Диск «D» > Артур Колесников

14 апреля 2007 года. Баскетбольный матч.

      Гудок. Матч между историческим и филологическим факультетами завершается со счётом «72:65» в пользу команды исторического факультета. — Зови меня Майкл Джордан, блять! — почти орёт Артур, выходя из раздевалки в коридор, где его ждёт Саша. — Я же говорила, что ты всю эту игру потянешь! — подхватывает настрой Острова.

14 апреля 2007 года. Квартира Александры Островой.

      — Почему ты мне так доверяешь, что притащила меня к себе домой? Вдруг я маньяк, вор, насильник? — Ты? Маньяк? Ни за что в жизни не поверю! — по-доброму фыркает Саша, разливая по стаканам пиво. — Ты просто не знаешь сколько людей расчленило, распотрошило и выебало в эти потроха моё воображение. — Напугать меня пытаешься? Не выйдет. — Почему это вдруг? — Я ж спортом не просто так занимаюсь. Не только баскетболом, ещё борьбой. Меня мелкую в школе травили, периодически пиздили, и я решила научиться самообороне. И жалеть меня сейчас не надо. — Я и не собирался, — голос Артура тускнеет. — Да ладно тебе, ты-то чего раскисаешь? А то щас бодрящим в челюсть заеду, — Острова шутливо грозит кулаком. — Ой, слушай, я тебе череп мизинцем проломлю, — Колесников берёт себя в руки и с такой же деланной угрозой смотрит на неё чуть исподлобья. — Письками помериться хочешь? — усмехается Саша. Артур смеривает её непроницаемым взглядом, осторожно, но с ощущаемым напором тыкает пальцем ей под рёбра. Саша в ответ чуть смелее вмазывает ему в плечо ладонью. — Э-э-э! — Колесников толкает Острову сильнее, и та заваливается на бок, опираясь на один локоть, смеётся.

***

— Ну, и я думаю, не стоит объяснять, чем это закончилось, — подытоживает Артур. — Пьяные были, оно так всегда получается. — Я хуею, — делает своё заключение Антон.

20 мая 2007 года.

      — Что с рожей, Эль Джинджо? — Саша легко пихает Артура локтём в бок, насмотревшись на его нахохленную физиономию. Тот медленно поворачивает голову в её сторону, с явной неохотой оторвавшись от футбольного матча по телевизору. — Блять, ты б знала, как меня заебали эти прозвища. У меня имя есть, — Колесников демонстративно щёлкает кнопкой на пульте, делая футбол громче. Его тон не злобный, а наоборот, чересчур спокойный. Все, кто знают Артура дольше часа, прекрасно осведомлены о том, что в гневе он не орёт и не дерётся, а общается сдержанно — приобретённая способность. А те, кто знают получше, могут обоснованно начинать бояться, если Артур начинает говорить намного тише обычного и намеренно чётко проговаривать слова — рукой подать до срыва. Вот в ярости он страшен. — Два месяца всё было хорошо, почему сейчас вдруг претензии? — не понимает Острова, отнимая пульт и убавляя громкость. — Я просто молчал два месяца, — парирует Колесников и пытается вернуть отобранное. Саша уводит руку в сторону. — Давай щас ещё за пульт подерёмся? — С хуя ли ты молчал? Нельзя сразу сказать, что не устраивает? — Саша игнорирует последний вопрос и задаёт свои. — Так, в пизду этот разгон, я за пивом, — Артур резко поднимается с дивана, уже в манёвре начиная доставать наушники, неизменно лежащие в кармане. — Мы же договаривались, что ты не пьёшь, пока сессию не закроешь, курс не закончишь, — напоминает Острова. — Да я в рот ебал эти договоры, я не могу это на трезвую голову выносить. — Ты только за пивом? — Саша оставляет попытки переубедить Колесникова. — Потом домой. Не буду мозолить тебе глаза, — язвительно улыбается Артур, подключая наушники к плееру. Он выходит из квартиры, быстро спускается по лестнице и буквально вываливается во двор. В наушниках Виктор Цой поёт о том, что все тяжело больны, все сошли с ума. А у Колесникова на плечах сидят ангел и демон, бубнят, перебивая музыку, каждый свою точку зрения: «С ней комфортно, она не просит денег, она тебя уважает, даже несмотря на то, что ты мудозвонище. Этим можно попользоваться, там, авось, слюбится», — шепчет демон. Уважает, понимает, поддерживает, помогает — курсач вместе с ним от начала до конца написала! И она первая, кого не противно обнимать во сне, даже иногда хочется это сделать самому. «Автоматически представляя, что на месте Саши находится Диана». Не норма. Ещё прозвища эти... Помнится, Сашка Русаков, с которым дружил в школе, тоже такой был. Колей его звал. По ебалу огрёб. Вообще-то, не за это, но тем не менее! И опека, честно сказать, чрезмерная. «Мне же не пять лет!». «Ты закипаешь, ещё немного, и это перерастёт в скандалы. Как вообще можно было затеять всё это, будучи влюблённым в другую? Брось ты её, пока не зашло слишком далеко. Найдёшь ещё себе пару», — протестует ангел. «Влюбиться в замужнюю девушку и пытаться потопить печаль в случайных отношениях? Отчаянно». Потому что Саша не даёт топить эту печаль в алкоголе, ещё и всячески отвлекает от ломки. «Так бы давно по синьке в петле болтался». У Артура начинает гудеть голова от этих размышлений, поэтому он решает отвлечься на что-нибудь из происходящего вокруг. Вот, например: бомж дерётся с водителем мусоровоза. Колесников из интереса даже наушники выключает, чтобы послушать, что этот странный мужик орёт. Если коротко, человек без определённого места жительства яростно доказывает ошарашенному водиле, что тот не имеет права трогать его мусорку, что он там ещё не докопался, и вообще все мусорщики — гандоны. Забавно. Вдруг кто-то хватает Артура за запястье и останавливает. Колесников, пробыв в ступоре меньше секунды, оборачивается. Никого, кроме Саши там и не могло быть. Она выглядит напуганной. — Я хочу пива, чё ты пристала ко мне? — почти жалобным тоном спрашивает Артур. — Я хочу поговорить нормально! — восклицает Острова. На них оборачивается какая-то бабка. — Для этого нужно было собраться и догнать меня, а не просто позвонить и попросить вернуться? — говорит Колесников специально тише, чтобы задать тон разговору. — Ты же сказал, что домой пойдёшь. Откуда мне знать, может ты ранимый, обиделся, и трубку брать не будешь? — Давай я зайду, возьму нам с тобой пива и мы нормально поговорим, если ты так сильно этого хочешь, — сдаётся Артур. — Хорошо, давай. Я буду стоять на входе в магазин. Колесников цокает, но не возражает. Продолжает молча идти в сторону продуктового. Возле дверей зыркает на Сашу, как бы напоминая ей, что за ним идти не надо. Он возвращается через пять минут с шестью банками достаточно крепкого алкогольного напитка в пакете. В закуску несколько пачек сухариков. — Я три не выпью, — предупреждает Саша. — Знаю. Я выпью хоть все шесть, — пожимает плечами Артур, перехватывая пакет в другую руку. Лезет в карман за сигаретами.

***

После первой банки становится всё равно, что совсем недавно они едва не начали ругаться, и хочется флиртовать. Хочется, и Артур начинает, а Саша подхватывает. К середине второй банки безобидные поползновения перетекают в секс. Острова больше не пьёт, а Колесникову до чесотки хочется напиться сильнее. Чуть больше, чем через час, после третьей банки, ему становится невероятно легко говорить. А ещё становится легко не думать, что говорить можно, что нежелательно, а что нельзя. — Вообще, Шур, я не понимаю, как мы отношения начали. Я так-то другую люблю, — бубнит Артур, задумчиво глядя куда-то в сторону. — К чему это щас было? Всё, крыша едет, а дом стоит? Мы час назад трахались, а щас ты мне заявляешь, что отношения не по любви, а по приколу? Ёбнулся? — Я ничего не могу с собой поделать. Вот нравится мне... С физмата, Диана. — Ну у тебя же как-то на меня встаёт. — Н-н-не, ты не поняла, Шур. Ты тоже красивая, но в ней что-то другое, — доказывает Колесников, — И отношения, попрошу заметить, не по приколу, к тебе у меня тоже есть чувства. Просто Диана замужем, и поэтому я не стал даже пытаться. Я тебя не использую. Пиздабол. Он открывает четвёртую банку. Замечает на столе полупустую жестянку, из которой пила Саша, и бесцеремонно допивает содержимое в два глотка, после чего прикладывается к свежей. — Угомонись, алкоголик, — Острова пытается отобрать тару. — Ну-ка, руки! — внезапно рявкает Артур. Сейчас он начинает злиться. Мало того, что она его не понимает, так ещё тему переводит и пиво отнимает. — Ты успокоишься? — Саша держится, наверное, чудом. Хотя даже по глазам видно, что хочет если не заехать по морде, то наорать уж точно. — Нет. Слышала, что спокойствие это душевная подлость? — Чё? — Толстой! Знать надо! — заявляет Колесников с гордым видом. В сочетании с пьянющим взглядом это смотрится невероятно уморительно. — Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость, — он салютует банкой, обозначая произнесённое как тост. — Вот значит рвись, путайся, ошибайся, начинай, бросай один. Или хотя бы не со мной, — твёрдо говорит Острова. — Спасибо за всё. Выметайся. Артур замирает, и, кажется, за секунду наполовину трезвеет. С трудом проглатывает остатки пива под раздражённым взглядом Саши. — Не понял. — Мы расстались. Пиздуй домой, — тон Островой становится куда грубее. — Иди. Я сама уберу здесь. Колесников ещё с минуту водит глазами по комнате, пока усиленно пытается придумать что-нибудь: способ примирения, просто вопрос, пару раз подумывает начать ругаться по-крупному. Допизделся ангел на плече. Или демон. Неважно. Он допизделся и допился. В конце концов Артур вздыхает и встаёт, хлопнув ладонями по коленям. Спирт снова вдаривает в мозг, тело кренит в бок, но больше никто не ловит за руку, уберегая от возможного падения. Колесников выравнивается сам, концентрируется, находит равновесие, чтобы прощупать карманы: сотовый, наушники, ключи, во втором бумажник, сигареты, спички и немного мелочи — всё на месте. Он, еле передвигая ноги, выходит в прихожую. Обувается, накидывает куртку. Теперь самое сложное — попрощаться. Он представления не имеет, как правильно сделать это в такой ситуации. Или, может, стоит просто промолчать? Для начала, нужно понять, что он чувствует. А он не понимает в упор, всё слиплось в один неразделяемый комок. Вроде бы и больно, а с другой стороны плевать с высокой колокольни. Кажется, что он может начать злиться, но в этом нет смысла. И порадоваться нечему, только если тому, что он смог как следует напиться после почти месячного воздержания. Надавливая на дверную ручку, он бросает взгляд на Острову, а та смотрит на него. Артур теряется, забывает напрочь русский язык. Да и французский, на котором можно было бы сказать какую угодно гадость, и прозвучала бы она красиво, тоже. Единственное, на что хватает сил — кивнуть и на ватных ногах уковылять на лестничную клетку. Уже на первом этаже он опирается на стену плечом. Вздыхает. Выворачивает карманы, включает музыку и вытягивает сигарету из пачки зубами. Откидывает волосы назад, чиркает спичкой. Та ломается. Колесников матерится себе под нос. Чиркает второй — загорается, но не удерживается в ослабевших пальцах, падает на пол. Артур разворачивается, начиная сползать спиной вниз по стене. Сосредотачивается, делает резкое движение, крепче сжимает спичку и наконец подкуривает, едва не затушив пламя тяжёлым дыханием. Кое-как выпрямляется и идёт к двери. Прямо перед ним она открывается, запуская в подъезд Сашину соседку. Женщина здоровается, а потом ойкает, когда Артур делает то же самое в ответ, наполняя воздух пивным свежаком. Пока не начались расспросы, Колесников ретируется. Все слова песни сливаются в кашу, и кажется, что она спета на иностранном языке. Даже название вспомнить затруднительно. Как раз в тот момент, когда Артур добирается до остановки, подъезжает маршрутка. Колесников бросает бычок под ноги и заходит в салон, едва не споткнувшись о ступеньку. Находит свободное место в последних рядах, садится и роняет голову на стекло, выпадает из реальности. Сменяются полузнакомые пейзажи за окном, и Артур, вынырнув из раздумий, внезапно понимает, что сел не на ту маршрутку. И не то, чтобы перепутал — забрался же в первую подъехавшую, даже на номер не глянув! Он выходит из транспорта на ближайшей остановке и оглядывается, стараясь сориентироваться, в какую сторону двигаться. Вспоминает какое-то нейтральное место, по типу крупного магазина, недалеко от дома и спрашивает дорогу у случайного прохожего. Домой он добирается только через два часа, проведённых за тщетными попытками ходить ровно под презрительными взглядами прохожих и мольбах всем всевышним, чтобы мимо него не проходил кто-то из управления универа, иначе он вылетел бы без разбирательств. В квартиру заходит чуть более трезвым после такой прогулки на свежем, не очень тёплом для мая, воздухе. Понимает, что думать и говорить нормально уже сможет, но с передвижением и мелкой моторикой всё ещё туго, да и мутить начинает основательно. — Ну, сутки трубку не брать и хер знает где пропадать, это ты сильно. Я думал, ты помер, — вместо приветствия говорит Антон, выглядывая из комнаты. — К сожалению, нет, — Колесников недовольно морщится, стягивая куртку. Усиленно пытается ухватиться пальцами за петельку, но в итоге просто цепляет одежду на вешалку за капюшон. — Я переговорил со знакомым за автошколу, есть куда тебя пристроить, — сообщает Малюгин, в тысячный раз проигнорировав пессимистичный настрой друга. Выбирается в коридор, шаркая тапками по полу. — Мне щас не до автошкол, — отрезает Артур, стягивая кроссовки и, естественно, шатаясь при этом. Он упирается ладонью в стену и жмурится. Антон подходит к нему ближе с ехидным видом отца, который впервые поймал сына на пьянстве. — Дыхни. — Нахуй пошёл. — И где ты уже наебенился? Где был вообще? — У Саши был. — Она же запрещает пить, нет? — уточняет Малюгин. Колесников пожимает плечами, мол, «ну, разрешила». — Тогда я не понимаю твоей кислой хлеборезки. — Мы расстались. Антон замолкает на время. Медленно моргает, всматриваясь в лицо друга и пытаясь понять, серьёзно он говорит, или в гости в его дурную голову нагрянула белочка. — Тебя это так расстроило? Ты ж не любил её. — А я сказал, что меня это расстроило? Я, блять, бухой, у меня не может быть адекватного лица. Мне щас не похер только на то, что меня тошнит. Отойди. Артур отпихивает друга от двери в санузел и скрывается там. Малюгин тяжело вздыхает, не понимая, где он так согрешил, что ему в лучшие друзья достался такой припиздок. Но оставить он его не в силах, и остаётся только изо всех сил держать его наплаву. Антон может сколько угодно показушно игнорировать Артуровы суицидальные замашки, его саморазрушение, самый настоящий алкоголизм в достаточно тяжёлой форме, но в душе он всё равно волнуется за него больше, чем за кого-либо другого. Антон проходит на кухню, достаёт из холодильника припрятанную бутылку ледяной минералки и ставит её на стол. Через пять минут Колесников выползает из ванной и сразу же бредёт на кухню. Хватает со стола минералку и выдувает за раз почти полбутылки. — Ты можешь мне по-человечьи объяснить, что там у вас происходило? — спрашивает Малюгин, открывая форточку, чтобы покурить. — Меня заебали её прозвища, как будто у меня, блять, имени нет! Ну, я за пивом ушёл, она догнала, попросила поговорить. Мы поговорили на чистоту. Я сказал, что... Диану люблю. Она начала возмущаться, выперла. — Ну так, и хули ты тогда? Уёбок в этой ситуации ты. Артур смотрит на него исподлобья с вопросом в глазах, мол, «ты на чьей, сука, стороне?». Малюгин вздыхает и решает попробовать объяснить спокойно. — Видишь ли. Со всех сторон: в этой ситуации виноват ты. Ты её не любил, но встречался с ней из каких-то корыстных побуждений, ты нахерачился, ты сказал правду. Она права, что тебя выгнала. Что ей ещё надо было сделать? — Допустим. — Хорошо, блять, ты так не считаешь. Ты расстроился из-за этого расставания? — Я тебе сказал, нет! Вообще похуй. — Иди проспись, ты не отдупляешь чё мелешь. Когда во вменозе будешь, тогда и поговорим.

***

Артур лежит на диване и смотрит в потолок, который уже почти не плывёт. В наушниках играет музыка, непривычно тихо, потому что Малюгину, видите ли, мешает спать звук, выходящий за пределы наушников. Слишком тесно становится в стенах этой квартиры. Воздух давит, душит. Спать в нормальном режиме не получается, не хочется есть. Ещё месяц назад Колесников мог бы отвлечься на чтение, а сейчас он не хочет делать ничего вообще. Он встаёт, нацепляет тапки, забирает из куртки сигареты и спички — когда уже зажигалку купит? — и выходит в подъезд. Закуривает и опирается локтями на подоконник. Смотрит в пустой тёмный двор и опять начинает думать. Кто он такой, после тех моментов, когда во время перерывов между парами ходил по коридорам с Сашей, смеясь и шутя, но всё равно выискивая взглядом Диану, чтобы ещё разок восхититься ею? После того, как Саша полюбила его мудаком и пьяницей, честно попыталась исправить его, изменить его жизнь в лучшую сторону, а он так просто и без зазрений совести заявил, что не любит её? После того, как пользовался доброй душой человека? Да кто, блять. Он это он. Просто мудак.

21 мая 2007 года.

      — Хорошо ты придумал. И с ебанутых спрос будет, — рассуждает Антон, что-то находя в интернете и скидывая ссылки Насте — помогает ей с учёбой. — Что я придумал? — недовольным тоном спрашивает Колесников, закидывая в рюкзак тетради. — Что ты отродясь мудак. Есть тут, конечно, доля правды, но... — Но? — Сейчас ты просто.. Устал. Слишком дохера у тебя происходит: и учёба, и две работы, и какие-то отношения. Тебе самое клёвое сейчас будет — взять больняк, съездить на дачу, проспаться, отдохнуть. Желательно, без алкоголя. — Да ну его нахуй. Потом сидеть без денег и долги сдавать впопыхах. Не хочу. — Как знаешь. Сегодня домой сам? — Ты до скольки? — До трёх. — Заберёшь, значит. Не хочу случайно встретить... кого-нибудь, кого встречать не надо.

***

После пар Артур решает добраться до спортзала, чтобы сообщить физруку одну новость. Вряд ли она его обрадует, но лучше сказать сразу, чем без предупреждения перестать появляться на тренировках, а потом выслушивать ещё больше претензий. Добирается до каморки, открывает дверь, облокачивается на косяк и без приветствий начинает: — Я больше не буду за сборную играть. Ищите замену. — Во-первых, здравствуй, во-вторых, с чего такие решения? — Я понял, что это не моё. — Как это не твоё? Все матчи между факультетами нам вытянул, теперь, видите ли, не его! Трёхочковые практически всегда забрасываешь! Я видел, как ты на последней тренировке штрафной левой забросил! Куда ты уходить-то собрался? — Никаких конкретных мест. Просто больше не хочу играть. — Как знаешь. Если надумаешь возвращаться — двери всегда открыты, — слабо, но грустно улыбается физрук. — Форма остаётся у тебя, именная же. Колесников кивает и выходит из зала. К раздевалкам подходят игроки. — Ты на тренировку? — спрашивает однокурсник Артура. — Я из сборной уходить. Точнее, я уже ушёл. Колесников молча идёт к лестнице, провожаемый искренне недоумевающим взглядом. «Просто не хочу портить себе впечатление от вида спорта». Дома он аккуратно складывает в пакет форму, которая до этого всё время висела на спинке стула. Смотрит на ещё не запачканный номер «32». Шмыгает носом. Всё, не будет больше никакого «тридцать второго не меняем!». Он мог бы развиваться дальше, выйти в мировой спорт... Нет, не хочется даже думать об этом. Пакет отправляется в самый дальний угол шкафа.

***

Рабочая неделя проходит невероятно скучно: пары, доклады, конспекты, смены в магазине, подработка рекламщиком, вечером перерыв на банку пива и тревожный сон, и то, если удаётся — подготовка к экзаменам идёт полным ходом. Его сновидения обычные люди называют кошмарами, но он, каждый раз крупно вздрагивая при пробуждении, жалеет, что его падение с высотки, утопление или любой другой несчастный случай был лишь тем самым «кошмаром». И таких за ночь около пяти. Утром Артур встаёт настолько вымотанным, что даже какой-нибудь отпахивающий по две смены грузчик сочувственно хлопнет его по плечу. Пропадает аппетит. Честнее сказать, от вида еды начинает дико мутить, но видеть её всё равно приходится — приготовлением пищи занимается Артур, потому что Антон и готовка это вещи диаметрально противоположные. Всё чаще начинает болеть голова. Сознание спутывается даже без алкоголя. Становится тяжелее думать. В пятницу Андрей Кузьмич подходит поинтересоваться его самочувствием, советует попить витамины и побольше бывать на свежем воздухе. «Куда ещё больше-то?», — думает про себя Артур, но смиренно кивает, чтобы лишний раз не расстраивать преподавателя, который чуть ли не единственный из всех, кто его уважает. Вечером пятницы Колесников наебенивается в дрова, сидит на кухне и пустым взглядом смотрит в пол под «Адаптацию», беззвучно шевеля губами в соответствии словам. Антон созерцает эту картину, всерьёз задумываясь над тем, чтобы вызвать врачей с капельницей. Хотя, уж лучше собрать последние деньги, которые заканчиваются у обоих, и пустить их на запас продуктов, а Артуру запретить пить. Месяц держался, ещё потерпит. В это время сам Артур, пустивший с какой-то очень эмоционально спетой строчки слезу, поднимается с места. — Куда ты? — За добавкой, — хрипит Колесников. — Какая тебе, блять, добавка? Спать иди, алкаш! Артур пытается пререкаться, но Малюгин, который на голову его ниже, насильно дотягивает его до комнаты и уходит стеречь входную дверь. Колесников сдаётся. Переодевается с трудом, обернув что-то на столе и переворошив весь шкаф, ложится на свой диван и переключает на телефоне, который всё это время воспроизводил музыку, песню. Снова на ту же «Торчок» у «Адаптации» . — Вырубай, давай. Я тоже ложусь сейчас. Настопиздило по кругу слушать. Не нравится мне контекст этой песни, ты и так проспиртованный, не хватало тебе ещё упарывать начать. Антон сам забирает сотовый у Колесникова, выключает музыку и кладёт устройство на стол, к которому нужно вставать. А вставать Артур точно не будет. Малюгин кивает самому себе и снова выходит из комнаты, но на этот раз в ванную, чтобы умыться. А Артур поворачивается на бок и ощущает прилив тошноты. Но пить меньше не хочется, только сильнее. А ещё хочется в итоге захлебнуться своей же блевотой. Любой способ смерти, лишь бы не жить. Грустно, мерзко и душно в этом ебучем мире. Это же не из-за Саши?

26 мая 2007 года.

      Артур смывается из дома после обеда, обосновывая тем, что хочет проветриться. Включает музыку на случайный выбор и идёт прямо. На перекрёстках пользуется считалочкой, чтобы выбрать сторону дальнейшего движения. Таким образом он добредает до открытой баскетбольной площадки. На ней нет никого, кроме девушки, в которой Колесников вмиг узнаёт Сашу. Острова раз за разом бросает мяч в кольцо, но ни в какую не может попасть. Колесников заходит на территорию площадки, скрипнув калиткой. — Мяч почувствуй! — говорит он, и пытается доказать самому себе, что ни капельки об этом не жалеет. Саша чувствует, но только для внезапного броска в сторону Артура. Тот ловит увесистый шар прямо возле своего лица. — Не сегодня, — ухмыляется Колесников. Несколько раз отчеканивает мяч, поднимает. — Талант не пропьёшь? Мяч долетает до кольца, но ударяется и отскакивает вообще в другую сторону. Укатывается к забору. Саша недовольно качает головой, но идёт за ним. — Или пропьёшь, — самоиронично тянет Колесников, театрально вскинув брови и глядя наверх и вбок, пожимает плечами. — Подай! Острова цокает языком, но подаёт. Со второго раза у Артура получается попасть. — Я ещё не безнадёжен! — ликует он. — Сюда подойди. Ты трезвый? — спрашивает Саша. — Я с бодуна, — сознаётся Колесников. — Чё ты пришёл сюда вообще? Следишь за мной что ли? — Да бо… Нет. Я гулял просто. А что? — едва не сказал «да больно надо». Вот это было бы очень неуместно. — Я просто... Поговорить хотела давно. На неделе так и не решилась подойти. Артур напрягается. Понять исход этого разговора проще простого. В голове скрипят весы. Хочется поддаться тому же самому «демону», который снова выползает на плечо и нашёптывает в ухо свои корыстные гадости. — И? — поторапливает Колесников. — Давай попробуем сначала? — неуверенно просит Саша и отводит взгляд, чуть краснея. «Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать: руки прочь, прочь от меня!», — говорит сознание голосом Цоя. Но Артур не слушает. Снова наступает на те же грабли, глядя на них в упор. — Давай, — соглашается он, уже представляя, как сильно будет материться Антон. А Саша, просияв, тянется к его лицу…

***

— Ты подумал вообще хотя бы секунду, когда согласился? Ты же никому этим лучше не сделаешь! — Нет, Тох, у моей совести другой голос. — А ти слышал ты его когда? — Я шепот слышал. Но в полный голос она не так говорит. — Артур, ну, ты ёпта, ну... — Уже ближе. Но нет. Антон вздыхает. — Полегчало тебе? — Да. Хотя, не знаю... Может, и нет. Вот, вроде бы, она мне нравится, и я хотел бы этих отношений. А вроде уже никаких не хочу, и к Диане остыл. Я вообще ничего не понимаю. И не хочу ничего понимать. Антон вздыхает ещё тяжелее...

***

— Не знаю, Марин. Так хочу удержать его рядом с собой, но не знаю как, — жалуется Саша своей лучшей подруге. — Зачем тебе этот псих? — Марина, которая уже наслышана об Артуровых заскоках, смотрит в потолок и негодующе взмахивает рукой. — Говно, зато своё! — парирует Острова. Ненадолго повисает тишина. — Может забеременеть от него? — внезапно выдаёт Саша. — Больная? — Марина округляет глаза. — Ну, он говорил, что если у него будет ребёнок, то бросить он его не сможет. — А ты не думала, что он про запланированного? Не про залётыша, а про целенаправленного? И где гарантия, что он, не бросив ребёнка, не бросит тебя? — Я не знаю! Но я хочу быть с ним! — А если не сложится, ты как будешь ему в глаза ещё четыре года смотреть? Если, конечно, его не отчислят, — рассуждает Марина. Саша молчит. — Ты твердолобая, я тебя не переубежу. Что этот дебил, что ты дура. — Ну вот, может, рано или поздно, сойдёмся.

19 июня 2007 года.

      Артур дожидается Сашу с её последней пары. Сегодня остаток дня они планируют провести у неё, потому что к Антону на съёмную квартиру ещё вчера вечером приехала Настя. Один вечер Колесников смог вытерпеть их телячьи нежности, а сегодня лучше оставить их наедине, и вернуться тогда, когда Малюгин уедет провожать Настю на автобус. Острова с самого утра ведёт себя как-то странно: нервничает, натянуто улыбается, отводит взгляд. На попытки Артура узнать, в чём дело, отвечает смазанно. Что-то в духе «не выспалась» или «голова болит». Дома у неё, как кажется Колесникову, начинают трястись руки. Что-то тут явно не так. — Артур, мы можем поговорить? — Я ненавижу, когда так начинают диалог, — кривится Артур. — Что случилось? Саша садится рядом с ним на кровати. Держит руки в кармане толстовки. Колесникову на секунду думается, что сейчас она пырнёт его ножом и благополучно спиздит сотик и последние пять тысяч, на которые надо прожить почти месяц. — В общем, вот... Артур после увиденного в лице никак не меняется, даже бровью не ведёт. Всматривается в две красные полоски, но надеется, что это ему снится. Вот это он точно назвал бы кошмарным сном. — И чё это? — задаёт Колесников лаконичный вопрос, искоса глядя на Сашу. — Тест на беременность. Положительный, — тихо говорит Острова. — Я вижу. Как ты это объяснять будешь? — Ну, а как? Ты отец. — Не-е-ет, Сань, я на это не подписывался. — И как это понимать? — Двенадцати недель точно нет, Саш, это аборт. — С хуя ли?! – С рояля! Я тебе его оплачу, но больше ты, блять, к хую моему не притронешься! — Я не буду делать аборт! — А я не буду воспитывать этого ребёнка! Ни воспитывать, ни обеспечивать! Если ты сейчас скажешь, что сама воспитаешь, тоже нет, потому что мне не нужно знание о том, что я отец и ребёнка своего не видел. Не хочу, знаешь, лет в тридцать посреди ночи об этом вспомнить и загнаться. — Тебе на английском объяснять? — Я спик френч, если ты не помнишь. У меня инглиш вери бэд. Аборт, Саш. Если ты меня не слушаешь — меня послушают твои родители, завтра ждите в гости. А не послушают и они — я его тебе вешалкой сделаю! Артур встаёт, оборачивается на Острову, которая впервые за всё время, что он её знает, выглядит так, будто готова разреветься. Пожимает плечами, мол, «ну, селяви» и идёт в прихожую. Собирается и выходит из квартиры, на этот раз не волнуясь по поводу каких-либо слов на прощание. Возле подъезда — вот удача! — родители Саши, выгружают пакеты продуктов из машины. — Здравствуйте! — обозначает Колесников своё присутствие. — Здравствуй! — здоровается отец за двоих, протягивая ладонь для рукопожатия. — Вам Саша ещё ничего не рассказывала? — Нет, а что она должна рассказать? — настораживается мать. — Ну, например, что она беременна, а отец я? — А ты, кажется, не обрадован, — хмурится отец Островой. — Чему я буду радоваться? Я сейчас вообще на грани нервного срыва, просто у меня всегда лицо такое спокойное. Я вообще не понимаю, как ваша дочь, умная девушка, будущий юрист, не догадалась, что я, алкоголик, психопат и нищеброд, не смогу содержать семью и воспитать ребёнка? — Даже возражать не хочется, раз ты так честен и уверен. — А у меня есть, что возразить, — встревает мать. — Мы это потом с тобой обсудим. И с тобой, и с Сашей. — Вот тогда на оплату, — Артур достаёт кошелёк, с жалостью смотрит на деньги и протягивает эти несколько сложенных купюр, которых хватит для оплаты операции. — Но не дай бог я увижу её с животом. — Честно, — старший Остров отводит Колесникова в сторону и начинает говорить тише. — Я сам был в такой ситуации. Не с Сашиной мамой. И тоже оплачивал на последние деньги аборт. Поэтому я тебе помогу. — Спасибо вам огромное. Хоть один адекватный человек нашёлся! За спиной пищит и с грохотом распахивается подъездная дверь. Артур ухмыляется, заводит руки за спину и, вздыхая, поднимает взгляд на небо. Качается с пяток на мыски, ожидая гневной тирады. — Мы поднимемся домой, я поговорю с мамой, а вы тут сами. Саш, потом обсудим это с тобой, — твёрдо говорит старший Остров, беря жену за руку и уводя к подъезду. — Что ты им сказал?! — вскипает Саша. — Правду. Практически всё то же самое, что и тебе. — Долбоёб. — Земно кланяюсь, ёпта, спасибо, что открыла мне глаза! — Мы могли решить это сами, нахера было родителей припахивать?! Если бы ты умел общаться с людьми, то я, скорее всего, послушала бы тебя. К чему этот цирк? — К тому, что я заебался от того, что всё, сука, в этой жизни против меня, как будто порча, блять. Почему я один страдаю и попадаю в несправедливые ситуации? — В каждой из последних «несправедливых» ситуаций виноват ты, целиком и полностью. — Заливай, Санёк. — Иди ты нахуй! Во, вот именно: найди себе мужика! Они не беременеют. Саша разворачивается и уходит, а Артур смотрит ей вслед с какой-то снисходительной улыбкой. Начинает смеяться. Закуривает, сплёвывает на землю. Всё. Ни денег, ни девушки, а как только Антон домой вернётся, то Артур ещё и без башки останется.

***

Антон, добравшись до дома, сразу заваливается на диван и засыпает, сказав только о том, что в августе он поедет в Рославль, чтобы расписаться с Настей. Колесников никак не реагирует, занятый обработкой всего того, что произошло. — Пиздец, — внезапно раздаётся голос Артура в полной тишине. — Что такое? — Антон мгновенно просыпается, приподнимается и щурится, стараясь разглядеть на соседнем диване лицо Колесникова. Он не до конца понимает, какую эмоциональную окраску имеет этот мат: прозвучало не иначе как «нейтрально». — Просто подумай: она хотела развести меня с помощью ребёнка. Она одновременно и умная, и тупая, блять! То есть, смотри, это многоходовка: она готова родить, лишь бы я не уходил от неё. А если бы я ушёл, она бы подала на алименты и получала бы с меня деньги. — Чего, блять? Кто? Что? Какой ребёнок? — Саша беременна, — как ни в чём не бывало заявляет Артур. — Я ей сказал, чтобы делала аборт, даже денег дал. — А как она согласилась, раз такая, по твоим описаниям, хитровыебанная? — Возле подъезда встретил её родителей. Наябедничал им, не забыв добавить, что я нищеброд и пьяница и не потяну их внука. Её батя меня понял, мать пререкалась, но сдалась. — А деньги ты где взял? — Последние отдал. — Пизда, — выносит вердикт Антон. — И всё. С моей стороны: я на данный момент времени ребёнка заводить не хочу, даже если я воспитывать его не буду, вот не хочу я, чтобы на моей... Хотел сказать «душе», потом вспомнил, что рыжий. Не суть! Короче, я просто не хочу знать, что у меня есть ребёнок, которого я бросил и съебался. Я хочу достичь материального благополучия где-то в Москве, найти женщину, которую я буду любить, которая будет любить меня, а потом уже хоть троих наштампую. — «Достичь материального благополучия в Москве» от тебя звучит очень смешно, зная, как ты мечешься из крайности в крайность. Через год блять ты где-нибудь какой-нибудь присунешь, она родит и ты будешь жить с ней у её родителей. Я ж тебя знаю. — Спасибо, блять, что веришь в меня. — Как она вообще забеременела? Ты забыл про существование презиков? — Видимо, она искусно пиздит. Мне она говорила, что пьёт противозачаточные. — А ты повёлся, лошара, ёпта? Там надо, сука, в три слоя: и резинками, и таблетками, и этими самыми... Спиралями! — Проще тогда вообще не трахаться. А ты с Настей прям так вот в три слоя и предохраняешься? — Я не боюсь Настиной беременности. Я найду деньги, батька поможет. Если не я учёбу брошу и в Рославль вернусь, то её сюда перевезу. — Ага, а я, блять, буду жить на скамейке возле универа? — Общежития два кому стоят? — Там может не быть мест! Так, короче, нахуй! Я спать. Возможно, утром я стану как человек, без мыслей об опохмеле и суициде.

11 августа 2007 года.

      На скромное застолье, организованное, чтобы «обмыть» брак Антона и Насти, попадают сами новобрачные, старшие Малюгины и, по инициативе Валентина Васильевича, старшие Колесниковы и Эдик. Нет только Артура — наотрез отказался ехать. Малюгин даже немного обиделся, но в целом понял состояние друга — последний месяц тот выглядел неважно. — Как там Артур? — вдруг спрашивает Евгения Владиславовна. — Я вообще потерял с ним связь. Он сам себе на уме, в наушниках постоянно, лыбится, подтанцовывает, а при попытке поговорить увиливает. В последнее время стал уходить из дома рано утром, поздно возвращаться. — Пить куда-то уходит? — подключается Богдан Юрьевич. — Нет, самое интересное. Абсолютно трезвый. — Не курит ничего запрещённого? — Настя тоже решает задать вопрос. Со стёбным подтекстом. — Ничего. — Что ж с ним такое? — хмурится Евгения Владиславовна. — Представлений нет. Но выглядит таким уставшим всегда, хоть и улыбается. Да, кстати, вы напомнили. Я позвонить ему хотел. Антон выбредает на балкон, набирает номер, прикладывает сотовый к уху. Артур берёт трубку буквально через десять секунд. — Ты где щас? — сходу спрашивает Малюгин. — В Москве.

***

В шесть утра Артур стоит на автовокзале, ждёт пока автобус прямого следования до Москвы развернётся к платформе. Докуривает последнюю сигарету из пачки — а на поездку у него припасена целая пачка сигарет подороже, даже с кнопкой. В принципе, в это небольшое путешествие он вкладывает половину зарплаты, основное это билеты в две стороны, алкоголь, сигареты, перекусы в Москве: в планах «Макдональдс», которым в Смоленске даже не пахнет. А также передвижение по городу на метро — маршрутки и трамваи он отмёл сразу же, ибо наездился на них за последний год на всю жизнь вперёд, а вот подземные поезда за девятнадцать лет он видел только в кино. Ну, а ещё эти поганые платные туалеты в торговых центрах и прочие незапланированные траты, по типу гостиницы, если он допьётся до делирия и не доберётся до обратного автобуса. Он мог бы не покупать спиртное, сэкономить, купить что-то на память, но сегодня жуть как хочется нажраться. А в Москве он ещё ни разу не пил. Крупный жёлтый автобус с трафаретом «Смоленск — Москва» с гулом мотора подъезжает к платформе, контролёрша выходит из транспорта, принимаясь проверять билеты и по одному запускать пассажиров, водитель выходит покурить. А Колесников как раз делает последнюю затяжку, бросает бычок в урну с расстояния пары метров — попадает и даже вздыхает, снова вспомнив тренировки по баскетболу. Подсознание чудным образом не заставляет подумать о Саше, иначе день был бы испорчен с самого утра. Артур начинает потихоньку продвигаться к двери автобуса, влезая вперёд очереди, когда кто-нибудь отворачивается. Наконец занимает своё место возле окна, удобно регулирует кресло, зевает, прикрывает глаза… Открывает их в то время, когда автобус проезжает Язёво. С трудом промаргивается, еле-еле узнаёт песню, которая у него играет. С пятого раза снимает блокировку с телефона, переключает плейлист в самое начало. Остаток пути смотрит в окно. Автобус останавливается возле Павелецкого вокзала. Теперь, выбравшись на землю, он может полагаться только на себя. Один на один с Москвой. Первым делом перекур, потом заход в ближайший «Макдональдс» — за четыре часа в дороге аппетит разыгрался не на шутку. После в супермаркет, чтобы купить каких-нибудь чипсов, пива и… Артур решает, что после банки слабоалкогольного пивка, так сказать, разминки, он пойдёт по жести, и берёт чекушку водки. Он спускается в метро и решает поехать в самое банальное, но самое привлекательное место — Москва-Сити, где толком ещё ничего готового и нет, только множество строительных лесов, вагончиков по типу бытовок, подъёмных кранов. Добирается до смотровой площадки на набережной Тараса Шевченко. Только там открывает банку пива и пачку чипсов, рюкзак ставит на ограждение, а продукты на дно рюкзака. Съедает несколько чипсин и залпом выпивает полбанки — он не уверен, что распитие спиртных напитков в этом месте не запрещено. Смотрит перед собой, вздыхает, щурится от солнца. Глаза болят — не выспался. Выпивает остатки пива, заедает. Спирт постепенно добирается до мозга, совсем немного давя на голову. На самом деле, такой низкий процент его закалённый литрами этила организм запросто обработает и буквально через час, беря в расчёт ещё один месячный перерыв, он будет полностью трезв. Ну, не впечатляет его этот деловой центр. Зато пиво приятное. И чипсы вкусные. А в кармане, прервав музыку, начинает бренчать телефон. Ожидаемо, это Антон, который сегодня расписался с Настей и сейчас, наверняка, звонит похвастаться. Колесников поднимает трубку. — Ты где сейчас? — спрашивает Малюгин, порушив Артуру сценарий разговора. — В Москве, — честно сознаётся Колесников. — Что ты там забыл?! — удивляется Антон. — Гуляю, отдыхаю, — непринуждённо тянет Артур, как будто его резкий отъезд за четыреста километров — абсолютная норма. — Ну и во сколько ты обратно? — тон друга кажется недовольным. — К девяти дома буду. — Ну, тогда, сука, из-за тебя я тоже! Ты же, конченый, без приключений ни дня не проживёшь, дай бог ты вообще приедешь! — Тоха, не кипишуй. Приеду, — и Артур, не дожидаясь ответа, сбрасывает. Во времени он совсем запутался. Да и как долго ему добираться до места отправления автобуса он тоже не знает, поэтому решает поехать на нужную станцию заранее, а потом погулять где-то в окрестностях. Окрестности оказываются весьма тихими. Колесников забредает во дворы, находит беседку и останавливается там. Он порядком устал, а по дороге ещё и слишком много думал. Обо всём сразу: о будущем курсе, о том, куда его отправят на практику, о работе, об отношениях, которые ему, как кажется, вообще не нужны. Лучше сейчас посвятить себя учёбе, а если уж совсем приспичит — люди давным-давно догадались до мастурбации. Зато как хорошо потом будет после четырёх лет воздержания! Даже смешно. Артур открывает чекушку водки. Наливать можно только в крышечку, но это «для слабаков», поэтому он решает хлебнуть с горла. Глотку обжигает, на глазах проступают слёзы, начинается приступ кашля. Дискомфорт его не останавливает, и он делает ещё глоток. Морщится болезненно, потому что горло дерёт нещадно. Действие спирта проявляется очень быстро, начинает странно, непривычно подташнивать. В мерзотную кашу мешаются не только чипсы, бургер, картошка фри и водка, но ещё и все свежие, но уже затаённые обиды. На кого угодно, будь то какой-нибудь препод, Саша, возможно, Антон — цветочки. Больше всех он обижен именно на себя самого. За свою слабость, бесполезность. За алкоголизм, за курение, которые отбирают много денег. За то, что он, по его же мнению, мало работает, хотя мог бы впахивать усерднее, и если надо, то на трёх, а то и четырёх работах. Потом его снова относит в прошлое, вспоминается то, как он не поступил на бюджет, не добрав одного балла. Ему становится стыдно перед родителями, за то, что он плохой сын, доставлял им лишние хлопоты. Перед учителями, которых он слал нахуй. Даже перед Русаковым, который вполне справедливо сдал их с Малюгиным классухе, а они после этого выловили его и избили. Всю жизнь ему стыдно перед Антоном, за то, что тот всё время ему помогает, вытаскивает из любых ситуаций, буквально оберегает, а он ему ни разу банального «спасибо» не сказал. А теперь поздняк метаться. А ведь однажды все от него отвернутся. Отчислят из универа, уволят с работы. Не будет ничего. Он слишком слаб, туп и ничтожен, чтобы иметь право на счастье в кругу семьи и друзей. Так может, и пошло оно всё заведомо? Артур допивает последний глоток и с силой ударяет бутылкой о дерево. Стекло оказывается хлипким, и тара рассыпается практически целиком. Мутным взглядом он высматривает осколок покрупнее и поднимает его с земли. Закатывает рукав толстовки из магазина Ивана Владимировича. Ещё раз оглядывает стекло и пробует легонько царапнуть кожу. Край осколка оказывается острее, чем выглядит. Выступает кровь. А Колесникову становится легче от этого вида. Он снова ведёт стеклом по коже, нажимая на него уже сильнее. Следующая царапина оказывается диагональной и более глубокой. Потом порезов становится больше, они глубже, сильнее кровоточат. Направлены они в разные стороны, какие-то по диагонали, какие-то поперёк, а какие-то — вдоль. Внезапно запал кончается, и Артур приходит в себя. Не трезвеет, но осознаёт, что делает. Наблюдает, как кровь с предплечий капает на пыльную бетонную плитку, которой выложен пол беседки. Роняет осколок, судорожно выдыхая. Закрывает глаза. Голова кружится. Артур одёргивает рукав толстовки. На ткани расплываются бордовые пятна. Шевелить рукой достаточно больно. Кожу щекочут всё ещё проступающие и стекающие капли. Колесников двигается к автовокзалу. До автобуса, оказывается, ещё полтора часа. Всё это время он ходит кругами по периметру автовокзала, настораживая ожидающих пассажиров. Все неравнодушные интересуются, не нужна ли ему помощь, тем более глянув на его окровавленное запястье, но таких людей оказывается немного. Одному охраннику абсолютно насрать на какого-то чудика, выглядящего, как торчебосина. Всю дорогу до Смоленска Артур проводит во сне. С автовокзала он идёт домой пешком, уже практически трезвый. Удивляется самому себе, как его так сильно развезло с одной чекушки. Подходя к дому, бросает взгляд на окна — свет горит, а значит Антон дома. Открывает подъезд, поднимается на этаж, заходит в квартиру. Антон, услышав шаги в подъезде, выходит в прихожую, и Колесников видит друга с самого порога. Вообще-то, он не верит в бога, но сейчас молится, чтобы Малюгин не обратил внимания на кровь. Не хочется умирать от рук единственного друга. — Чё у тебя рука красная? В крови что ли? — как назло замечает Антон. — Ну-ка, покажи. Я уже даже не буду ничего про Москву спрашивать. Что с руками? — Ничего. — Не держи меня за дурачка, а? Рукав закатай. Артур мирится со своей судьбой. Со всей осторожностью тянет рукав вверх. Ткань ползёт вместе с запёкшейся кровью, больно отрывая корочки и плёнки. Колесников морщится, а Антон бледнеет. — Как? — через силу выдавливает вопрос Малюгин. — Да чета... Эмоции захлестнули. Бывает, — пожимает плечами Артур, пока у него спирает дыхание от волнения. — Бывать-то бывает, а нахера ты... Ты долбоёб? Антон не кричит, по крайней мере из-за того, что это бесполезно, и за последние месяцы он в этом убедился. — Я хотел днюху спокойно в Рославле с семьёй отпраздновать, а теперь тебя выхаживать здесь, — говорит он, но даже без раздражения в голосе. Больше похоже на то, что с минуты на минуту он расплачется. — Ты меня доведёшь. Неделю сидишь под моим надзором. Пойдем промоем, если это ещё может помочь. Малюгин заталкивает Артура в ванную, заставляет вытянуть руку над раковиной, а сам перекапывает все аптечки на кухне. Находит перекись водорода и бинты. Пока Антон щедро поливает раны пероксидом, Колесников смотрит на себя в зеркало, улавливая каждое невольное сокращение мышц на лице. Вздыхает и отворачивается от этого отзеркаленного дебила. — Адекватный человек давно бы от тебя съебался, чтоб грех на душу не брать, — причитает Малюгин. — А ты чё, адекватный? — Да пошёл ты нахуй, — говорит Антон, но при этом смеётся. Скорее всего, чтобы не дать слезам покатиться из глаз. — Ещё одна такая выходка, и я тебя лично утоплю, даже тюрьмы не побоюсь. А может, метаться не поздняк? — Прости. За всё, что я сделал не так в жизни. И спасибо, что… реально, всё ещё меня не утопил…