Мадрид (январь 2022)
29 июня 2022 г., 15:33
В одно время со спектаклем «La Tarara» в Бильбао (январь 2022)
Альваро сидел за столом, копаясь в тарелке, что стояла перед его носом. Есть не хотелось. На самом деле, ему больше не хотелось ничего. Ни есть, ни спать, ни гулять, ни смеяться. Абсолютно ничего. Разве что напиться. Что, собственно, он и делал последнее время. Нет, он вовсе не был зависим от алкоголя, он даже не чувствовал его вкус, но ему нравилось это пограничное состояние, в котором он оказывался. Черно-белая пленка его жизни в такие моменты приобретала хоть какие-то оттенки, кроме двух монотонных цветов. Он слышал шум моря, пение птиц, серебристый смех… Чувствовал дуновение ветра, песок под ногами, прикосновения нежных пальцев к своей щеке… Видел отражающиеся в воде блики луны, очертания пальм, что раскинулись по всему берегу, озорной блеск медовых глаз. — Значит, дядя Хосе водил вас на карусели? — вернул его в реальность раздражающий голос за спиной. Он задумчиво перевел взгляд на Леона и Хульетту, что сидели напротив, с восторгом делясь впечатлениями о походе в парк аттракционов. «Они ходили в парк аттракционов?» — Да! Он катался с нами на машинках, — ерзая на стуле, ответил Леон. — А что делал ваш дорогой папочка? — поинтересовалась с сарказмом женщина. — Папочка устал, он сидел в кафе и ждал нас, — ответила девочка, улыбнувшись отцу, не замечая того, как на мгновение в глазах ее матери проскользнуло раздражение, что тут же сменилось на нейтральное выражение лица. Морте тоже этого не заметил. Кажется, куда больше его привлекало содержимое тарелки. — И что же такого делает ваш папочка, что он так устал? — никак не могла уняться женщина, с силой шоркая уже идеально чистую сковороду. — Работает, — ответил он и, подойдя к мусорному ведру, выбросил нетронутый ужин туда. Взяв из холодильника охлажденную бутылку вина, Альваро направился в единственное место в этом доме, где можно было отключиться от реальности. — Давай, беги, она уже заждалась, — не удержалась от очередной колкости не она. Альваро хотел было ответить, но вспомнил о том, что дети находились здесь, поэтому просто чмокнув их в макушки, молча вышел из кухни. Каждый вечер, каждый чертов вечер после ужина он или закрывался в своем кабинете, или уезжал куда-то на всю ночь, возвращаясь лишь под утро. Она догадывалась, что он там делал, где бродил, о ком думал, но предпочитала делать вид, будто ничего не происходит. Впрочем, ничего и не происходило. Между ними. Давно. Он совсем перестал интересоваться ею как женщиной. Для него она была просто удобной. Как посудомойка или пылесос, без которых можно прожить, но с ними как-то попроще выполнять определенные функции. Проще заботиться о детях не самому, проще убираться не самому, проще думать о том, что надеть не самому. Он вообще ни о чем не думал. Ни о чем, кроме нее. Не она чувствовала это, но закрывала глаза, продолжая слепо верить в то, что когда-нибудь их жизнь вернется в прежнее мирное русло. Он снова станет спрашивать, как прошел ее день, расскажет о своем, возможно, даже похвалит новый фартук, что все та же не она сшила себе, или хотя бы приготовит несчастные панкейки на завтрак в воскресенье, полив обильно приторно розового цвета глазурью. А пока придется просто набраться терпения и подождать, когда он переболеет ею. Проходя мимо гостиной, он замер. Голос, такой до боли знакомый и родной голос. Сначала он подумал, что просто показалось. Ему часто стало такое казаться. В шумной толпе на очередной художественной выставке среди таких же дураков, слоняющихся туда-сюда без дела, не знающих чем еще себя занять, лишь бы не сидеть в четырех стенах с той, от вида которой уже мутило; в оглушающей тишине небольшого кабинета, в которым он до поздней ночи работал изводил себя мыслями о ней. Он тряхнул головой, пытаясь прийти в себя, но звук никуда не исчез. Заглянув в комнату, он увидел на экране телевизора ее. Она рассказывала про важность употребления Активии так уверенно, так в своей манере доказывать правоту, что он сиюсекундно захотел бросить все и побежать в ближайший супермаркет, чтобы скупить там все пачки этой дурацкой Активии, до которой ему не было дела до этого самого момента. «В Мадриде крутят рекламы с ней?» Определенно, теперь это будет его самая любимая реклама. Единственно любимая реклама, потому что он терпеть не мог эти рекламы. — Это же тетя Ициар! — ткнула пальчиком в монитор появившаяся в проеме девочка. — Да, детка, — машинально ответил Морте, жадно всматриваясь в каждую знакомую черточку лица, отчаянно желая, чтобы волшебным образом она материализовалась прямо перед ним. — Прекрасно, теперь еще и тут будем ею «любоваться», — недовольно пробубнила себе под нос материализовавшаяся все та же не она. — Нам же мало того, что она хранится в телефоне, в ноутбуке, в ящике стола. — В самом деле, мало. Но ты же в порядке, не правда ли, дорогая? Всепонимающая и всепрощающая. Прям мать Тереза в чистом виде. — А кто такая мать Тереза? — поинтересовался Леон. — Спроси у мамы, сынок. Она тебе популярно объяснит, — похлопал он ребенка по плечу, прежде чем выйти из гостиной. Не слыша разговоров, он прошел в спальню и открыл шкаф с верхней одеждой. Не сказать, что на улице было слишком холодно, но почему-то именно сегодня ему хотелось укутаться в пальто. Не просто какое-то пальто, а то самое пальто. Несколько минут он просто стоял и смотрел на черную ткань, воскрешая в памяти моменты прошлого, которые стоило бы забыть, но не получается. Его руки сами потянулись к черному клочку ткани, что так призывно смотрел на него. Он разглядывал его, перебирая так нежно пальцами, насколько это возможно. Так, будто держал в руках ее. Поднеся ткань к лицу, он зарылся в нее, жадно впитывая в себя то, что осталось после нее. Приятное чувство разлилось по всему телу, щекоча нервы, заставляя кровь бежать быстрее, сердечный ритм сбиться, а грудь взиматься от переизбытка эмоций. Каждая ниточка окутывала его своим теплом так, как будто это была она. Ткань касалась его лица, так будто это были ее пальчики. Шлейф духов дразнил нос, напоминая о тех моментах, когда он зарывался в нежность ее кожи, пытаясь надышаться ею, пока еще возможно. Но это была не она. Черные нити не способны были обогреть его так, как это делала она. Ткань была на ощупь грубой, словно наждачная бумага, а не нежной, как июньский цветок. Едкий запах, принадлежащий не ей, пытался вытеснить собою ее, никак не понимая простой истины — ему до одури хотелось вдыхать только ее. — Папа, ты идешь гулять? — появилась на пороге Хульетта, остановив поток его мыслей. — Да, солнышко, — погладил он дочку по щечке. — Папочке нужно немного проветриться. — Можешь просто открыть окно, — находчиво предложила девочка. — Боюсь, это не поможет. Здесь стало слишком душно, — одарил он не ее равнодушным взглядом и, не выпуская пальто из рук, прошествовал мимо. — Скатертью дорога, — бросила ему вслед все та же не она. Он ничего не ответил, просто вышел из дома, захлопнув резко дверь. Надев пальто, поспешно спустился вниз. Щёлкнув кнопку на пульте, завёл машину и выехал на дорогу. Он не знал, куда направлялся, не знал, что собирался делать. Он просто чувствовал потребность сбежать подальше от того цирка, в который превратилась его жизнь. От этих их бесконечных сердечек, приторных комментариев и елейных голосков. От этой новой реальности, в которой он задыхался без нее.
