка вжимается в стул. Он не кричал, он бил своей авторитетностью, ведь никто не мог пристыдить Штрэфонд, а вот Желточенко — вполне.       — Я знаю свои косяки, обещаю, я исправлю всё в ближайшие недели, — она чувствует беззащитность, а слёзы уже комком стоят в горле.       — Ты меня разочаровала, Кристина. Три года держалась, а тут такое, я шокирован и обеспокоен. Хотел расширять сеть заведений, открыть здесь и в Германии парочку, но, как я вижу, ты ещё абсолютно не готова к этому. Ты знаешь, что стала мне дочерью и очень дорогим человеком, я помогал и буду помогать всем, чем смогу. Но и ты, Кристина, приложи силы к своей независимости! — услышать, что она чего-то недостойна было больнее любой невзаимной любви. Больнее, чем услышать «я тебя не люблю» и «ты мне не нужна».       — Ты ошибаешься! Каждый допускает ошибки, это моя первая за три, мать его, года! — она злиться. То ли на себя, что позволила личной жизни впервые помешать амбициям, то ли на дядю.       — Я знаю на что ты способна, знаю, как ты можешь работать. Бессмысленно сейчас говорить о твоих ошибках, в таком бизнесе их не должно быть, — груб и холоден — таковым мужчина был сейчас. — Короче говоря, я здесь на три недели. Если у тебя каким-то чудесным образом получится улучшить показатели, уже не говорю о полном выходе из кризиса, я заберу свои слова обратно. Поговорим об этом позже и в более неформальной обстановке, удачи, малышка. — седоволосый встаёт с места, поправляя дорогущий костюм. — А сейчас позвольте откланяться, дела ждут. Люблю тебя!       Мужчина оставляет племянницу в полном одиночестве, хлопая дверьми за собой. Он на секунду останавливается в главном зале, рассматривая интерьер и любуясь картинами на стенах. Его взгляд цепляет шатенка, которая вжалась в кресло самого близкого к кабинету столика, делая вид, что не слышала весь разговор.       — Если у вас серьёзно, то поддержи её. Она любит заботу, как бы не доказывала обратное, — Николай Васильевич любезно подмигивает, уходя в сторону выхода. — классные татушки, кстати!       Вновь в заведении громоздкая тишина, Лебедева боится заходить в кабинет, дабы просто дать девушке собраться с мыслями, когда у самой наворачиваются слезы на хрустальных глазах.

«Ты прекрасно знаешь, что я не склонна к длительным отношениям, мы не встречаемся, да и вообще, недельные романы никак не отражаются на моей карьере.»

      Шатенка лишь эту фразу прокручивает у себя в голове, внушая, что так было нужно. Мысли вновь начинают сжирать, боль опять поглощает с новой силой. За стеной сначала слышатся тихие удары и маты, затем шум становится громче, и Лебедева, понимая ужас ситуации, всё-таки заходит.       — Крис? — она останавливается в дверном проёме, с надеждой в глазах смотря на разбросанную канцелярию, стулья и бумаги.       — Маш, блять, нет, не трогай меня!       — Малыш, успокойся, пожалуйста, — шатенка подходит к дредастой со спины, обнимая сидящую на полу за плечи. — вставай, я отвезу тебя домой. Тебе нельзя за руль, — она сама смахивает слёзы с щёк, пытаясь остаться незамеченной.       — Просто молчи, умоляю тебя.       И Маша послушается, реагируя на всю агрессию молчанием. В машине до дома будет играть приглушённая музыка, усыпанная фонарями дорога будет лишь навевать спокойствие и расслабление.

***

      Девушки заходят в квартиру, Штрэфонд агрессивно сбрасывает с себя кроссовки и куртку, сразу же направляясь на кухню в поисках чего-то покрепче. Маша еле терпит, чтобы не возникнуть, обида и боль закипают с новой силой, её непонимание явно выливается за грани стакана терпения.       — Нет, Кристин, ты не будешь пить, — она бежит за ней, перехватывая чужую руку.       — Не указывай мне, что делать со своей жизнью! Я, блять, сама разберусь!       — Потому что я тебе «никто»? Или, цитирую, ты не склонна к длительным отношениям, и, вообще я — «недельный роман»? — в лазурных глазах от чего-то читается страх, непонимание и немой вопрос, но шатенка знала, что татуированная будет отстаивать себя до последнего.       — Ты всё слышала?       — Да.       — Блять! Ты нихуя не понимаешь, Маш, это было необходимо сказать, — быстро призналась, однако. Но так же быстро её тон повышался в децибелах.       — А, тогда вообще без проблем! Можно, блять, поинтересоваться, почему это было так необходимо?! Или таким одноразкам, как я, запрещено интересоваться?! — опять слёзы. Опять слабость.       — Мой дядя бы спёр абсолютно все ебучие проблемы ресторана на мои новые отношения, ты не выкупаешь, блять?! — дредастая тянется к бутылке, но резко одёргивает руку. — Да, я проблемная, я ёбнутая! Хочешь уйти — пиздуй, у тебя был и есть выбор!       — Не манипулируй!       — А ты не обвиняй, блять! — Штрэфонд кричит так, словно глотку сейчас себе порвёт. Но в моменте она совсем не осознаёт, что её глаза на мокром месте, а слёзы скоро непроизвольно покатятся по впалым скулам. — И вообще, ты не одноразка!       — Новые отношения, значит? — Лебедева по-больному улыбается, рукой собирая впервые увиденные, но уже такие любимые чужие слёзы. — Повтори вслух, пожалуйста.       — Маш, — она прислоняется своим лбом ко лбу шатенки, обвивая её талию руками. — я не умею такого говорить, честно.       — Просто попробуй, уверена, тебе понравится, — она поправляет выбившийся дред, заправляя его за ухо.       — Я не буду говорить милой хуйни, — Кристина дышит лисичке прямо в лицо, чувствуя её восторженность и детскую радость наравне с учащённым биением сердца. — но могу сказать, что каждый сантиметр твоего тела отныне мой, каждая твоя ресничка, каждый стон и вздох — мой. Переводя на твой язык, это что-то типа «мы встречаемся, но я очень хочу с тобой опять потрахаться».       Маша, осознавая всю потребность близости и тактильности в этот момент, реагирует моментально, ведя девушку в спальню. На её лице неподдельная улыбка за которой она привыкла прятать животное желание, а сердце, казалось выпрыгнет из грудной клетки.       Она толкает дредастую на кровать, садясь сверху. Языком она проводит дорожку до уха, нежно целуя каждый сантиметр обожаемого тела. Тела, которое казалось самым недоступным, но его принадлежность себе она подметила ещё давно.       — Расслабься, — шепчет она прямо в ухо татуированной, — просто расслабься, малышка. Сегодня главная я.       Штрэфонд не успевает возникнуть, как её губы нежно, но всё-таки страстно сминают любимые припухлые губы, не оставляя и шанса. Ей хотелось встать, развернуть хитрую лисицу, показывая свою доминантность, но сил, если быть честной, не было. Кристина была в плену нежных губ, тёплых пальцев и божественного тела, при одном взгляде на которое в голове мигал красный свет.       Лебедева проникает руками под спортивный топ, минуя преграду в виде чёрной футболки, слыша, как синеглазая уже вне себя от лёгких прикосновений. Она ловит каждый её вдох, чтобы лучше изучить чужое тело.       — Говори, когда тебе будет приятно, я не знаю, просто…       — Замолчи, Маш, просто продолжай творить всё это своими пальцами.       Её, в отличии от самой татуированной, долго просить не нужно. Неумело, весьма смущённо и неопытно, она стягивает с оппонентки одежду, не забывая и про себя. Перед её глазами Штрэфонд впервые оказалась такой нагой и беззащитной, такой ласковой и просящей больше.       — Ты такая красивая, малыш, видела бы — ахуела.       Посмеяться дредастая не успевает, ведь теплые пальцы в татуировках мягко сминают одну грудь за другой, а язык проводит мокрую дорожку по ложбинке, всё опускаясь вниз. Она не различает прикосновения: они сливаются воедино. То её язык пробует на вкус соски, в другую же секунду Маша больно, но от этого не менее приятно покусывает шею, ладонью сминая бёдра. Девушка и понять не успевает, как Лебедева умело лишает её тело последней тряпки, отбрасывая трусики в сторону. Она была нежной, но потом жесткой. Была холодной, а потом вновь, как умела, горячей.       Нежными поцелуями Лебедева спускается вниз, прикасаясь ко внутренней стороне бедра, чувствуя, как нежная кожа покрывается мурашками при каждом движении. Штрэфонд впервые громко стонет, полностью отрываясь от этого мира, перенесясь туда, где существовали только её губы, руки и язык. Маша, не желая терпеть, вводит первый палец, языком задевая клитор, и начав, возможно, как-то нелепо, выводить узоры на нежных складках.       — Блять, — дредастая еле дышит, сминая простынь и выгибаясь в спине, — ты где такому научилась?       — Учитель был хороший, — девушка беспристрастно вводит второй палец, двигаясь то плавно, то грубо и быстро, будто выбивая из синеглазой самые громкие стоны и крики, на которые только были способны её голосовые связки.       Ей другая рука ложится на талию, то прижимая к постели, то изредка, будто случайно, задевая аккуратную грудь. Изгибы тела её девушки поражали: аккуратные линии и молочная кожа никак не сочетались с грубыми татуировками, но и в этом Лебедева нашла свою изюминку. Девушка ни на секунду не прерывалась, перенося своим языком дредастую прямо в рай, в другое измерение, пальцами доводя до пика, до исступления. Она заставляла её извиваться, прижиматься, хотеть большего. С каждой секундой тугой узел внизу живота не развязывался, а лишь укреплялся, лишь набухал и молил о долгожданной разрядке. Тело не слушалось, плавилось в руках той, кто был непорочным ангелом в лазурных глазах, но только до момента, пока её пальцы грубо не вошли внутрь.       Штрэфонд больше не может терпеть, ждать и растягивать момент истинного наслаждения. Её бёдра лишь сильнее и глубже насаживаются на чужие пальцы, пока с уст слетают самые громкие стоны в её жизни, пока лоно пульсирует и сжимается вокруг теплых пальцев. Последний вздох, последний стон, последний, казалось, выдох в жизни. И она мякнет, будто растекается по раскалённому постельному белью, получая заслуженный поцелуй прямо в губы.       — Расслабилась?       — Маш, — она переводит дыхание, пытаясь хоть как-то восстановиться. — я тебя люблю.       — Чего? — шатенка аж приподнимается на локтях, пока глаза округляются всё больше и больше.       — Второй раз повторять не буду.       — И я тебя люблю, иди сюда, айсберг ты мой, — она притягивает её по кровати ещё ближе, утонув, теперь уж, в самых близких, родных и желанных объятиях. Эти слова стоили абсолютно всех слез, пролитых из-за лазурных глаз, её улыбка и изгибы тела стоили всей боли. И, если бы можно было, Маша вновь бы испытала всё это, она была уверена.

***

      Блаженное утро, сквозь шторки пробивается дневной свет, а в квартире, как в самых заоблачных мечтах, пахнет блинчиками и кофе. Рай подкрался незаметно, если бы не трезвонящий телефон на тумбочке. На экране знакомое имя, поэтому Штрэфонд берёт трубку без задних мыслей.       — Кристин, доброе утро, — голос Оли с утра — услада для ушей. — приезжай срочно в ресторан, тут ситуация немножко, ну… ухудшилась. Всё поправимо, не переживай, только приезжай скорее…