Твоё персональное чудовище

Оззи сидел в полумраке, уставившись в бокал с золотистым ликёром, и чувствовал внутри неприятную пустоту. Обычно это происходило тонко, почти незаметно, будто на теле открылся невидимый кран, через который утекало тепло.Это был не голод. Не жажда. Не боль. Просто… истощение. Утомление, которое знали все грехи, когда долго оставались без подпитки эмоциями. Для Маммона всё было просто — забрал себе чужое, заключил сделку, выдохнул и насытился. Зависть брала эмоции одним взглядом, как фото со вспышкой. Люциферу хватало общей атмосферы Гордыни. А он? Асмодей питался похотью. Настоящей. Влажной, пульсирующей, искренне-бессмысленной. Словно мир должен был постоянно вибрировать в экстазе, чтобы он не чувствовал себя мёртвым. Обычно проблем не возникало. Его клуб кишел теми, кто готов был стонать, смеяться и падать в его объятия, выжигая свои желания до тла. Но здесь — чужое кольцо. И чужие порядки. Они весь день ползали по городу, как по липкой ленте, цепляя на себя грязь: Маммон, Валентино, этот спектакль с Энджелом… Нахождение на чужом кольце и так изматывало его, а тут ещё и день, насыщенный переживаниями разного рода. Он прокрутил в голове всех знакомых, кто мог бы подкинуть ему искры. Девять из десяти — остались в Похоти. Десятым мог бы стать кто-то из квартало Валентино, но этого имени сейчас лучше было не вспоминать. Да и у него похоть была неправильная: полная насилия, жестокости. Оззи не покупал секс. Никогда. Это противоречило всем его принципам, и он не собирался переступать через них ради восполнения энергии. Да и его голод сейчас был не настолько силён, чтобы причинять боль. Только неудобства: лёгкий зуд на кончиках пальцев и в голове. Оззи раздражённо рыкнул куда-то в сторону. Зря он позволил себе ту вспышку в клубе Валентино. Может тогда бы они с Физзом смогли бы спокойно вернуться в Похоть. С Физзом… Взгляд греха зацепился за мятые документы, лежащие на столе. Они всё ещё сохранили следы чужих пальцев. Так сильно арлекин сжимал эту папку в течение последних суток. Физзаролли. Асмодей нахмурился. Логично. Ближе всех. Технически — его подчинённый. И, насколько он помнил, между ними ещё ничего не было. Хорошо. Чисто, просто, безопасно. Дело осталось за малым. С лёгкой улыбкой на лице Оззи взял в руки телефон и быстро напечатал короткое сообщение.: «Загляну к тебе. Отпразднуем сделку.» Никакого вопроса. Тон практически приказной. Ответ пришёл не сразу. Короткое: «Ок. Я не против.» Отлично. Асмодей коротко кивнул самому себе и поднялся с кресла. На одной из стен при входе в его номер вроде бы висел старинный проводной телефон. Надо бы заказать что-нибудь выпить и перекусить. Дверь номера Физза распахнулась мягко, без стука — Оззи вошёл как в свою гримёрку. За ним — элегантный столик на колёсиках с бутылкой изысканного ликёра, тарелкой фруктов, сырной нарезкой и тремя видами закусок, которые он даже не рассматривал. Физз поднял глаза от телефона и приглушил звук на видео. Асмодею показалось, что он точно слышал голос Маммона, но не был уверен, потому и не стал заострять на этом внимание. Бес встал с кровати и отряхнул одежду. На нём были всё те же рубашка, штаны и колпак, которые он носил на переговорах. Разве что пиджак аккуратно висел на вешалке. Лицо арлекина было уставшим, но спокойным. Даже немного озадаченным. — Не уверен, что мне стоит пить, — нервно заметил он, когда Оззи откупорил бутылку с театральной неспешностью. — Ну... а почему бы и нет? — Асмодей улыбнулся краешком губ. — Не каждый день ты обламываешь Маммона, так? Он налил себе и по-джентльменски предложил бокал Физзу. Тот вежливо покачал головой. — Протезы. Лекарства. Вы ведь и сами знаете... Пауза. Оззи поморщился. Такая мелочь, но на мгновение всё провисло. Физз сказал это без обиды, без упрёка — просто как факт, но Асмодей чуть замер, как если бы кто-то уронил бокал на пустой сцене. Он и правда забыл. Отхлебнул молча. В голове — быстро просчитывал план Б. Плохой знак, когда приходится думать, как «перевести вечер в нужное русло». Обычно всё складывалось само. Он начал флиртовать. Спокойно, по привычной траектории. Подкол, усмешка, взгляд дольше обычного. Не напористо — лениво, как хищник, уже сытый, но не забывший, как охотиться. — Всё-таки есть в тебе что-то деловое, — сказал Оззи, наклоняясь ближе, будто доверяя секрет. — Надо будет отметить в резюме. — переговоры ведёт, документы не рвёт, в глазки смотрит лучше любого адвоката. Физз улыбнулся — тонко, вежливо. Щёки чуть порозовели, но не от смущения. Скорее, от желания спрятаться за маской. — Ну, в глазки смотреть — это, между прочим, отдельный навык, — пробормотал он, ковыряя вилкой дольку груши. — Особенно, когда этих глаз целых три пары. Оззи тихо хохотнул и склонился ближе, играя голосом, будто гладил воздух: — Значит, ты всё-таки смотрел. Физз на миг завис, не зная, что сказать. Потом откашлялся и натянуто хмыкнул: — Ну, когда они вот так... шевелятся все по-разному, сложно не глянуть. Чисто технический интерес. — Хм. Кстати, у этой парочки есть не только глаза... — лениво сказал Оззи и кивнул на боковые лица, вплетённые в свою гриву. Те, словно по команде, сползли ближе к левому плечу, поближе к арлекину. — Если хочешь, можешь потрогать. Физзаролли не сразу понял, шутит он или нет. Он застыл, с вилкой в руках, будто кто-то предложил ему подержать ядовитую змею. — Пожалуй, трогать не стану. Мало ли, что они ещё умеют. — буркнул он, откидываясь на спинку кресла. Одно из боковых лиц Асмодея, кажется баран, удивлённо округлил глаза, будто что-то понял. Или, наоборот, перестал понимать вовсе. Физз нервно хохотнул, прикрывая рот ладонью. Эта ситуация его немножко позабавила. Оззи, довольный эффектом, хмыкнул и сделал глоток. Воздух между ними стал чуть теплее — но уже не игривым, а липковатым, густым, как в гримёрке перед выступлением. Бес едва заметно поёжился, но пока молчал. Грех решил, что пора перейти к более решительному наступлению. — Физзаролли~ — Асмодей понизил голос, чтобы тот стал бархатным и обволакивающим. Он знал, что демоны сходили с ума от этого тембра и не гнушался грязных уловок. У греха уже давно не было ярко выраженных предпочтений к партнёрам. Ему просто нужна была похоть. И легче всего её было получить при мимолётной связи. Всего одна ночь, и они разбегутся. Он чуть придвинулся ближе к арлекину, одновременно наполняя воздух своими феромонами. Пока что совсем чуть-чуть. На этот раз не чтобы успокоить Физза. Тот, однако воодушевленным не выглядел. Асмодей не нападал и не заставлял, он использовал тактику медленного уламывания. Этот сценарий был знаком до тошноты: пара ласковых слов, заигрываний, затем феромоны, и вот они уже в кровати страстно предаются разврату, а на утро расходятся навсегда. Но Физз... Заметив приближение греха и еле-еле колышущееся синеватое облачко вокруг него, арлекин замер и вжал голову в плечи, пытаясь мягко отстраниться и перевести всё в шутку. Асмодей принял это за лёгкое смущение и решил развеять его, чуть усилив напор. Он нежно приподнял Физза за подбородок, готовясь вешать тому лапшу на уши, но внезапно оставновился. Бес задержал дыхание. То, как он отчаянно надул щёки, лишь бы не вдыхать смесь терпкого персика и чего-то сочного, даже отчасти оскорбила Оззи. Это подействовало на него как пощёчина. Физз не кричал, не сопротивлялся, не кидался проклятиями. Он никак не отвергал Асмодея напрямую. Бес лишь испуганно вжался в спинку кресла, смиряясь с ситуацией, словно его пытались изнасиловать... Чёрт. Грех отстранился, поднимаясь на ноги и делая шаг назад, чтобы Физз мог вдохнуть. Часть феромонов в любом случае попала бы ему в рот, но они уже не были такими концентрированными. Во многом из-за того, что Асмодей был в замешательстве и перестал пытаться соблазнить арлекина. Дождавшись, когда грех отойдет на достаточное расстояние, Физзаролли сделал короткий рваный вдох. Он весь покраснел от напряжения, пока задерживал дыхание. Оззи всё это время продолжал изучать арлекина: его позу, его жесты, его язык тела — всё указывало на то, что ему было неприятно. Что он не хотел Оззи. Физз всё так же тяжело дышал, не сводя глаз с Асмодея. Словно загнанный кролик. Вокруг него расползался целый клубок негативных эмоций: страх, злость, обида, отвращение?.. Пожалуй, последнее было наиболее болезненно для самолюбия греха Но за всей этой паникой не было истерики. Лишь парализующее принятие. Физз не шевелился, потому что не считал, что может. Маммон выдрессировал в нём это молчание с детства: не лезь, не перечь, не срывай план. Не сопротивляйся, когда тебя «используют по делу». Сейчас Оззи — его работодатель, его начальник, его хозяин по факту. Он имел на него все возможные права. А Физз не имел права сказать «нет». Почти всю жизнь он отделял секс от себя. Как чужой язык, на котором он не говорил. Ему хватало шуточек, механики, дистанции. А тут — феромоны, приближение, интонация, запах. Всё это наводнило комнату, словно кто-то сорвал дверь с его личного убежища. И самое страшное — он не знал, как реагировать. Он не хотел. Но кричать — тоже не мог. Он просто замер, вжал голову в плечи, вдыхая через нос как можно меньше. Всё тело сжалось, как у зверька в клетке: если не двигаться, может, пронесёт. Асмодей, пожалуй, впервые столкнулся с такой ситуацией и не знал, как стоит реагировать. Он склонил центральное лицо набок. Двое маленьких личик последовали его примеру. Физз всё ещё молчал. Ему даже не хотелось убегать. Он не чувствовал за собой пространства, в котором мог бы двигаться. В голове — пусто. Только щемящее чувство, что он снова стал тем, кем был при Маммоне: вещью. Ничего личного. Просто... вещь, которую используют. И при этом — Оззи не был злым. Не был жестоким. И это сбивало с толку ещё сильнее. Асмодей не стал настаивать. Не вспылил. Не закатил сцены. Он просто сидел — тише, чем когда-либо. Все его обычные инструменты — голос, феромоны, заигрывания — вдруг стали бесполезны. Он смотрел на Физза, будто впервые видел его по-настоящему. Не как сотрудника. Не как объект. Как живое существо, в котором сейчас что-то сжалось, свернулось, сбилось с ритма. — Я не буду трогать тебя. Не бойся, — сказал он наконец, осторожно. Интонации было не разобрать. Оззи и сам не понял, какие именно эмоции он вкладывал в эти слова. Пауза. — Если… если передумаешь, — добавил он, — не обязательно говорить словами. Просто скажи: «останься». Молчание. Физз поджал губы, не глядя на него. Он не дрожал. Не злился. Просто закрылся — наглухо. Оззи подождал. Секунду. Две. И ещё одну. Потом медленно поднялся. Он не бросил взглядов, не оставил театральной фразы напоследок. Просто встал — и вышел. И в этом было всё поражение Похоти: он ушёл, лишённый обаяния, феромонов, власти. Лишённый даже права на тепло. И, пожалуй, впервые не знал, хочет ли он, чтобы его звали обратно. Когда дверь за Оззи закрылась, тишина разлилась по номеру густо и вязко, как масло, пролившееся на пол. Физз всё ещё сидел в той же позе, будто тело забыло, как двигаться. Он не чувствовал облегчения. Ни капли. Он не гордился, что «отстоял себя» — он даже не сопротивлялся. Просто… не дышал. Как всегда. Ему не нужно было даже разбирать, что произошло. Всё уже давно было разобрано. По косточкам. Секс — это не про него. Похоть — это не его язык. Ему никогда не было места в этих играх. И он давно смирился. Почти. До этой ночи. Он не думал об Оззи «так». Никогда. Даже сейчас — не думает. Но реакция тела, паника, дрожь — всё это будто подставило его. Словно ты ломаешься в самый неподходящий момент. И хуже всего — Оззи ведь даже не сделал ничего плохого. Он был мягок. Терпелив. Он ушёл. И всё равно это чувствовалось, как насилие. Не от действий. От самого факта, что он должен был быть для этого годен. Что все вокруг — хотят. А он — не может. Не хочет. Не умеет. Что-то в нём было сломано. Или, может быть, никогда и не работало как нужно. Он медленно поднялся. Ноги подогнулись, но он удержался. Подошёл к столику и механически отодвинул бокал, не дотронувшись. Перевернул вилку. Мелкие жесты, как будто пытался навести порядок — на поверхности. А внутри — всё так же болело. Он выключил свет. Залез в кровать, не раздеваясь. И долго смотрел в потолок, не включая ни видео, ни музыку, ни голос. Потому что сейчас не хотелось никого. Даже себя. *** Асмодей перестукивал пальцами по перилам вип-ложи. Подготовка к шоу шла своим чередом. Ото всех сотрудников исходила приятная энергия энтузиазма и лёгкого возбуждения. Не сексуального. По крайней мере пока что. Грех улавливал эти эмоции не интуитивно. Он буквально их видел. Голова барана в его гриве работала как тепловизор и отображала чувства демонов. Иметь тройное зрение порой было утомительно, а иногда крайне полезно. В обычное время центральное его лицо смотрело вперёд, а остальные два занимались своими делами, чтобы не перегружать мозг информацией. Но иногда он отправлял быка контролировать ситуацию сзади или с боку, а барана подмечать эмоции. Они тянулись за демонами, как облачка шлейфа разных цветов. Люди порой называли это аурами, но были верны лишь частично. Каждый демон и человек действительно излучал цвет, вот только тот менялся в зависимости от его настроения и состояния. Красный — гордыня, страсть, эгоизм. Яркое чувство, но для Асмодея оно было совершенно безвкусно. Оранжево-жёлтая гамма — воодушевление, счастье, радость. Зелёный принадлежал Маммону — желание обладать, алчность, жажда наживы. В этом цвете было что-то хищническое. Голубой и синий часто путали с Похотью из-за цвета кольца, однако это скорее были меланхоличные, спокойные эмоции. Когда всё ровно, всё в порядке. Фиолетовый — похоть, любовь вожделение. Розовый — что-то среднее между фиолетовой и красной гаммой. Эмоциональное возбуждение, подъём сил. Оззи не мог точно сказать, что это за эмоция, но она была лёгкой, имела ненавязчивый вкус и немножко подпитывала его. Белый — редкое явление. Оно означало полную нейтральность чувств и возникало, когда демон спал, был полностью погружён в мысли или запечатывал собственные эмоции. Серый, чёрный означали негативные эмоции: страх, панику, эмоциональный срыв, вихрь. Нахождение рядом с настолько разрушительными чувствами истощало Асмодея. У демонов с такими аурами был горьковатый привкус, и грех старался избегать их. Цветастые и полупрозрачные облачка вокруг демонов едва заметно колыхались, усиливая насыщенность цвета или меняя его. У кого-то мог быть градиент сразу из нескольких эмоций, кто-то светился, как гирлянда, за секунду перескакивая от счастья к отчаянию. Асмодей старался поддерживать в своём клубе только те эмоции, которые бы подпитывали его. Это была его клумба и он, как садовник, оставлял только самые яркие, самые сочные цветы, пропалывая сорняки и подкармливая любимые растения. Большинство сотрудников и клиентов во время шоу подсвечивались оттенками фиолетового, розового, красного, оранжевого. Изредка встречались вспышки зелёного и голубого. У новичков часто мог мелькать светло-серый из-за лёгкого страха сцены, но со временем он полностью исчезал. Но среди всей это тёплой, мягкой и нежной гаммы появилась туча. Среди чёрного, как смог, цвета периодически прослеживались и пёстрые пятна. Они возникали, словно молнии. Всего на пару мгнвоений: красный, зелёный, оранжевый. Но никогда — даже намёка на фиолетовые оттенки. Асмодей ломал голову: то ли он сам раньше не замечал, то ли Физзаролли чувствовал себя иначе, но, судя по его тепловому зрению, бес вообще не испытывал никаких близких к похоти эмоций. Подметив это совершенно случайно, грех решил провести небольшое исследование. Сегодня он появлялся в зале и за сценой чаще обычного. Делал вид, что общается с Мэри и некоторыми сотрудниками или декораторами, даже решил исполнить короткий номер на сцене. У него всегда была пара песенных заготовок для исполнения, да и гостям очень уж нравилось, когда перед ними появлялся сам король Похоти. Со стороны — ничего необычного, но на самом деле Асмодей наблюдал. Стоило ему появиться в поле зрения Физзаролли, как чернота вокруг арлекина усиливалась и вспыхивала с новой силой. В остальное же время его излучение скорее приобретало серый цвет, пытаясь замаскироваться среди пёстрого цветника. Периодически сияние вокруг Физза окрашивалось в красный. В основном, когда он оказывался за кулисами или в гримёрке: во время помощи другим артистам или разговоров между ними. Стоило бесу бросить взгляд в сторону сцены, как красный сменялся насыщенно-зелёным с лёгким оттенком серой тоски. Когда Асмодей впервые обратил внимание на эту яркую лаймовую вспышку, он решил, что к нему, должно быть, завалился Маммон. Чуть погодя, грех различил сквозь равномерное сияние контуры уже знакомого шутовского колпака, и был поражён. Физз смотрел на сцену так, словно хотел её сожрать. Лёгкая тоска напрочь терялась в ауре, полной первозданной, чистой жадности. Всё же у его брата и его экс-протеже было гораздо, гораздо больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Больше всего Асмодея поразило то, что жадность внутри Физза не разрушала его. Она была неотъемлемой частью него и как будто давала арлекину сил, питала его существо. Пытаясь уловить в бесе хоть каплю похоти, владелец клуба плавно переместился за ним в зону для гостей. Ну сейчас-то Физз точно должен был что-то почувствовать. Из зрительного зала гораздо лучше были видны все эти ослепительные танцовщицы, сексуально-заряженные номера, яркие и привлекательные посетители клуба, так и сочащиеся пурпуром, аметистом и неоном. Оззи ждал с предвкушением, будто пытался поймать Физзаролли с поличным. И резкая перемена в цветах излучения Физза произошла, но совсем в иную сторону. Ему претила похоть и всё, что ей сопутствовало. Бес заблокировал свои чувства, натянул вежливую улыбку и пошёл аккуратно обслуживать гостей, пока вокруг него витало облако молочного цвета. Это не было безразличие, нет: намеренное запечатывание собственных чувств. А стоило ему столкнуться с чем-то пошлым, как маска трескалась, и белый заполнялся чёрным, как лист, на который капнули чернила. Физз не просто избегал похоти — он её ненавидел. Это была не безразличная отстранённость, а внутренняя борьба, тяжесть, что сжимала его сердце и не давала вдохнуть полной грудью. Похоть для него — не источник силы, а постоянное напоминание о том, что нельзя принять. *** Физз уже четвёртый раз поправил ворот лонгслива. День начался подозрительно спокойно: никто не толкался в коридоре, гримёрки не гудели, как улей, даже Мэри не цокала каблуками по мрамору, разнося команды. Когда он вошёл, она сидела на своём обычном месте, с планшетом и чашкой чая, но, впервые за долгое время, подняла на него глаза и… чуть улыбнулась. Так, будто знала что-то, чего не знал он. Или собиралась сыграть в какую-то мерзкую (но, возможно, полезную) шутку. — Ты сегодня не в расписании, — сказала она, не глядя в планшет. — Тебя ждут у заднего входа. Попросили... аккуратно передать. Физз застыл. — Кто? — Сам знаешь кто, — спокойно добавила Мэри и сделала глоток, как будто отправляла его не на казнь, а на массаж. Он вышел к чёрному входу, и сердце тут же скатилось в пятки. Стоял тот самый лимузин, на котором они катались в Гордыню. Уродливый, вытянутый, глянцево-чёрный с фиолетовым кантом, как похоронная карета, если бы её проектировал безумный дизайнер кабаре. Дверь уже была приоткрыта, и внутри — Асмодей. Не в грим-костюме, не в оперном наряде, но и не в домашнем. На нём был лёгкий хлопковый костюм фиолетового цвета, отливающий синим в зависимости от освещения. Свободный крой, мягкий материал. Широкие рукава, шнуровка на манжетах, и ворот, чуть спадающий с плеча. Он выглядел… не то чтобы неформально. Скорее, старался выглядеть нормально, в силу возможностей короля Похоти. — Ага! — бодро сказал Асмодей и вынырнул из лимузина почти с кошачьей грацией. — Как раз вовремя. Ты ведь любишь сюрпризы, да? — Вообще-то... — начал Физз, но не успел. Оззи уже подхватил его за запястье — мягко, без нажима, но с такой скоростью, будто боялся передумать. — Не волнуйся, не съем, — добавил он с кривой полуулыбкой. — Ну, может, только немного... Физз открыл рот, чтобы сказать что-то остроумное, но мозг застрял между: "Я сейчас сдохну от паники" и "Если он начнёт меня соблазнять прямо в машине, я выпрыгну на ходу." Бежать было некуда, поэтому он уселся в кресло и захлопнул дверь. Звук напоминал удар гильотины. В голове промелькнула одна-единственная мысль: это либо сексуальное похищение, либо — сценка из странного сна, после которого обычно встаёшь раньше будильника и идёшь пить воду. Некоторое время они ехали молча. Ну… почти молча. Асмодей что-то увлечённо рассказывал, размахивал руками, сбивался на второстепенные детали, пытался шутить. В обычный день его слушали с раскрытым ртом, даже когда он нёс полную околесицу. Но сейчас его публика представляла собой беса, сидящего с выпрямленной спиной и отсутствующим взглядом, уставленным в декоративную подушку с вышивкой из страз. Физз не понимал и не слышал, о чём говорит Оззи. В его ушах стоял ровный белый шум, как будто кто-то оставил телевизор на пустом канале. Он иногда кивал — вежливо, по инерции. И совершенно невпопад. Просто, чтобы не провалиться в немую панику. И, наверное, делал бы так до самого конца поездки, если бы Оззи вдруг не замолчал посреди фразы. Не резко — скорее… выдохнул недосказанное. Тонкая тень скользнула по его лицу. Центральная пара глаз слегка прищурилась, губы поджались. Он выглядел почти… обиженным. — Ты совсем меня не слушаешь, — произнёс он. Спокойно, без претензии. Но именно это спокойствие было обидчивее, чем крик. Физз, по привычке, снова кивнул. Потом понял, что сделал — и резко замотал головой: — Нет-нет! Продолжайте, я… я просто чуть в себе… — Он не договорил, не нашёл, чем закончить это «в себе». Показал неопределённый жест рукой: что-то там происходит, я сам не знаю что. Оззи чуть сузил глаза, но, кажется, не злился. Во всяком случае, из кресла он не вставал, зрачки не менялись, а голос остался всё таким же мягким. Принц, похоже, действительно был в хорошем настроении. Даже не так — в приподнятом, почти… вдохновлённом. Его слегка подбрасывало в нетерпении, как будто он сам не до конца понимал, зачем всё это, но очень хотел, чтобы получилось. — Я заметил, что ты… не очень в ладах с Похотью, — Он вновь начал говорить, но на этот раз как будто бы уже более тщательно подбирая слова. Фраза повисла в воздухе, как капля перед падением. Физз резко напрягся. Глаза выкатились чуть шире, плечи приподнялись, колпак жалобно дрогнул на макушке под звук бубенцов. — Нет, не в этом контексте! — Оззи сразу замахал руками. — Хотя, ну… и в этом тоже. Но не об этом речь. Речь о клубе. Физз ещё больше напрягся. В голове у него уже начала стремительно выстраиваться катастрофическая картина: он накосячил, сделка была плохой, клуб в убытке, его ждёт увольнение, может, даже выкинут из лимузина где-нибудь в Переулке красных фонарей… Оззи заметил, как он вжал голову в плечи, и бессильно застонал. — О, Сатана. Как же это сложно. Он закрыл глаза, провёл рукой по лицу и выдохнул — почти театрально, но без позы. Просто устало, как человек, который пять минут объяснял коту, почему нельзя жрать цветы, а кот всё равно жрёт. — Слушай… ты ничего здесь не знаешь, — наконец сказал он. Уже спокойно. — Ни про это кольцо. Ни про себя. Ни про Похоть. Он посмотрел на него мягко, не давя, не поучая. Просто — смотрел. — Давай я тебе покажу, какая она бывает. Какая она может быть. Хочешь? Физз колебался. Это могло быть ловушкой. Или началом чего-то непонятного. Или… Но он всё равно медленно кивнул. Не потому что верил, а потому что выбора особо и не было. Оззи мгновенно оживился. Снова приободрился, откинулся на спинку кресла, хлопнул в ладоши. Лимузин плавно тронулся, а за окном начали сменяться цветастые пейзажи столицы Похоти. *** Это было светлое здание с витражными окнами, в которых отражалось солнце Похоти — неяркое, чуть розоватое, еле пробивающееся сквозь вечные тучи. Внутри пахло ванилью, пластиком и дорогим латексом. Не тем, липким и душным, который торгуется за углом, а тем, что стоил, как лимузин, и продавался как искусство. — Это, можно сказать, личный шоурум, — с ноткой гордости сказал Оззи, кивая на просторное помещение со множеством полок, стендов и столов. — Тут всё моё. Дизайнеры, сборка, контроль качества. Ни одной детали с Чревоугодия или Уныния — полностью своё производство. Физз шагал осторожно, будто боялся задеть что-нибудь локтем и быть немедленно обвинённым в вандализме. Его взгляд метался: от сверкающих витрин до странных макетов, от странных макетов — к демонессам в белых халатах, обсуждающим что-то у 3D-принтера. — Это… — начал он, но так и не закончил. — Красиво? — предложил Оззи. Физз кивнул. И правда красиво. Всё чистое, гладкое, продуманное. Игрушки лежали в бархатных коробках, каждая подписана как ювелирное украшение. На стендах стояли манекены, на которых демонессам было удобно что-то проверять. Они хихикали, спорили, что «в этой версии эргономика в два раза лучше», и всерьёз обсуждали, насколько сильно изгиб формы влияет на утомление запястья. Асмодей на мгновение замолчал, и в этот момент его взгляд смягчился — редкий проблеск теплоты в холодных глазах. Он слегка вздохнул, будто тяжесть слов, которые собирался произнести, лежала на груди. Голос его стал чуть неуверенным, словно внутри шла тихая борьба с самим собой. — Мы здесь не делаем больно, — Из-за излишней прямоты это походило на одну из лекций Маммона, но Физз, на удивление, был не против. — Здесь Похоть — это про заботу. Про тело. Про то, чтобы тебе было… хорошо. Бес ничего не ответил. Он стоял и смотрел на то, как одна из дизайнерок со смехом примеряла что-то на манекен, а другая поправляла угол наклона. Никто не был голым. Никто не флиртовал. Это был цех. Мастерская. Почти... студия художников. Похоть здесь была тёплой. Без хищничества. Без липкой жадности. Без страха. И от этого Физзаролли стало немного… легче. По крайней мере тут он не задыхался. Арлекин ничего не сказал. Но перестал втягивать голову в плечи. Сам не заметил, в какой момент. Но Асмодей заметил, хоть и не прокомментировал. Только на секунду задержал взгляд, будто хотел что-то добавить, но передумал. — Дальше — лучше! У нас впереди шоколад и инкубы! И первым направился к выходу. Физз остался на пару секунд, ещё раз огляделся. А потом молча пошёл следом. *** Пара минут тряски в машине — и не потому что дорога плохая, а потому что, кажется, сам лимузин ехал исключительно на энтузиазме Асмодея — и вот они остановились. Дверь отворилась с мягким щелчком. Оззи тут же развернулся к Физзу и протянул руку. На этот раз — без пафоса, без жеста. Просто: «помочь выйти». Бес на секунду замер. Его взгляд скользнул по вытянутой руке — длинной, изящной, с тремя пальцами, украшенными кольцами. Потом — выше. На лицо. Тот же озарённый энтузиазмом Асмодей. Но не клубный, не сценический, не постельный. А странный. Мягкий. Почти домашний. Физз взял его за руку. Осторожно. Кончиками роботизированных пальцев. Что-то незаметно ёкнуло — так тихо, что даже собственные чувства он не смог до конца распознать. Где-то между неловкостью, благодарностью и смущением. Щёки слегка запылали, и он тут же отвернулся, чтобы Оззи не увидел. Асмодей этого не заметил — или сделал вид, что не заметил. Он уже шагал вперёд, чуть озираясь, как будто хотел удостовериться, что всё именно так, как он помнит. Слишком всё это странно. Слишком новый Оззи. Где же подвох? Но подвоха всё не было. Или Физз пока что его не замечал. Перед ними раскинулась городская площадь, известная в этом кольце под почти издевательским названием Площадь Поцелуев. — Здесь всё начинается, — с благоговением произнёс Оззи, глядя на оживлённую толпу. — Первая пощёчина. Первая сцена. Первый оральный… комплимент. Эх, юность… Физз не ответил. Он огляделся, на всякий случай встав чуть позади, будто Оззи мог случайно толкнуть его в этот фонтан флирта и искушения. Но то, что он увидел, не соответствовало его ожиданиям. Возле розового мраморного фонтана две суккубки в глянцевых латексных костюмах увлечённо спорили, размахивая планшетом. На экране — фанфик, судя по заголовку: «Запретное сердце гладиатора». Одна тыкала в реплику, вторая возмущённо защищала автора, третья — подливала вина из фляги. Чуть дальше, под деревом, молодой демон с рогами в форме сердечек протягивал коробку конфет другому демону, одетому только в неоновый лифчик и джинсы с разрезами. Тот рассмеялся, тронул его за щёку — легко, как дуновение — и, не стесняясь, наклонился, чтобы поцеловать. Никто не выл. Никто не хватал. Никто не залезал под одежду. Все вокруг были расслаблены. Увлечены. Добровольны. А ещё никто вокруг не обращал внимания на Асмодея, словно тот был… Обыденностью? Физз коротко хмыкнул, вспомнив, как демоны в Жадности улепётывали прочь или кидались в канализацию, лишь завидев авто с гербом их короля. Крайне необычный контраст. Хотя наибольшим контрастом для него сейчас было столкновение фантазий и реальности. Физз ожидал карнавала плотских излишеств, а попал… на митинг романтиков. Суккубы обсуждали афродизиаки. Троица инкубов в дизайнерских очках репетировала жесты для «школы прикосновений». На витрине кафе крутилась табличка «Меню для чувствительных — без кофеина и доминирования». — Тут каждый знает правила, — негромко сказал Оззи. Он подошёл ближе, чуть боком к Физзу, и говорил теперь почти шёпотом. — Каждый знает, как сказать «да». И что «нет» — это не вызов. Здесь никто не охотится. Физз медленно обвёл глазами площадь. Его тело всё ещё было настороже — но уже не от страха. Скорее, от того, что мозг не понимал: это и есть… Похоть? Не липкая, давящая, с запахом перегара и масла. А — игра. Язык. Культура. Демоны здесь знали, как это работает. И оттого были спокойны. — Такого я… не видел, — сказал он наконец. И это была чистая правда. — Ты многого не видел, — ответил Оззи, слегка улыбаясь. Без хищности. С ноткой грусти. — Но это не повод не посмотреть. Они стояли бок о бок, и в какой-то момент между их плечами стало чуть теплее. Как будто город — впервые за долгое время — перестал требовать от Физза что-то делать. Можно было просто стоять. Физз не улыбнулся. Но перестал ждать подвоха. И в этот раз — задержался рядом с Оззи на шаг дольше, чем раньше. Жаль, что это ощущение безопасности нельзя было растянуть чуть подольше. Стоило только чуть-чуть расслабиться, как Асмодей вновь хлопнул в ладоши прямо у него над ухом. — А теперь — к архивам! О! Тебе понравится. Они просто роскошны Принц защебетал и снова потащил Физза вперёд, за собой — по брусчатке, под флажками, мимо влюблённых и фандомных разборок, туда, где ещё теплилась какая-то неожиданная версия Похоти, в которую, может быть, когда-нибудь… можно было поверить. *** Когда двери подвала с глухим стоном разошлись в стороны, Физз чуть было не отпрянул. Он ожидал чего-то… другого. Пыль, сырость, старая рухлядь. Подвалы, как правило, ничего хорошего не сулили. Но здесь было… почти торжественно. Пахло воском и сухими цветами. Не теми, что на витринах, — а выцветшими, как свадебный букет, который забыли выбросить. Полки уходили вверх, как в библиотеке. Стеллажи, коробки, вешалки, отдельные пьедесталы с костюмами. Где-то блестел цирковой прикид, рядом — платье эпохи декаданса, чуть дальше — комбинезон из розовых лент, сшитый, кажется, из чистого желания. Всё это было не просто складом — музей. Живой, странный, подземный храм Похоти. — Добро пожаловать в хранилище стыда, славы и перьев, — прошептал Оззи, щёлкнул пальцами, и огоньки загорелись вдоль проходов. — Тут шьют, хранят, перебирают. Но главное — помнят. Он провёл рукой по ближайшему манекену. На нём висел наряд с множеством застёжек, ни одна из которых не была на месте — всё как бы чуть небрежно. — В этом Карамель Блум исполняла «Сладкие узы» в восемьсот шестьдесят шестом. — Он замолчал. — Или в девяносто шестом? Нет… Постой, кто был на саксофоне?.. Оззи нахмурился. Он замер, взгляд уткнулся в какую-то точку между вешалками, будто оттуда мог вынырнуть ответ. Но вместо этого он просто тихо вздохнул. — С каждым годом имена выскальзывают, — сказал он, не глядя. — И я не знаю, что страшнее — что я забываю, или что больше некому помнить. Что со мной происходит? — мелькнуло в голове, — я не привык так открываться. И всё же… что-то в этом разговоре заставляет меня быть искренним. Физз тоже не знал, как на это нужно реагировать. Он видел Оззи во многих обличьях. Распущенным. Артистичным. Гневным. Самовлюблённым. Но сейчас перед ним стоял кто-то… другой. Человек в теле греха. Чуть уставший, чуть одинокий. Почти вялый, как лепестки, соскользнувшие с розы. — Это всё носили. Кто-то жил в этих костюмах. Кто-то в них умирал. Кто-то делал карьеру. — Он показал на дальний угол. — Вот тот секвенс с блёстками — «Жрица Луны». Боже, какая постановка была. Сценарий хранился под ключом, будто рецепт эротического ликёра. А теперь... Он провёл рукой по ближайшей полке с записями: аккуратные футляры, на них — даты, названия, порой имена. Некоторые метки были выцветшими, неразборчивыми. — Знаешь, Физз, я не всегда хочу всё это помнить. Но боюсь, что, если забуду — исчезну сам. Он ловил себя на мысли, что эта открытость — скорее исключение из правил, подарок момента, чем обычное состояние. Обычно он скрывал всё глубоко, тщательно и безжалостно, но сегодня решил дать слабину — позволить себе быть чуть более человеком, чем демоном. Совсем как много веков назад… Арлекин в молчании прошёл немного вперёд. Он видел костюмы. Афиши. Реквизит. Какие-то фразы, вырезанные и приколотые к стене. Гримм-арты. Стеклянный куб с разбитым микрофоном. Пластинку с автографом. Он почти слышал голоса: смех за сценой, аплодисменты, всплески репетиций. Он остановился у пульта — рядом стоял монитор. На нём — старая запись. Плохое качество. Сцена. Дуэт. Один актёр в цилиндре исполнял монолог, и это был не гэг. Не пародия. Он говорил про разбитое сердце. Про одиночество, про то, как не в каждой страсти есть удовольствие, а в каждой шутке — немного слёз. Физз не ожидал, что так может выглядеть номер в клубе Похоти. Оззи не смотрел. Он листал костюмы, поправлял воротники на манекенах. Аккуратно, с нежностью, как будто кого-то укрывал. Бес тихо вздохнул. Он не понял сразу, что это был вздох. Просто почувствовал, как внутри что-то потеплело. Немного. Едва заметно. Как если бы огонёк прошёлся по проводу и не вспыхнул, но отозвался. Он запомнил эту подачу. Запомнил цилиндр. Запомнил реплику. Не для номера. Не для пародии. Просто… чтобы сохранить. Когда-нибудь. А пока он смотрел на Оззи. И впервые увидел не «Похоть», не «шефа», не «принца». А — демона, который старается что-то удержать. Хоть что-то. Хоть кого-то. И это было… не страшно. Это было по-настоящему. Физз прошёл чуть глубже в зал, с любопытством заглядывая на полки, но, в отлчиие от Оззи он ничего не трогал. Пожирал экспонаты только глазами. Всё тут дышало… теплом, хотя само место было прохладным. Даже не просто теплом — ностальгией. Историями, которые он никогда не знал, но чувствовал. Как будто в каждом ящике спал чей-то монолог, чья-то несмешная шутка, чей-то провал, который потом стал легендой. Он задержался у одной из витрин. Там стоял стеклянный куб, а в нём — кукла. Простая, тканевая. Рука, оторванная, болталась на нитке. Глаза выцвели, но рот был вырезан в огромную улыбку. Как будто сама смерть ей казалась смешной. — Это? — отозвался Оззи, заметив взгляд Физза. Он стоял уже ближе, чем казалось. — Кукла Мими. Реквизит из «Театра удовольствий». Ставили всего один раз. Никто не пришёл. Мы думали, что это провал, а потом… — Он улыбнулся, чуть виновато. — Потом пришёл критик, который дал нам ноль звёзд и назвал шоу «ужасным абсурдом, не подходящим даже для адских мук». Так вот, Мими стала талисманом клуба. Она у нас как знак провала, который мы любим сильнее всего. Точнее, любили когда-то. — Он с грустью поправился и протянул руку к стеклу, словно хотел потрогать её — но не стал. Физз усмехнулся. Тихо, по-настоящему. Он не знал, что на это сказать. Они обошли зал почти молча. Оззи всё ещё иногда комментировал то или иное: «Эта трость — реквизит из пантомимы, которую запретили»… «Эти перья — с тех самых крыльев, но ш-ш, никто не знает»… «Здесь была ария, которую никто не решался петь». И в какой-то момент — он замолчал. Не от усталости, не от скуки. Просто вдруг понял, что рядом стало… спокойно. Не в смысле безопасности — а в смысле тишины. Чёрно-серая аура ушла, и на её месте был только чистый интерес. Физз не напрягался. Не поджимался, не избегал взгляда, не дергался, когда Оззи подходил ближе. Он просто стоял рядом и слушал. Внимательно. И этого оказалось достаточно. — Спасибо, — вдруг выдохнул Оззи. Сам не ожидая. Физз обернулся. — За что?.. — За то, что просто… не ушёл. — Асмодей неловко пожал плечами, глядя куда-то в пустоту. Они переглянулись. И в этом взгляде было очень многое, чего они не пока не готовы были озвучить озвучивать: не потому что не хотели, а потому что чувства ещё не оформились в слова, в язык, на котором можно было бы это сказать. Физз кивнул. Он не ушёл. Он и сам не знал, почему. Но вдруг — не захотел. *** Они вышли из архива. На языке остался лёгкий привкус пыли, а на душе мягкое, приятное тепло. Оззи вёл Физза к лимузину, который уже без лишней суеты подъехал к зданию и ждал их у входа. Воздух на улице был прохладным, и легкий ветерок развевал края одежды Асмодея. — Я могу подбросить тебя до общежития артистов, — неожиданно предложил он. Физз замялся, не ожидая такого предложения, но в глазах Оззи не было никакого давления, только спокойствие и лёгкая доброжелательность. — Мне не трудно, — добавил он, словно это было дело нескольких минут и ничего больше. Физз не решился отказать. Не смог. В машине почти сразу воцарилась тишина. Бес смотрел в окно, а мысли кружились, как огни города в ночной темноте. Наконец, он набрался смелости: — Почему сейчас клуб именно такой? Асмодей повернулся к нему, удивлённо приподняв бровь, будто не понимал вопроса. — Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Почему неон, почему такая рассадка? — Физз пытался подобрать слова, — Судя по фото и картинам в архиве, дизайн менялся почти с нуля каждые пятьдесят лет. Почему сейчас он именно такой? Оззи задумался. Его взгляд на мгновение потускнел, а потом приобрёл нечто глубже обычного: — Потому что клуб — это не просто стены и свет, — начал он тихо, — это отражение времени, в котором он живёт. Он повернулся к Физзу, глаза заискрились от редкой мягкости. — Ты знаешь, я бессмертен. Видел многое, пережил века и эпохи. За это время клуб менялся вместе со мной. Он глубоко вздохнул, чуть улыбнувшись с грустью: — Когда-то здесь были золотые залы, украшенные хрусталём и бархатом. Тогда Похоть казалась чем-то роскошным, манящим, почти недосягаемым. Демоны приходили сюда, чтобы прикоснуться к мечте, к свету, который обещал наслаждение. Асмодей замолчал на мгновение, будто вспоминая кого-то или что-то дорогое: — Но века шли, и мир менялся. Появлялись новые желания, новые страхи. Похоть перестала быть только светом — она стала игрой теней, иногда жестокой, иногда болезненной. Он вновь посмотрел на Физза, голос стал теплее: — Сейчас этот клуб — не только место для удовольствий. Это пространство, где Похоть учится понимать себя, нести ответственность, развиваться. Неон и рассадка — это попытка показать, что мы здесь не просто удовлетворяем желания. Мы учимся их слышать, уважать и выбирать. Физз молча слушал, в голове медленно складывались новые кусочки пазла. — Значит, — осторожно начал он, — сейчас Похоть для вас... больше, чем просто игра? — Гораздо больше, — улыбнулся Асмодей, — Похоть — это часть жизни, часть души. И иногда, когда я смотрю на этот клуб, я думаю о тех, кого потерял, о тех, кто ушёл, не поняв себя. Он тяжело вздохнул и добавил: — Вот почему я стараюсь сохранить память — архив, костюмы, истории. Чтобы никто не забыл, что за каждым шоу, за каждым прикосновением стоит человек с чувствами и надеждами. Физз тихо произнёс: — Вы... боитесь забыть? — Не только боюсь, — признался Асмодей, — Я пытаюсь сохранить смысл. Потому что без смысла Похоть превращается в пустую игру, а я этого не хочу. Лимузин плавно скользил по ночным улицам. — Спасибо, что поделились, — сказал Физз спустя минуту, — Я, наверное, ещё долго буду понимать всё это. Асмодей слегка улыбнулся, словно рад был поделиться: — И это хорошо. Понимание — первый шаг.