Femme fatale

Флешбек. Ноябрь 2018 года, съемки третьего сезона «Бумажного дома» в Таиланде.

      Воспользовавшись тем, что Хесус улетел в Мадрид на несколько дней, чтобы уладить рабочие вопросы, съёмочная команда решила изучить как следует тайскую ночную жизнь, и направилась практически в полном составе в город, чтобы посетить одно из самых популярных шоу. Морте счёл идею посещения представления трансвеститов скучной, и остался в пляжном доме вместе с Итуньо, что хоть и сильно хотела составить ребятам компанию, вынуждена была отказаться — вчера она повредила ногу, купаясь в море, и хоть сегодня передвигаться было уже значительно легче, решила не рисковать.       В домике было непривычно тихо. Кроме кошки, что удобно устроилась на коленях Ициар, напевая песни, и Морте, что занял место в гамаке, изучая скурпулезно сценарий, не было никого.       — Два поцелуя, — нарушил уютную тишину мужчина.       — Что? — с непониманием уставилась на него Ициар, пропустив мимо ушей фразу.       — Я говорю, что нам прописали два поцелуя. Один тут, — указал он на место, что было совсем рядом, будто это имело какое принципиально важное значение. — Второй на пляже.       — Ещё Хесус упоминал сцену с кошмарами Серхио, вполне возможно, что там тоже будет поцелуй, — добавила она, не совсем понимая почему они вообще сейчас это обсуждали. Несмотря на то, что им было комфортно вместе, раньше существовали некоторые рамки, а сейчас же… эти рамки вдруг начали резко стираться. И она не знала сама нравится ей это или нет. Он был женат, и это все чертовски усложняло.       — Нет, мы обсуждали её подробно с Хесусом, там поцелуй не предусмотрен. Я это к чему, тебе не кажется, что этого как-то слишком мало для влюбленной пары?       — Не знаю, я как-то не задумывалась об этом, — слукавила она. Конечно, она задумывалась об этом, и даже в глубине души сожалела о том, что поцелуев будет так мало в этом сезоне, но что она могла сделать? Не могла же пойти и сказать «Эй, Хесус, дружище, ты не хочешь прописать нам больше поцелуев, раз в сто, а то мне слишком нравится целоваться с Морте». Они могли импровизировать, конечно, но в рамках сценария, позволяя себе чуть больше в той или иной сцене, но до этого момента оба лишь раз позволяли себе довольно… сильно отклониться от сценария. В ангарной сцене. Тогда, казалось, оба просто сорвались с крючка, и буквально пожирали друг друга на глазах у изумленной группы. Но ведь в той сцене такая животная страсть была оправдана. Она требовалась по сценарию. По крайней мере, так казалось им, и Хесус не спешил их разубеждать в обратном.       Чувствуя, что в голову начинают лезть не самые приличные мысли, Ициар решила, что ретироваться отсюда побыстрее будет самым лучшим решением. Иначе после ещё одного такого вопроса Морте, она быстро сбросит эту кошку с ног, встанет и отправится прямо к гамаку, где восседает её кинопартнер, то и дело поправляя свои влажные после душа волосы, чтобы удовлетворить ту жажду, что накопилась в ней за это время.       — Я проголодалась что-то, — выпалила она, и положив осторожно мурлыкающее животное на пуфик, быстро направилась в сторону кухонного островка. — Ты бутерброд будешь? — спросила она, доставая из холодильника арахисовую пасту. Вместо того, чтобы просто ответить, Морте встал и направился прямо к ней. Он делает это нарочно? Намеренно провоцирует её, проверяя выдержку, или и правда совсем не видит в своём поведении чего-то нетипичного?       — Как ты можешь есть эту гадость, — сморщил он нос, наблюдая за тем, как Ициар намазывает маслом кусок хлеба, а затем нарезав бананы, укладывает сверху.       — Ты даже ни разу не попробовал, откуда тебе знать, что это гадость.       «Помню, как впервые ощутил его вкус во время поцелуев с тобой, а потом, фантазируя о том, как изучаю глубины твоего рта своим языком, пытался сварганить нечто подобное на своей кухне, но только это даже близко не было похоже на те ощущения, что испытывал, пробуя этот десерт с твоих губ», — хотел бы ответить он, да нельзя.       — Просто знаю, — сказал он вместо этого.       — Ничего ты не знаешь, — закатила она непроизвольно глаза и, закончив с приготовлением бутерброда, добавила: — Открой рот.       «Я бы с удовольствием открыл рот для того, чтобы отведать что-то более приятное», — пробудился в нем хищник.       — Ици, ты хоть представляешь сколько здесь бесполезных калорий? — заставил умолкнуть хищника зануда.       Она снова закатила глаза, и почему то это её действие заставило прилиться кровь к паху.       — Господи, если тебя так волнуют калории, можешь после этого усиленно позаниматься, чтобы согнать их, — и почему он сегодня в каждом её выражении слышит призыв? Он уже совсем спятил или она и правда откровенно намекает ему на то, что совсем не против согнать калории вместе? — И я это сейчас не поняла что-то, я по-твоему что толстая?       — Ты? Толстая? Не смеши меня. Ты настолько крошечная, что мысль о том, что могу случайно раздавить тебя, навалившись чуть сильнее во время постельных сцен, пугает меня.       Это он сейчас к чему упомянул постельные сцены? Что, блять, вообще тут происходит, и почему ей кажется, что он мысленно раздевает её в эту самую секунду? Его глаза. Зрачки слишком расширены. Вена. Слишком вздулась на шее. Губы. Пересохли. Ее губы пересохли. Во рту будто пустыня Сахара. Нужно попить. А ещё лучше освежиться. Под холодным душем. Или лучше искупаться в море, что так призывно шумит.       «Сматывай отсюда удочки, девочка, и поскорее. Иначе рискуешь остаться… без трусов».       — Эмммм, — замялась она, не зная, что ответить на такой комментарий. Не придумав ничего лучше, Ициар просто сунула в лицо Морте приготовленный бутерброд, надеясь на то, что это заставит его замолчать на некоторое время. А там, возможно, оба остынут, и вернутся к статусу двух коллег, ставших практически друзьями.       Друзьями. Интересно, это нормально — фантазировать о своём друге, что опускается на колени, чтобы удовлетворить твои потребности? Или представлять, как его мускулистые руки подхватывают тебя на руки и несут до ближайшей твёрдой поверхности, чтобы утолить ту жажду, что заставляет ноги сжаться ещё сильнее? Или представлять то, как он срывает с тебя одежду, разрывая её на кусочки своими сильными руками? Нет, мать твою, это не нормально. Потому что других своих друзей она в свои маленькие пошлые мечты не вплетает. Только его.       Хммм… наверное, это просто побочный эффект. Она слишком погрузилась в образ Ракель, и фантазирует она вовсе не о Морте, а о Серхио или его альтерэго — Профессоре. А вот это уже вполне таки себе нормально. Словно представлять рядом с собой одного из героев любовного романа, что так увлек в водоворот страстей. А о той маленькой детали, что при достижении оргазма она мысленно (а может и не только мысленно) произносит фамилию Морте, можно благополучно забыть. Как и о том, что в её фантазиях нет ни намека на повадки Серхио или Профессора, но так много настоящего Морте.       «Только не смотри на его рот, только не смотри на его рот. Идиотка», — вела она беседу сама с собой, все больше убеждаясь, что идея смыться была единственно правильной. Ну, разве может процесс поедания пищи другим человеком быть настолько соблазнительным? Нет, он точно специально дразнит её, не иначе. Но чего он добивается? Неужели не понимает на какую опасную дорожку ступает? Она же тоже не железная, и хваленая выдержка может в любую секунду полететь в мусорное ведро. Особенно, когда у тебя не было нормального секса уже несколько… лет. Слишком много лет.       Считай, никогда. Боже, её сексуальная жизнь настолько жалкой, хоть плачь. Может, стоит прислушаться к своим желаниям и притянуть прямо сейчас Морте к себе, жадно впиваясь в его губы своими? Когда они целовались последний раз? Больше года назад, когда снимали заключительные сцены второго сезона. Ангар. Кажется, она до сих пор помнит в мельчайших подробностях те съёмки. Как он крепко прижимал её к себе, не оставляя между их телами местечка для даже самого крошечного живого духа. Ей даже кажется, она она тогда чувствовала, как его эрекция вжималась в неё, пробуждая в ней первобытное желание. Впрочем, ей это не показалось. Это было. И не раз. Для них это не было проблемой никогда. Это чисто физиология. Такое случается на съёмочной площадке, и нужно относиться к этому с пониманием. Именно так они и делали. Просто принимали тот факт, что её грудь реагировала на его прикосновения слишком правдиво, что их языки практически в каждой сцене боролись за господство друг с другом. Это нормально. Это естественно. Для влюблённых людей. Для Серхио и Ракель. Тогда почему, если влюбленными являются Серхио и Ракель, они вообще говорят о количестве поцелуев между ними? Не все ли равно? Нет, не все равно. Ни ему, ни ей. Каждому хочется больше. Ещё и ещё. И губы, что сейчас начинает покалывать все сильнее, наталкивают на очевидное умозаключение. Умозаключение, которое она не готова пока принять.       «Не пока, а никогда», — тут же исправляет она себя. Потому что он женат и ты тоже. Пусть и неофициально, но все же связана узами с другим.       Как раз в этот момент в комнате раздаётся звонок её мобильного, заставляя Ициар резко отстраниться от Альваро.       Она огибает кухонный островок и спешит к телефону, что не перестаёт надоедливо трезвонить. Она знает, кто это ещё до того, как видит на дисплее знакомое имя, и невольно сжимается. Разговоры с ним с каждым разом все больше и больше становятся похожими на сильную пощёчину. Общение с ним стало своего рода пыткой. Никогда не знаешь, чего ожидать в следующую секунду. Разорется ли он, вынуждая ее отключить телефон, лишь бы не слушать эти вопли, начнёт ли говорить, что скучает по ней и ждёт не дождётся её возвращения домой, вынуждая ее чувствовать себя предателем из-за того, что она не может разделить это желание. Больше нет. Потому что ей хорошо здесь. На этом маленьком островке, в этом прекрасном доме в обществе остроумного, смешного и чертовски сексуального Морте. Вот, где ей теперь хорошо. А не в её квартире на четвёртом этаже в Басаури.       — Да, привет. Прости, да я знаю, что должна была позвонить. Помню, что мы договоривались, — выбирая осторожно каждую фразу, будто ступая по минному полю, произносит она. — Я закрутилась, — пытается совладать с истеричкой на том конце провода она, направляясь в сторону своей комнаты. Альваро ни к чему знать подробности её личной жизни. Своих проблем, должно быть, хватает.       Однако проблемы Итуньо в эту самую секунду куда больше тревожат Морте, чем его собственные.       — Здесь работа кипит во всю, я же говорила тебе. Мы снимаемся практически без остановок, потому что отстали от графика, — доносится до него её ответ, прежде чем наступает тишина.       Зачем она врет? Они не заняты съёмкам уже несколько дней, ожидая возвращения Хесуса из Испании. От графика они и правда отстают, но не так прям, чтобы капитально. Никто не снимается тут днем и ночью. Все проходит в довольно комфортном режиме. Им даже удаётся осматривать местные достопримечательности днем, а вечером посещать злачные заведения. Впрочем, он с Бланкой тоже не был предельно честным. Откровенно говоря, он как и Ици просто прикрылся авралом на работе. Так проще. Так тебе никто не выносит мозг из-за того, что бы слишком достоверно играешь любовь на экране со своей партнёршей. Выходить на связь дважды в день в определённое время — самый безопасный вариант для поддержания здоровых отношений в семье. Нет никакого напряжения. Поинтересоваться тем, как там общие дети, сказать заученную годами фразу о том, что тоже скучаешь, и отключиться, испытав облегчение от того, что больше не нужно вести диалог. По крайней мере, до следующего контрольного звонка.       Морте нервно кусает губу, разрываясь между желанием послушать разговор Итуньо с тем, чьё имя он даже произносить брезгует, и выйти на улицу, чтобы немного остыть. Он выбирает второе, и не дав себе времени передумать, выходит на крыльцо. Дневная духота сменилась свежестью и прохладой, и это сейчас то, что больше всего нужно, чтобы привести мысли в порядок и восстановить потерянный контроль. Он тысячу раз как мантру повторял себе, что нельзя оставаться наедине с ней в одном пространстве слишком долго, но сегодня напрочь забыл обо всех табу. Поддался желанию. Желанию проверить настолько ли она сладка на вкус, насколько он помнит. Если бы Хесус сразу поставил съёмки поцелуев и постельных сцен, он бы аплодировал ему стоя. Но существовало это дурацкое правило — прежде, чем актёры перейдут к съёмкам интимных сцен, они должны привыкнуть друг к другу. Это касалось не только актёров, что начинают свою совместную деятельность впервые, но и тех, кто продолжает её спустя несколько месяцев. Это, по словам Хесуса, помогало им расслабиться и максимально естественно войти в образы своих персонажей. Будто вы вместе с ними проходите этап за этапом в развитии их отношений.       Но он не хотел никакой плавности возвращения в образы. Все, чего он хотел с того самого момента, когда узнал о продолжении сериала — это снова целовать Итуньо. Какое у черту плавное погружение в образ, если рядом с ней ты в него никогда и не входил? Хотя нет, отчего же, входил — ровно до первого поцелуя. После Серхио Маркина даже не предпринимал никаких попыток возродиться.       Положив трубку, Ициар устало плюхнулась на кровать. Он становится все более невыносимым, эти бесконечные сцены ревности, оры в трубку уже вымотали её до предела. И самое ужасное заключалось в том, что его подозрения были не такими уж необоснованными.       Вспомнив, что оставила Альваро одного, она на секунду задумалась о том, насколько благоразумным будет решение вернуться к нему, но быстро отбросила эти мысли в сторону. Он друг, просто друг, не более того. Просто у неё на фоне отсутствия полноценного секса и проблем в личной жизни разгорелось больное воображение. Только и всего. И игнорировать его только поэтому будет совершенно глупо и как-то по-детски. Они же взрослые люди, в конце концов. Она вполне умеет держать себя в руках. Да и он не позволит себе ничего такого. Да, между ними есть лёгкая симпатия, и это вполне нормально, и даже хорошо, иначе сниматься вместе было бы настоящей пыткой. Но в реальной жизни у них есть свои партнёры, которых они любят и ценят.       С этими мыслями она решительно поднялась с места, и вышла из комнаты. Не обнаружив Морте в доме, она задалась вопросом, куда бы он мог подеваться. Отправился на прогулку? Она замечала, он исчезал поздним вечером на пару часов, вероятно, бродил по безлюдному пляжу в одиночестве. Но сейчас всего десятый час, и это несколько выбивается из его графика.       Выйдя на крыльцо, она тут же заметила знакомую фигуру — Морте, задумавшись о чем-то, сидел на одном из кресел из ротанга.       — Альваро, вот ты где, — улыбнулась она, привлекая его внимание.       — Вышел подышать воздухом, в доме слишком жарко, — ответил он, вставая со своего места, чтобы присоединиться к Ициар, что заняла место на одной из ступенек.       — Тяжёлый день? — спросил он мягко.       Она молча кивнула.       — Всё стало слишком сложным из-за этой популярности. У тебя нет ощущения, что твоя жизнь больше тебе не принадлежит?       — Бывает такое. Особенно, когда выбираюсь куда то с детьми, а на меня все показывают пальцем, и просят сфотографироваться. Леон однажды даже заявил мне, что больше никогда не пойдёт со мной никуда, потому что я напоминаю ему обезьянку, которую всем хочется потрогать, — рассмеялся он.       — Какое точное сравнение для… сколько ему? — с улыбкой поинтересовалась Ициар.       — Три, такой забавный. А Джульетта прям девочка-девочка стала, любит всякие рюшечки и фанатеет с фиолетовых слонов.       — Фиолетовых слонов? — рассмеялась Ициар.       — Именно. Она уже всех свела с ума своими слонами, стоит увидеть того что нет ещё в коллекции, не успокоится, пока не купишь, — озарился каким-то внутренним светом он, вспоминая дочку.       Боже, какая идиотка. У него семья, дети, а ты о чём-то там ещё мечтать осмелилась. Стыдно. Настолько стыдно, что хочется провалиться сквозь землю. Спасибо тому телефонному звонку, иначе она совершила бы самую непростительную ошибку в своей жизни. Неизбежно бы разрушила их дружбу.       — Ну, а у тебя что случилось, выкладывай. Ты с самого первого дня в Таиланде ходишь, будто сама не своя. Куда делась моя Ици — зажигалочка? — слегка толкнул он её в плечо.       — Устала гореть, — нервно теребя штанину, едва слышно сказала она.       Он знал, что вытягивать из нее что-то, если она не готова поделиться своими переживаниями, бессмысленно. Отшутится, спрячется за своей лучезарной улыбкой, но вот вселенская печаль в глазах и какая-то глубокая усталость, словно все тяготы мира сейчас были переложены на ее хрупкие плечи, никуда не уйдут.       Она тяжело вздохнула и ему захотелось утешить какими-то ласковыми словами, но все что шло на ум, выглядело каким-то банальным. Поэтому он просто поддался порыву, что шел изнутри, и притянул ее к себе, крепко-крепко обнимая, чувствуя как она постепенно расслабляется в его руках. Плечи опустились, наконец, освобождаясь от того груза, что тянул ее вниз.       Они не знали сколько просидели вот так, окутывая друг друга нежностью, ведя беззвучный диалог сердец. Но это и неважно. Важно другое. Пройдут месяцы, годы, десятилетия, а они все еще будут бережно хранить в памяти тот самый момент, когда их души, обнявшись, стояли на краю бесконечности.       — Ици, — чуть изменив позу, нарушил он уютное молчание, все же чувствуя потребность выразить ей свою поддержку словесно. Она повернулась всем корпусом к нему, всматриваясь в знакомые черты лица. Темные волнистые пряди, что еще больше завивались здесь из-за жары, обрамляли лицо Альваро, и Ици едва подавила в себе желание прикоснуться с ним. Сглотнув, она перевела плавно взгляд на его глаза. Такие теплые. Искренние. Глубокие. Когда он слегка обхватил ее подбородок одной рукой, заставляя голову подняться еще выше, внутри нее снова начал загораться тот огонь, что она с трудом потушила.       — Послушай, что бы ни терзало тебя сейчас, помни, что ты не одна. Я рядом, и всегда готов выслушать тебя. И не только выслушать. Если кто-то сделает что-то такое, что обидит тебя, попытается сделать это или даже просто помыслит об этом, ты только намекни, и я любому оторву яйца за тебя.       Не в силах сдержаться, Ициар расхохоталась. Искренне. До слез. Так давно она не смеялась от всей души. По-настоящему. В полный голос, не боясь выглядеть сумасшедшей, потому что знала — он поймёт. Всегда понимал. С полуслова. Полувзгляда. Полувздоха. С ним с самого начала она ощущала себя по-настоящему свободной. Перед ним не нужно было натягивать маску вежливости. Можно было смачно ругнуться, когда сдали нервы в конце изматывающего трудового дня, сказать что-то на автопилоте, не успев осмыслить, обсудить какую-нибудь горячую тему, ту, что не принято поднимать в приличном обществе. С ним можно быть свободной. В своих мыслях, словах, поступках.       — Спасибо, я всегда знала, что могу рассчитывать на тебя, мой компаньон по преступлению, — улыбнулась она, теперь уже сама потянувшись к нему для очередного объятия.       «Компаньон по преступлению», — который раз прокручивал он в голове одну и ту же фразу, сжимая её хрупкое тельце в своих руках. Он лишь её кинопартнер и друг. Такую роль она отвела ему в своей жизни. Пока он как полный придурок грезил о ней днями и ночами, она там спокойно любила этого своего перуанца. Идиот, не иначе.       Её заурчавший желудок вовремя прервал его размышления.       — Ты проголодалась, — озвучил он давно известный факт.       Она уже забыла, когда нормально ела последний раз. Духота, многочасовые съемки и душевные терзания сделали свое дело.       — Есть немного, — высвободившись из его объятий, сказала она. — Пойду доем бутерброд, если ты его, конечно, не прикончил. Морте, а ну-ка признавайся, ты осмелился съесть мой бутерброд? — грозно ткнув своим пальчиком в его грудь, пошутила она.       — Боже упаси, — рассмеялся он. — Ты же меня линчуешь за это.       — Это точно, — подмигнула она. — За хорошую еду и убить можно.       — Если это хорошая еда, то у вас, мисс Итуньо, определённо, просто отвратительный вкус.       «И не только на еду, к сожалению», — мысленно добавил он.       — Что?! — театрально изобразила ярость она, потянувшись своими крохотными ручками к его шее.       Он заливисто расхохотался, и этот звук тут же завибрировал в её груди, вызывая ответную реакцию. Они не сразу нашли силы прийти в себя — стоило только глазам поймать друг друга, губы непроизвольно растягивались в широкой улыбке, а из души вырвался дикий смех.       — Значит так, мисс Итуньо, — чуть успокоившись, продолжил Морте. — Сегодня ты узнаешь, что значит отведать по-настоящему изысканное блюдо.       «О, да… это блюдо я бы определённо отведала. Смаковала бы долго, растягивая удовольствие», — скользнула оценивающим взглядом по сидящему напротив мужчине Ициар.       Руки. Эти огромные руки. От одной только мысли о том, какое применение им можно было бы найти, ей стало трудно дышать.       Губы. Пухлые. Влажные. Такие нежные и страстные одновременно. Как бы ей хотелось сейчас забраться к нему на колени и испробовать этот невероятно манящий десерт на вкус.       Борода. Его борода всегда сводила её с ума. Парадокс. Она терпеть не могла бородатых мужчин до него, и те редкие случаи, когда приходилось целоваться с ними, вызывали мало приятных ощущений. То борода оказывалась слишком колючей, раздражая нежную кожу её лица. То губы были слишком настойчивыми или, напротив, какими-то вялыми. С ним же все было по-другому. Она просто томилась в ожидании того, когда снова сможет окунуться в этот водоворот эмоций вместе с ним. Каждый поцелуй был словно подарком небес. И всякий раз, когда звучало «стоп, снято, спасибо за отлично проделанную работу, ребята», она хотела прибить команду за то, так быстро отсняли материал. Сколько бы дублей у них не было, этого всегда оказывалось катастрофически мало, и всякий раз, когда случалась какая-то осечка (далеко не всегда случайная), она в душе искренне радовалась этому.       — Давайте же, господин Морте, открой для меня мир чувственного наслаждения, — загорелись озорным блеском её глаза.       «С превеликим удовольствием сделаю это, мисс Итуньо», — задержался он горящим взглядом на ее губах, воскрешая в памяти те редкие моменты, когда ему доверяли невероятно важную миссию — стать проводником мисс Итуньо (ой простите, Инспектора Мурильо) в мир, где разум уступал место эмоциям. Мир, где не было места сожалениям. Мир, которым правила любовь. Тот самый мир, в который он бы, не раздумывая ни секунды, погрузился в эту самую секунду с той очаровательной басконкой, что сидит напротив него.       Его взгляд непроизвольно опустился ниже, задерживаясь на вырезе ее топика. Нет, она точно издевается над ним. Намеренно или нет, ему это совершенно неважно. Щеголяет перед ним во всех этих своих недомаечках, прозрачных штанишках, заставляя его больное воображение подкидывать все более непристойные картины. Несколько дней он ходит с посиневшими яйцами, и она должна расплатиться за это. Понести наказание за те муки, что он испытывает, находясь в этом богом забытом месте вместе с ней.       За то, что он вынужден держать руки при себе, хотя единственное чего хотят эти самые руки — разорвать эти несчастные куски ткани, что скрывают ее нежные изгибы от его взора, и отправиться в кругосветное путешествие. Путешествие, из которого ему не захотелось бы возвращаться даже через сотню лет.       Будь его воля, он бы затерялся навечно в нежности ее кожи, благоухающей ванилью и чем-то еще, что ему пока не удалось установить, несмотря на проведенное тщательнейшим образом исследование всех баночек и бутылочек, оставленных в ванной комнате обитателями пляжного домика.       В мягких линиях обнаженного тела, открывая для себя все новые и новые горизонты. Не хватило бы и вечности, чтобы открыть каждую ее эмоцию на его прикосновения. Лежа бессонными ночами в постели, он пролистывал книгу памяти, воссоздавая ее образ в своей голове. В мельчайших подробностях, детально он разбирал каждый их совместный эпизод, пытаясь вытащить из глубин сознания все то, что там хранилось. Каждую эмоцию, отразившуюся на ее прекрасном лице. Каждый ее взгляд. Каждый стон, подаренный ему.       — Альваро, — коснувшись мягкими пальчиками его руки, едва слышно произнесла она, вырывая его из мира грез.       Она поймала его. Заметила, что он откровенно пялится на ее грудь. Прочитала все его мысли, что бежали красной строкой по его лбу. Отлично. Просто отлично. Что делать? Есть несколько вариантов — притвориться, будто ничего не произошло, резко подняться и пойти готовить ей ужин. Или же, можно поддаться соблазну, обхватить одной рукой ее талию и усадить на себя, чтобы открыть ту дверь, что ведет в мир чувственного наслаждения. Тот самый мир, который она так просит показать. Ведь просит же.       Он чувствует это. Они оба сгорают. Ее тело так же, как и его собственное является заложником тайных желаний. Желаний, которым так хочется поддаться. Он же понимает, что сколько ни оттягивай этот момент, рано или поздно это случится. Кто-то из них неизбежно сорвется с крючка. Так, может послать ко всем чертям те запреты, что они сами установили себе и выпустить наружу весь тот огонь, что копился в них с самого первого дня, с того самого момента, когда она протянула ему свою руку, представляясь.       Он тогда всю встречу не мог отвести от нее взгляд, совершенно сбитый своей реакцией на кинопартнершу. Он видел ее фотографии, естественно, и даже прочитал биографию, чтобы иметь хотя бы маломальское представление о той, с кем предстоит работать. Щелкая ее снимки на экране монитора, он тогда подумал, что она довольно миленькая. Необычная, это словно ей больше подходило. Она не была эталонной красавицей, но в ней явно было что-то такое, от чего любой среднестатистический мужчина мог бы потерять голову.       Только не он. Его не подкупишь этим, иначе он мог бы закрутить далеко ни один роман на съемочной площадке. Желающие имелись, что уж отрицать. Но для него все эти сложности были ни к чему. Хватало жены и ее мамаши, что довольно часто в последнее время стали выносить ему мозг из-за того, что он не зарабатывает достаточно денег, чтобы прокормить семью. Заводить связь на стороне с еще одной женщиной, требующей от него что-то — было последнее, в чем он нуждался.       Но она перепутала все его карты. Он был просто совершенно не готов к тому, что она произведет на него такой эффект. К тому, что она окажется именно такой. Такой маленькой, что едва ли дотягивалась до его подбородка. В платьице в цветочек, джинсовой куртке и… в кедах. Ее волосы были завязаны в небрежный пучок, который держался за счет карандаша. Несколько волнистых прядей, выбившихся из прически, обрамляли ее милое личико. И эта сережка в носу. Он ненавидел пирсинг в любых его проявлениях, он отчего-то сразу же влюбился в эту крошечную деталь в ней. Она ей так шла. Органично вписывалась в ее образ девочки-хиппи.       Он уже тогда флиртовал с ней, с интересом наблюдая за ней — за тем как она отводит взгляд, как на ее щеках появляется красный румянец, как взволнованно она поправляет свои волосы, как то и дело касается тонкими пальчиками подола своего платьица, едва прикрывающего колени. Но откуда это взялось? Откуда вся эта решимость? Это был не он, сказал бы Альваро прошлого. Альваро настоящего знал, что именно тогда в нем впервые проснулся настоящий Альваро Морте Гарсия.       Но может ли один человек изменить другого до неузнаваемости? До появления в своей жизни урагана по имени Ициар Итуньо, он искренне считал, что это невозможно. Но теперь… теперь он знал, что до нее он лишь влачил жалкое существование, с ней же он зажил. По-настоящему. Рядом с ней ему казалось, будто все возможно. Стоит только захотеть. Одна убивала в нем веру годами, другая смогла возродить ее за несколько месяцев. Та энергия, что она излучала, ее позитивный взгляд на жизнь — все это передавалось ему, заряжало его.       Вся его система ценностей претерпела кардинальные изменения. То, что раньше казалось важным, стало чем-то несущественным. Прежде чем купить что-то, он стал задумываться о том, действительно ли ему это нужно, или он может обойтись и так. Она не агитировала никого помогать нуждающимся, но это и не нужно было. Находясь рядом с ней, чувствуя то тепло, что исходит из глубин ее души к каждому живому существу на этой планете, ты просто не можешь остаться в стороне.       Личные проблемы, что раньше казались ему важными, становились совершенно незначительными на фоне тех бесед, что они вели. В ней было столько мудрости, сколько он не встречал ни в одном человеке до нее. Он был очарован ею. Красотой ее души. Чистотой ее мыслей. Предельной честностью.       Необычная. Нет, это слово даже близко не описывало ее сущность.       Уникальная. Неповторимая. Незабываемая.       Это было ближе к истине, но тоже не могло раскрыть в полной мере всю многогранность этой поистине удивительной женщины. Женщины, ради которой он готов был перечеркнуть все свои правила.       Тогда чего же он ждет? Почему до сих пор лишь любуется ею со стороны? Почему никак не решится на что-то большее? Почему картина того, как она в экстазе, выгнув спину, словно дикая кошка, выдыхает в его рот хриплым голосом это свое «Морте», в тот самый момент, когда он исследует её глубины, остается лишь плодом его воображения?       Потому что знает, что не имеет на это никакого права. Не тогда, когда за ним тянется бесконечных шлейф проблем, среди которых трещащий по швам брак. Впутывать ее в семейные разборки будет неправильным. Это ни к чему хорошему не приведет. Ни его, ни ее. Только разрушит то прекрасное, что есть между ними.       К тому же, у нее тоже есть партнер. Пусть он терпеть не может этого мерзкого слизняка, но все же он вынужден мириться с его наличием в ее жизни. Потому что это ее выбор. Выбор, который он должен уважать. И он уважает. Со стиснутыми зубами и посиневшими яйцами, но все же уважает.       — Пойдем со мной, — поднимаясь на ноги, говорит он, протягивая ей свою руку. Ее глаза озаряются мягким сиянием, и он прилагает титанические усилия, чтобы держаться в рамках выбранного курса.       — Когда ты приглашаешь, разве я могу отказаться? — подмигивает она, вкладывая свою маленькую ладошку в его, и разряд электричества пронзает каждую клеточку его тела.       «Ну их, к черту все эти правила...»