Джеффри, да я тебе отвечаю!

      То ли ночью, то ли утром 24 декабря — в Сочельник — Хэнк проснулся в таком разбитом состоянии, что даже не понял толком, когда же он пробудился. У него была лихорадка.       Накануне днём у Хэнка трещала голова. Он решил, что у него снова разыгралась мигрень из-за бессонницы; только странное предчувствие, кравшееся по задворкам сознания, в мрачной манере подсказывало Хэнку, что кроме мигрени есть что-то ещё. Он не догадался, что. Было сложно догадаться: это был вирус — простой, но коварный.       Ночью его преследовали жуткие образы. Хэнк не понимал, где находится, сколько ему лет, жив ли он вообще: ощущалось только, что он — это он, но раздолбанный и взрывающийся ноющей, тяжёлой болью, захватившей всё тело.       Сначала был Коул. Почему-то он выглядел взрослым — лет двадцати, да такой реалистичный, что казалось, что таким он когда-то и ушёл. У него были длинные волосы, всё того же мягкого пшеничного цвета, собранные в растрёпанный хвост, а глаза — тёплые и голубые: насыщеннее, чем серые Хэнковы, но совсем такие же яркие и глубокие, как когда Коулу было пять.       Потом послышался лай. Это завывал Сумо. Хэнк узнал бы его тембр, его деловой бас, из миллиона. Когда пёс залаял, гулко и настойчиво, Хэнк почему-то понял, о чём он говорит. А говорил он: «Мне нужен тириум», но совершенно точно при этом гавкал. А потом Сумо завидел Коула, и мир перед глазами Хэнка резко, в одну секунду перевернулся с ног на голову, и он, пребывая в ощущении полёта, почувствовал себя тяготеющим к земле — но почему-то упорно не мог достать до неё ступнями.       Сумо бежал к нему и Коулу, но они не сблизились ни на метр, и Хэнк, повернув голову к сыну, увидал, что из носа и рта у того течёт тириум. Он молча смотрел на Хэнка бесчувственным взглядом и истекал голубой кровью. Хэнку казалось, что их гляделки продолжались целую вечность, и пёс бежал — тоже нескончаемо долго.       А потом Хэнк открыл глаза и смутно осознал, что лежит в собственной кровати, а из окна на него светит слабый свет пасмурного неба.       Его пробирал озноб; Хэнк кинул взгляд на телефон — восемь утра. Была суббота, и Хэнк отправил короткое сообщение в участок: если вдруг назреет какое-нибудь рождественское дело (а они всегда назревали в этот ебучий праздник, каждый год), он не доползёт даже до собственной машины.