Твоё персональное чудовище

Оззи открыл глаза. Сначала пришёл свет — мутный, рассеянный, идущий откуда-то сбоку. Потом — звук. Капающая вода. Мягкое постанывание с дивана. Пахло телами, вином, сигарами и сладким перегаром. А затем пришла она — боль. Медленно, но наверняка. Жгучая, плотная, как будто в череп кто-то вогнал два острия и теперь сжимает их снаружи, дёргая вверх-вниз. Он нахмурился. Даже этот жест отозвался гулким стоном в висках. На кровати, вокруг него, валялись двое — инкуб с растрёпанной гривой и чей-то хвост, свисавший с изножья. Второй спал на ковре, раскинув руки, как пьяный Иисус. Кто-то ещё, вероятно, дремал на кухонной стойке. Оззи даже не пытался вспомнить имена. Он рывком сел, но тут же пожалел — голова загудела, словно протестуя против самого факта пробуждения. «Проклятье…» — подумал он, и болезненно сощурился. Голос был бы сейчас не бархатным, а наждачным, если бы он попробовал что-то сказать. Накинув красный шёлковый халат — один из любимых, с золотой окантовкой и инициалами на груди — он бесшумно выскользнул из спальни. Даже дверь прикрыл с осторожностью, чтобы не слышать глухой скрежет петель. На кухне — автоматический миксер, бутылка томатного сока, пара капель крепкого, горсть таблеток от мигрени. Коктейль отчаяния. Не самое изысканное средство, но проверенное. Горечь обожгла горло, и спустя полминуты стало чуть легче — будто кто-то вытащил вилку из мозжечка. Пентхаус дышал тишиной и мягким светом. Панорамные окна уходили в серое, бесконечное небо. За ними раскинулся весь его город. Его Похоть. Всегда влажная, всегда блестящая. Даже сейчас, в разгар дня, небо оставалось затянутым тяжёлыми грозовыми облаками, в которых играли отблески неоновых огней. Оззи медленно подошёл к стеклу, глотая остатки коктейля. Глоток. Потом ещё. Сквозь стекло отражался он сам — чуть бледный, с припухшими глазами, но всё ещё величественный. И всё же… не в форме. Тело болело. Но больше — голова. Даже не от похмелья. От воспоминаний. Оззи сделал глоток и, расфокусированным взглядом, посмотрел сквозь стекло. Перед глазами заплясали разноцветные пятнышки — красные, синие, жёлтые — они сливались в единый образ, который словно жил собственной жизнью. Этот образ танцевал, держа в руках микрофон, скалился длинными демоническими зубами, тряс бубенчиками на остроконечном колпаке, а потом задорно выплёскивал шутку — шутку жестокую, неприемлемую для Похоти, намекающую, что Асмодей принуждает кого-то к соитию и заботится только о собственном удовольствии. Непростительно. Возможно, в тот момент он выглядел слишком свирепо — Физзаролли аж поник и начал заикаться под взглядом всех трёх его лиц. Всё пошло насмарку. Потеряв уверенность, бес лишился половины шарма, и сразу перестал интересовать демонов Похоти. Отвратительно нелепое шоу. Асмодей ещё не смотрел рейтинги клуба, но был уверен: негативные отзывы посыплются как град. И ведь он не злился. Нет. Он чувствовал стыд. Мгновение — и шоу развалилось. Физз потерял уверенность. Глаза потухли. Сцена начала его давить, глотать. Он заикался, сбивался, пытался удержаться, но вместо крыльев за спиной — лишь сбои в протезах. Каждый его выход становился всё слабее, всё безнадёжнее. Он просто тратил себя. Выдыхался. И в какой-то момент Оззи перестал смотреть. Потому что если бы посмотрел ещё раз, не выдержал бы. Все вокруг неделями твердили, насколько Физзаролли восхитителен. В рамках своей небольшой рубрики он был достаточно хорош, хоть и не во вкусе Асмодея, но вчера — провал. Его провал, как руководителя. Он даже на репетиции ни разу не сходил, только слушал отчёты Мэри и других. Асмодей попытался вспомнить, зачем вообще выставил беса на сцену. Жалость? Нажива? Желание угодить клиентам чем-то новым? Все ответы казались ему чужими, странными. Импровизация никогда не приводила к хорошему, как бы Маммон ни убеждал в обратном. Может, Физз и хорош, но не гениален — не для Похоти. Он вдохнул поглубже. Прокашлялся. Снова глоток. — Никогда больше, — пробормотал себе под нос. Больше никаких импровизаций. Никаких попыток «исправить ошибки Маммона». Это не в его стиле. Всё должно быть выверено. Проверено. Без истерик. Без привязанностей. Он вернулся в комнату, нашёл на тумбочке мобильник. Длинное касание экрана. Знакомое имя. Он приложил телефон к уху, глядя в панораму, где уже вспыхивали первые вывески, словно город выдыхал сладким, ядовитым светом. — Мэри. Не разбудил? Пауза. Едва заметная. — У меня есть пара указаний… насчёт Физзаролли. *** Физзаролли начал рабочий день с непривычной суеты. Он был всё в том же зале, всё тем же клоуном, но теперь стоял не на сцене, а перед ней, чувствуя себя последним отбросом общества. Сцена — всё, что у него было, всё, что отделяло его от миллионов таких же адорождённых, что позволяло смотреть на других свысока, заставляло верить в то, что он особенный. Но всё это исчезло. И вот он протирает столы, собирает грязные стаканы, ловит взгляды посетителей и ждёт, когда кто-нибудь скажет, что ему делать. Но его никто не вызывал — он был просто невзрачной тенью, задыхающейся от табачного дыма. Никем и ничем в этом клубе. Его называли «младшим персоналом», хотя должность эта была откровенно вымышленной. Никто не удосужился объяснить, чем теперь занимается Физз — просто велели «помогать». Это звучало как наказание, словно он опустился до самого дна и стал полным ничтожеством. Воспоминания о вчерашнем тоже не помогали сконцентрироваться на работе. Он ждал — слов, крика, обвинений, чего угодно. Думал, его уволят или надеялся на замечание и второй шанс. Но ничего не произошло. Оззи отдал Мэри приказ, и всё. Без объяснений, без оправданий. Это было хуже всех криков и угроз, потому что это было безразличие. Холодное и пустое, как пропасть. Такое ощущение, будто его вычеркнули из его же мира, стерли из жизни. И для Физза это было мучительнее, чем если бы ему разбили лицо. Он отправился в зал. Клуб кипел и пыхтел, наполняясь дымом, светом и сладкой, отталкивающей похотью. Ему велели улыбаться, быть милым, разносить напитки. Разрешалось думать только о том, чтобы угодить клиентам, каким бы мерзкими они ни были. Вокруг сновали демоны — грязные, наглые, вечно жаждущие развлечений. Они бросали в него ехидные шутки и оскорбления. — Эй, клоуняра, подай мне лёд. Только не протезом, хах! — прозвучало из-за спины. Демон-химера высунул язык, полный пены, и усмехнулся. — Ты был смешнее, когда визжал на сцене, — прокомментировала суккубка, слегка оттянув уголок губ. Они откровенно издевались, и эти слова проникали в Физза, словно иглы. Он вспомнил, как на сцене чувствовал себя свободным, хоть и разбитым. Там он был собой, хоть и раненым, но ведь он мог лучше! Почему? Почему ему не дали хотя бы оправдаться или с честью покинуть клуб без всех этих унижений?! Внезапно пьяный демон схватил его за задницу и шлёпнул. Зал взорвался тихими смешками. Демоны всегда позволяли в его сторону пошлые фантазии. Он столкнулся с этой частью популярности ещё в детстве, но никто и никогда не смел к нему прикасаться. Никто и никогда. Маммон бы лично им руки поотрывал за такое. Всё-таки в Жадности стояла жёсткая диктатура без суда и права на адвоката (за исключением экономических вопросов). Фанаты могли пускать слюни, трахать дакимакуры с изображением Физза, скупать мерч, делать всё, что приумножало бы прибыль Маммона, но никак не трогать его протеже. За ним стоял порядок, который держался железной рукой . Теперь же Физз ощутил на себе всю отвратительную безнаказанность этого мира. В тот момент внутри всё сжалось — стыд, мерзость, боль, обида. Его протез заедал, не слушался, и в эту секунду тишины зал взорвался смехом ещё громче. Все смотрели на него, словно на диковинку. Физзаролли покраснел. Его лицо пылало не только от стыда, но и от внутреннего гнева, который задыхался под тяжестью бессилия. Сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас выскочит из груди. Он в ярости хотел замахнуться, ударить — но тело отказалось слушаться. Воспоминания о прошлом, где никто не смеялся над ним, где никто не имел права дотрагиваться — нахлынули с силой волны. Там была другая жестокость: жестокость боя, испытаний и боли, но с уважением и границами. Там его защищали — не только сила, но и честь. Здесь — в этом клубе Похоти — не было ничего, кроме грязи и насмешек. Он почувствовал себя грязным, осквернённым, отторгнутым самим собой. Что-то липкое дотронулось до него и залезло под самую кожу. Его душа кричала от отвращения. Дыхание перехватило, ноги не слушались, он внезапно ощутил себя таким маленьким и совершенно беззащитным. Бес попятился назад, постепенно возвращая контроль над телом. Он спотыкаясь отступал всё дальше во тьму, пока не побежал. Пряча лицо в ладони, дрожа от смеси гнева и унижения, нёсся по коридорам, сам не зная куда. Физзаролли вбежал в туалет, тяжело дыша, его сердце билось как бешеное — словно пыталось прорваться из груди. Холодный кафель под ногами слегка скользил, но он даже не заметил. Зайдя в одну из кабинок, он быстро закрыл за собой дверь и защёлкнул замок. Тусклый свет, пробивающийся из люстры над зеркалами, отбрасывал на стены желтоватые пятна. Запах хлорки смешивался с нотками дешёвого одеколона и влажной плесени — привычная, но сейчас горькая атмосфера. Опустившись на холодный унитаз, он спрятал лицо в ладони, чувствуя, как внутри разгорается пожар боли. Слезы, едва сдерживаемые, медленно стекали по щекам. Его тело дрожало — не от холода, а от бессилия, стыда и глубочайшей обиды. Все слова, все насмешки и унижения, словно колючие иглы, протыкали душу, оставляя шрамы, которые было не скрыть. Снаружи в туалет вошёл официант — молодой демон с усталым взглядом и запылённой формой, из которой уже давно стерлись все признаки свежести. Он не стал заходить в кабинку — вместо этого остановился у раковин и быстро зажёг сигарету, украдкой взглянув на датчик дыма. С наслаждением сделав пару длинных затяжек, инкуб потушил почти целый окурок об белоснежную раковину и покинул туалет для персонала. — Добро пожаловать в низшую касту Похоти, клоун. Держись. С этими словами он усмехнулся и прикрыл дверь, оставляя Физзаролли в одиночестве с его мучительной тишиной. Воздух в туалете казался тяжелым, словно густая паутина, обволакивающая и не дающая вздохнуть. Через пару минут этот же инкуб мягко лавировал за кулисами, предлагая артистам поднос с закусками. Голоса смешивались с лёгким шорохом одежды и тихими вздохами, создавая фоновую мелодию. Мелодию, от которой у Мэри уже трещала голова. Невысокий демон с ярко-розовым лицом наклонился к собеседнику и тихо произнёс: — Слышали? Физза понизили. — Серьёзно? — усмехнулся другой, чуть выше ростом, с зелёными глазами, блестящими от злорадства. — Наверное, начал слишком много жаловаться. Или решил, что он не просто клоун. Высокий демон с ледяным взглядом фыркнул, перебивая: — Что с него взять? Робот на костылях, а не шоумен. Слишком медленный, слишком неловкий. Если бы он был хоть чуточку умнее, уже бы ушёл сам. Но нет, цепляется за эту роль, как за спасательный круг. — Да куда ему уйти? — подхватил невысокий демон с хитрой усмешкой. — Он живая собственность Асмодея, слышал? Пусть скажет спасибо, что сейчас не раздвигает ноги где-нибудь в подвале. — Вот именно, — подтвердил высокий демон, — Физз слишком зазнался. Та его шутка… Просто омерзительно. — Он работал до последнего, он старался. Любой из вас мог оказаться на его месте! Слова Мэри звучали резко и решительно, словно она хотела заглушить что-то внутри себя. Но в её голове роились сомнения — тихие, едва заметные, словно она боялась признаться в них даже себе. Мэри не прямо спорила с решением Асмодея, она просто не могла полностью его принять. Это не значит, что она потеряла уважение к боссу или сомневалась в нём. Но годы совместной работы показали ей — он такой же демон, как и все они. Ему свойственны ошибки. Разница лишь в том, что его неверные решения ломают судьбы. *** Шоу гудело, как плохо настроенный оркестр — где-то фальшивили, где-то тянули ноту, а зал смеялся, будто это и есть идеал. Конферансье, светловолосый, прилизанный и слишком уверенный, шёл по сцене, раскидывая пустые шутки, будто рассыпал семена, которые уже давным-давно сгнили. Его голос резал пространство, оставляя после себя лёгкий привкус фальши и попытку заполнить паузы. Если бы тут сейчас был Маммон, он бы комментировал каждый его проёб с дерзкой иронией и сложными матерными конструкциями, которых порой даже Физз не мог понять до конца. Бес нежно улыбнулся. Он скучал по Маммону, хотя не думал, что это вообще возможно. Теперь, когда арлекин сильнее погрузился в мир шоу-бизнеса, он лучше стал понимать мотивы своего бывшего наставника. Хоть тот и гнался за прибылью, но и забота о Физзе не была ему чуждой. Извращённая, странная забота, которая порой просачивалась сквозь стопки хрустящих купюр и столбиков с цифрами. В такие моменты Маммс наставлял Физзаролли как собственного ребёнка. Те редкие толики тепла, пожалуй, уравнивали счёт со всей жёсткой критикой и грубостью со стороны Маммона. По крайней мере там, в Жадности, он хоть кому-то был нужен. А здесь… Физз стоял в тени, руки были заняты. Между пальцами перекатывались упругие слои шифона. Веросика нервно мотала хвостом рядом, постоянно поглядывая на часы. Совсем скоро её выход, а шов на наряде разошёлся так не вовремя. Благо, Физзаролли согласился его подлатать, но юная суккубка переживала, что они не успеют. Она тянула на себя платье, и ткань шуршал. Роботизированные пальцы ловко двигались, аккуратно придерживая тонкую иглу, но мысли их обладателя уносились далеко — в какие-то тусклые воспоминания и обрывки надежд. — Ну, быстрее, — шепнула Веросика, слегка толкнув его в плечо. — Пожалуйста, поторопись! Он улыбнулся, глухо и без особого настроения. Последний узел. Физз придирчиво осмотрел проделанную работу. Не ахти, конечно, но для пары выходов сойдёт и в глаза не бросается. Бес аккуратно расправил складки и помог девушке втиснуться в платье с тугим корсетом. Всё то время, пока арлекин орудовал иголкой, Веросика стояла в одном нижнем белье и сердито поджимала губки, но это, казалось, совсем не смущало юную красавицу. В тот момент, когда они наконец закончили со шнуровкой, из-за кулис вышел ведущий. Он быстро махнул Веросике, и та послушна засеменила на сцену. На несколько секунд стало абсолютно темно, а затем весь зал окрасился в мягкий полумрак, обрамлённый динамичной музыкой. Как только свет вернулся, глаза ведущего встретились со взглядом Физза. Бес тут же отвернулся, ища чем бы занять руки. Не хотелось вступать в прямую перепалку с этим типом, он и так был в шаге от увольнения. Ведущий же был настроен совсем иначе. — Эй, Физз, ты чего такой тихий? Неужели научился держать язык за зубами? Или Оззи зашил тебе рот? Физз прищурился, в губах заиграла ехидная усмешка: — Тишина — самый дорогой актив, а болтовня — инфляция. — отчеканил он без единой эмоции. Ведущий хмыкнул, будто услышал старую шутку. Ответить ему было нечего, поэтому он вновь вернулся к краю сцены и демонстративно уткнулся в сценарий шоу. Через минуту раскрасневшаяся Веросика вновь нырнула за кулисы. На её лице сияла широкая улыбка, отчего и у Физза невольно вырвалась кривая усмешка. Он понимал её возбуждение. Он тоже любил это неприкрытое чувство страсти, которое возникало на сцене и ещё долго не отпускало его. Это состояние приятной эйфории и радости за подругу длилось ровно до тех пор, пока он краем уха не услышал со сцены очередную реплику ведущего. — Тишина — самый дорогой актив, а болтовня — инфляция, поэтому не будем тянуть. Приветствуйте финальный номер! Он точь в точь повторил Фразу арлекина и мгновенно словил шквал оваций. Зал взорвался аплодисментами. Лица в толпе словно купались в этом смехе, а глаза конферансье на мгновение устремились в сторону Физза — будто напомнив арлекину, где его место. Физз, стиснув зубы, покинул закулисье и шагнул в зал — в эту густую смесь света, пыли и пьяного воздуха, пряча раздражение под маской отрешённости. Впрочем, эта маленькая провокация не сильно его задела. Патент на эту реплику принадлежал другому демону. «…Тишина — самый дорогой актив, а болтовня — инфляция…» Асмодей удивлённо склонил голову набок. Знакомая фраза, чересчур знакомая. Только вот интонация совершенно другая. Перед глазами греха так и всплыло нахальное зелёное лицо. Пожалуй, у Маммона были экономические мудрости на все случаи жизни: «Рынок ценит тех, кто приносит прибыль, а не тех, кто кричит громче!», «Пустые речи — это кредит, который никто не хочет возвращать!». Удивительно, что его брат до сих пор не собрал все эти присказки в единую книгу и не начал печатать под заголовком «1000 и 1 наставление Жадности». Ну не мог его конферансье из ниоткуда вытащить такую ёмкую реплику. Асмодей глазами отыскал в зале Физзаролли. Бес скользил между столиками, балансируя поднос с коктейлями так, будто вся его суть теперь сводилась к тому, чтобы ничего не уронить. Зал гудел, пульсировал светом и телами, скрежетом каблуков, постанываниями, блёклым смехом, и в этой суматохе шлёпнуться на пол было проще простого. Он поставил бокал с сиропом и соломинкой на стол, и уже собирался идти дальше, когда кто-то осторожно тронул его за локоть. Не вульгарно — с почтением. — Я вас видел в цирке Маммона, — робко шепнул демон, похожий на жителей круга Левиофана. Несмотря на склизкое происхождение, паренёк выглядел достаточно милым и каким-то наивным что ли… От силы лет 18. Неясно, что он вообще забыл в этом месте. Физз перевёл взгляд на его спутника. Тот не обращал внимания на официанта, вся его хищная натура рассматривала паренька жадным, похотливым взглядом. — Вы были потрясающи. Честно. — Робкий голос вновь вырвал его из собственных мыслей. Физз замер. Впервые за весь день в нём что-то дрогнуло. Не оскал, не страх — а воспоминание. Каково это — быть кем-то, кого вспоминают так. Он слабо улыбнулся. Настояще. На секунду. — Спасибо, — прошептал он, почти не веря, что кто-то помнит, кто он был до всей этой... работы. — Жаль только, — демон откинулся на спинку, потягивая коктейль. — Что вас теперь заменили. Эти новые? Ух. Красавцы. Такие трюки выделывают. Глаза Физза стекленеют. Улыбка застывает. Он делает кивок, почти машинальный, и разворачивается прежде, чем лицо предаст его. Поднос в руке вдруг стал тяжёлым, как камень. Он добрался до своей коморки почти на автопилоте — ноги гудели, как будто под кожей поселился старый генератор. Всё внутри тянуло лечь, выключиться, исчезнуть. Хоть на пару часов. До утра. До того самого завтра, которое, возможно, что-то изменит. Кровать скрипнула, будто удивилась, что на ней кто-то появился. Физз сбросил одежду, колпак, ткнулся лбом в подушку, но сна не было. Вместо этого — пустота. И щемящее, почти детское желание поверить, что всё не так плохо. Что это просто затянувшийся кошмар, а наутро кто-то, возможно, скажет: «Ну ладно, вернись на сцену. Последний шанс». Он даже на секунду представил, как снова звонит Маммону. Просит. Уговаривает: «спаси». Физз скривился. Сам от себя. От этих глупых мыслей. Но… а вдруг? Внезапно всплыло лицо того юного демона. Слова, сказанные у столика: «Жаль, что вас теперь заменили». Он моргнул. Потянулся за телефоном. Несколько касаний экрана. Запрос. Поиск. И тишина. А потом — взрыв. На весь экран открылся рекламный баннер: «Фабрика Маммона запускает линейку робо-Физзов: те же трюки, но без сбоев!» Глянцевое лицо. Его лицо. Но чужое. Мёртвое. Фиксированная улыбка, лишённая усталости, шрамов, огня в глазах. Плакат перелистывался слайдом: «Заменим старое на надёжное. Новый уровень развлечений — без истерик и травм!» Он пролистнул ниже. Соцсети уже бурлили: «Оригинал протух, зато робо-физз рвёт» «Я всегда мечтал к нему прикоснуться, говорят у этого кожа реалистичная - отпад!» «Без истерик, без слёз, без обид — просто веселье!» Мемы. Картинки. Обезличенные шутки. Фотожабы: один из роботов катится по арене, а сзади вырезанная фигурка Физза с подписью «legacy trash». Он не моргал. Просто смотрел. Не разозлился. Не закричал. Просто… завис. Как будто что-то внутри сорвалось с петель. Телефон выпал из пальцев, но упал мягко — на одеяло. Экран продолжал светиться. Реклама снова пошла по кругу. Тот же голос, тот же лозунг. Снова и снова. И в каждом повторе — как будто маленькая смерть. Физз сидел на краю кровати, сгорбившись. Он не плакал. Он не сжимал кулаки. Он просто сидел. И слушал собственные похороны.