Твоё персональное чудовище

Физз не сразу понял, что досмотрел ролик. Улыбка Маммона всё еще стояла перед глазами, даже после того, как экран потемнел. Она словно въелась в мозг, проделав там дыру. Как будто отразилась на внутренней стороне век. Хрустящая, как лед, и сладкая, как рвота. Он моргнул. Поднял глаза — сначала на Веросику, потом на Оззи. Горло сжалось. Слова вышли хрипло, будто воздух стал гуще: — Это… Э-это не фейк? Веросика пожала плечами — резко, как будто защищаясь. — А тебе как кажется? — сухо отозвался Оззи. — Ты же у нас знаток Маммона. Физз сглотнул. Внутри всё перевернулось. Будто открыли старый зарытый в землю чемодан, а оттуда — смрад. Из прошлого. Из детства. Из тех лет, которые, как он надеялся, уже давно сгорели. Ноги стали ватными. Протезы заскрипели, дёрнулись не в такт. Он попытался сделать шаг назад — и тут же пошатнулся. Тело повело, будто в опьянении. Оззи быстро, но мягко поддержал его — не хваткой, а касанием: ладонь на лопатке, пальцы чуть касаются плеча. Удивительно деликатно. Как будто держал не демона, а чашу с вином, слишком дорогим, чтобы расплескать. Физз застыл. Стоял между двумя взглядами — один отстранённый, другой тревожный. И не знал, в какую сторону бежать. Да и можно ли ему вообще бежать? Бес обернулся вокруг оси, словно в поисках выхода, но Веросика загородила собой проход. Как охранник. Как подруга. — Нет, — сказала Веросика, заметив метающийчя взгляд друга. В её голосе не было жалости, но и осуждения. — Только без глупостей, Физз. Стоять. Оззи не сказал ничего. Но кивнул. Словно дал команду остаться на месте. Его подчиненные нуждались в его твёрдости. В его власти. Физз хотел бы закричать. Или хотя бы сжать кулаки. Но руки не слушались. В голове — шум. Маммон. Его голос. Его слова. Он подаёт в суд. Это было похоже на пощёчину — дорогую, юридически заверенную пощёчину. Папки выпали из рук. Не с грохотом, а тихо — как снег с подоконника. Он даже не заметил. Но Оззи — заметил. Поднял, сложил, передал Веросике. — Пойдём, — Произнёс он. Без приказа. Просто слова. Они не пошли в гримёрку. Не к другим. Не в толпу. Странная процессия свернула в другую сторону, где коридор уже, свет глуше, а воздух пахнет пыльным деревом и дорогим парфюмом. Оззи вёл Физза, как впавшего в транс ребёнка. Пальцы обхватили тонкое роботизированное запястье. Осторожно. Почти интимно. Физз не сопротивлялся. Не знал, как. Веросика шагала рядом, обнимая кипу бумаг, как щит. У неё на лице не было ни тени страсти, ни привычной игривости. Только щёки напряжены, и жевательная мышца ходит на скуле. Хоть она и не была прямым участником конфликта, но выбрала быть рядом. Выбрала помочь другу. Тем более, что помощь была незначительной, а Физз выглядел более чем жалко. Оззи первым распахнул дверь в кабинет. Всё внутри — как всегда: бархат, кипы бумаг, бутылка на полке, легкий сладкий свет. Только сейчас всё это казалось чужим, театральным. Физза усадили в кресло. Он опустился, как тряпичная кукла. Ноги не гнулись как надо, руки дрожали. Хвост соскользнул с подлокотника и бессильно повис, слегка подрагивая. Веросика поставила папки на стол. Не глядя. Потом молча налила из кулера в коридоре стакан воды и подала арлекину. Он не взял. — Пей, — спокойно сказал Оззи. Физз неохотно протянул руки. Поднёс пластик к губам. Не от жажды. Просто чтобы занять себя. Вода дрожала в стакане. Или это он дрожал? Он не говорил. Только смотрел в пол, где ковёр был слегка вытерт у ножки кресла. От обуви Асмодея. Наверное. Или его гостей. Ему не по себе. Ему страшно. Ему тепло. Слишком тепло. И это тоже пугало. Забота — странное чувство. Как пыль на старой мебели: тронешь — и захочется чихать. А ещё за неё всегда приходится платить. Оззи смотрел на него с расстояния. Без крика, без лекций, без ехидства. Только тишина. И выражение лица, которое сложно расшифровать. Там были одновременно: раздражение, растерянность и — что-то совсем другое. Не то чтобы жалость. Но ближе к пониманию, чем к презрению. Физз наконец выдохнул. Тихо. Без звука. Вода в стакане чуть качнулась. Он не знал, что сказать. Он знал только одно — если скажет хоть слово, голос дрогнет. Он начнёт… и не сможет остановиться. Поэтому он просто выдавил: — Я опять всё испортил… Слова выскользнули из него не как признание, а как дыхание. Как будто он не мог их не сказать — иначе бы задохнулся. Физз даже не заметил, что шепчет вслух. Только почувствовал: губы дрогнули, дыхание сбилось, а где-то внутри стало чуть легче и чуть хуже одновременно. Веросика прислонилась к подоконнику, скрестив руки на груди. Попросту не знала, как ещё можно помочь в этой ситуации. Только молчала, но в её взгляде было... что-то очень похожее на «я останусь». Асмодей стоял чуть в стороне. По привычке — чтобы не нависать. Чтобы не казаться фигурой власти. Но, чёрт подери, он и был ею. И впервые это раздражало. Оззи молча упал в собственное рабочее кресло. Медленно, как человек, который внезапно понял, что устал сильнее, чем думал. Он не знал, зачем сел. Он вообще не знал, что делает в эту секунду. Он, смертный грех, Лорд Похоти, смотрит на подчинённого клоуна — и хочет… чего? Подбодрить? Сказать, что всё хорошо? Соврать? Он посмотрел на Физза. Тот сидел, вжавшись в кресло, почти потерянный. Щёки чуть влажные, но слёз не видно. Только какие-то тёмные пятна под глазами, как будто чернила всплыли под кожей. «Я опять всё испортил». От этих слов Оззи неожиданно защемило в груди. И не потому, что он был согласен с Физзом. А потому, что в этой фразе было что-то — страшно знакомое. Ему, Асмодею, повелителю удовольствий. Ему вдруг стало не по себе. Как будто он услышал голос из прошлого — свой же, но искажённый. Когда он сам, после какой-нибудь глупой ошибки, ложился на чьи-то простыни и смотрел в потолок, надеясь, что на утро никто не вспомнит. Никто не напомнит. Никто не скажет: «ты опять всё испортил». Он смотрел на Физза, на его ссутуленную спину, на дрожащие пальцы, сжавшие край кресла. И пытался понять: что, чёрт возьми, он делает? Почему не уходит? Почему не бросает фразу типа «справишься» и не возвращается к своим делам? Это не его стиль. Утешение — не его стиль. Он сделал полшага вперёд. Потом ещё один. Осторожно, как будто подходил к оголённому кабелю, который в любой момент может ударить током. — Ничего ты не испортил, — тихо сказал он. Голос прозвучал ровно. Чуть глуше, чем он ожидал. Почти как у человека, который сам не до конца верит в то, что говорит. Физз никак не отреагировал. Только вдохнул — резко, как перед икотой. Но не поднял головы. Оззи опустился на край стола. Локти — на колени. Склонился чуть ближе, чтобы не приказывать сверху вниз, а дышать на одном уровне. — Это... Не твоя вина, — продолжил он. Какое мерзкое, шаблонное утешение. Самому бы хотелось заткнуться. Но Физз услышал. Он вздрогнул — не от слов, от интонации. — Он просто хочет денег и шоу. Ты лишь оказался удачным поводом, когда вышел на сцену. Физз приподнял голову. Взгляд мутный, уставший, но наконец осмысленный. — Я всегда в центре сцены, — глухо сказал он. — Это вся моя жизнь. Стоять под светом и изображать, что всё нормально. А теперь мне говорят, что я украл самого себя. Оззи почувствовал, как где-то внутри него сжалась какая-то маленькая, очень личная мышца. Не сердце. Не совесть. Что-то между. Он отвёл взгляд. На секунду. Только чтобы не выдать слишком много. — Это чушь, — Продолжил он. — Ты не его вещь. Не его штамп. Не его бренд. Хотелось добавить, что всё кроме последнего теперь принадлежит самому Оззи, но он сдержался. — А если да? — спросил Физз, неожиданно спокойно. — Если он запретит мне выступать или писать сценарии, или ставить шоу. Кем я тогда буду? Асмодей не знал, что сказать. Впервые за долгое время. Обычно у него были ответы, даже если они лгали. Сейчас — только пауза. Ему хотелось возразить. Резко. С сарказмом. С нападкой. Но рядом стояла Веросика. И она, не перебивая, смотрела прямо на него. Не на Физза — на него. Как будто ждала ответов, решений, приказов, но ничего из этого у него не было. Оззи прикусил губу. Потом выдохнул, медленно, шумно. Физз усмехнулся, сквозь горечь. Беззвучно. Но хоть как-то. — Если ты боишься… Если тебе больно… — Оззи сжал пальцы крепче. — Это не значит, что ты облажался. Это значит, что ты живой. Физз всмотрелся в него. Глубже. Как будто пытался понять: это правда? Или спектакль? Или новая роль? — А вы? — вдруг спросил он. — Вы боитесь? Оззи опешил. Всерьёз, но уже не первый раз за день. Он не ожидал вопроса. Не здесь, не сейчас. — Ты задаёшь слишком много личных вопросов, — пробормотал он с полуулыбкой. Но взгляд при этом не был злым. — А вы слишком часто на них отвечаете, — глухо парировал Физз, не глядя, уткнувшись в колени. И тишина снова легла между ними тремя. Но теперь — мягче. Теплее. Оззи смотрел на этого странного, несносного, остроумного, и почему-то раненого до самой души беса — и не понимал, что с ним делать. Как будто в его клубе вдруг завёлся огонёк, которого нельзя ни задуть, ни зажечь сильнее. Только быть рядом. Пока горит. И он остался. Веросика тоже осталась, хоть и чувствовала себя здесь отчасти чужой. *** Пахнет жжёным кофе и чем-то металлическим. Как всегда. Этот запах въелся в стены переговорной, как ржавчина. Перегретая техника, ледяной воздух из вентиляции, слишком стерильный блеск стеклянных перегородок — здесь даже тишина звенит дороговизной. Переговорная в одном из стеклянных кубов Маммона: ничего не спрятать, даже как ты дышишь. За стенами ходят ассистенты. Смотрят. И делают вид, что им не интересно. Но взгляды обжигают, как плети. Злые, завистливые взгляды. Каждый хочет быть на его месте, и каждый желает ему провала. Физз стоит чуть позади большого кресла. Руки за спиной. Сама спина идеально прямая. Челюсть — сжата. Он в тёмно-зелёном, символика Маммона. Костюм с лёгким намёком на нечто цирковое, но достаточно строгий, протезы начищены, колпак поправлен. И всё равно он чувствует себя… чужим. Рядом — Маммон. Растянулся в кресле, покачивает стопой, лениво перебирает бумажки. В голосе — тёплая насмешка: — Физзаролли, — почти ласково. — В прошлый раз ты чуть не растерял нить разговора. И не потому, что забыл слова, а потому что забыл, для кого ты это делаешь. Для себя? Нет, для нас — для бизнеса. Ты не просто артист на сцене, ты — часть большой игры, и в этой игре нельзя позволять себе слабости. Он даже не смотрит на него. Говорит не для него — для остальных в комнате. — Сцена прощает ошибки. Бизнес — нет. Не забывай. Физз не отвечает. Только чуть сильнее напрягает живот. — Он учится, — добавляет Маммон, слегка усмехаясь. — Не без проколов, конечно. Но мне не жалко потратить на него время. Главное — он знает, что ещё нужно усовершенствовать. Один из инвесторов — новый, пузатый, в кричаще-белом, с кольцами и самодовольной ухмылкой — решает встрять. — Простите, — говорит он. — Но я просто не понимаю, зачем этот… персонаж вообще нужен в проекте. Он кивает в сторону Физза, даже не утруждая себя указать точно. — Он странный. Колпак. Искусственные ноги. Эти жесты, как у обезьянки. Это же не красота, это цирк. Физз не двигается. Только дыхание сбивается. В горле — горечь. В груди — жжение. — Он должен быть сексуальным, харизматичным. А он… вызывает жалость. Или раздражение. Смешно? Может. Но скорее противно. Это не то, что хочет видеть публика. Слово «противно» ударяет, как по лицу. Внутри всё сжимается — от макушки до живота. Как будто плотная проволока прошивает позвоночник, не давая согнуться — только стоять, стоять, стоять. Он слышал это и раньше. В интернете. За кулисами. В пустых гримёрках. Но не здесь. Не вслух. Не при Маммоне. А тот молчит. Физз уверен — сейчас добавит. Сейчас скажет: «всё по делу». Поддержит. Усмехнётся. Он не надеется — он считает это неизбежным. Но вместо этого Маммон смотрит на инвестора и медленно уточняет: — Пардон. Ты это о ком сказал? Голос — мягкий. Почти нежный. Ужасающе ленивый. — Ну, я имел в виду — извините, — инвестор сбивается. — Просто, по результатам прошлых выступлений. Там были ошибки в ритме, в подаче. Речь, эмоции… — Ошибки в ритме, — повторяет Маммон. — Интересно. Он откидывается назад, сцепляет пальцы в замок, делает паузу. Потом встаёт. Медленно. Как будто даёт шанс — исправиться или сбежать. Подходит к инвестору. Опирается на спинку его кресла. Не смотрит на Физза. Только на толстопузого демона. — Ошибки в ритме он сделал, потому что я заставил его работать по двадцать часов без сна. Потому что я тестировал его на выносливость. Потому что я хотел знать, когда он сломается — а он, сука, не сломался. И это делает его сильнее, чем ты. Ты, который сломаешься, когда я просто заберу у тебя три процента с доли. Проверим? Инвестор бледнеет. Маммон наклоняется ближе. — Кем ты себя возомнил, что смеешь критиковать моего Физзаролли? По зелёной плитке от его ног стремительно расползаются густые лоскутья тьмы. Его верная армия. Тени заполняют собой всё пространство, сжирая свет. Они не атакуют, просто наблюдают. Инвестор замирает в лёгком ужасе. Наверняка, он слышал о легионе душ Маммона, но явно впервые видит его вживую. Физз не делает ни шага, когда его тоже накрывает чёрная волна мрака. Ледяной шёпот тысячи голосов сотрясает воздух и заполняет уши. Страшно, но он привык. В какой-то степени даже смирился с тем, что однажды присоединится к этой безликой и безмолвной толпе, если не будет достаточно хорош. Он переводит взгляд на своего покровителя, на то, как тот нависает над чрезмерно разговорчивым инвестором. Голос Маммона слегка меняется. К обычному звучанию примешивается легкая какофония и утробный рокот, шипящие буквы вылетают со свистом. — Он мой. Я могу называть его тупым. Я могу вытирать об него ноги. Потому что я его $оздал. А ты? Ты — тури$т в моём бизне$е. Даже если и платишь. Не трогай моё. Моё. Физз словно опять ощущает пальцы на шее. Холодные. Властные. Как метка. Как ошейник. И тогда Маммон наконец обращается к нему: — Фи$$? Ты ведь и правда тупил, да? Бес почти кивает. Почти. Потому что уже знает — это тоже проверка. Маммон смотрит с лёгкой укоризной, а затем понимающе кивает, изображая великодушное прощение. Тьма исчезает, стягиваясь обратно к его ногам. Солнечный свет возвращается, души прячутся под его лучами, и только слегка покачивающаяся люстра напоминает о недавнем происшествии. — Но это не важно, — добавляет Маммон уже мягче. Голос его приходит в норму. — Слушай и запоминай. Ты мой самый дорогой актив. Всё, что я делаю нужно, чтобы ты стал сильным и смекалистым. Сломать — легко. А вырастить — дорого. А ты, сучёнок, либо будешь лучшим, либо станешь никем. Третьего не дано. Он говорит это не с угрозой, а с непоколебимой уверенностью. Это и страшно. *** Пахло жжёным кофе и чем-то металлическим. Физзаролли моргнул. Один раз. Второй. Воздух был сухой, чужой, будто не предназначенный для дыхания. Щека лежала на грубой ткани. Зелёной. Он акуратно скинул её — пальцы скользнули по неровной, пыльной поверхности. Это был не плед. Даже не одеяло. Просто кусок старой декорации. Дешёвой. Складчатой. Вонючей. Не забота. Не попытка укрыть — попытка обозначить: «ты — не замёрз, и хватит». Он сел в кресле, медленно, как будто двигался против воли тела. Затылок болел. Глухо, натужно, словно изнутри стучал тупой молоточек. Во рту стоял вкус — не просто горечь, а сухой, прокуренный привкус, будто кто-то курил рядом, пока он спал. Протезы ныли. Суставы — затекли. Из-за вчерашней истерики он пропустил вечерний приём таблеток, и тело реагировало соответствующе. На соседнем стуле лежал пиджак Асмодея. Сложен аккуратно. По сгибам. Отутюжен. Словно его и не носили Физз смотрел на него долго. Потом отвёл взгляд. Внутри что-то ёкнуло. Он поднялся на ноги. Не сразу — сначала опёрся, потом вытянул спину. Резко потянуло поясницу. В бедро отдало скрипом металла. Каждый сустав отзывался, как недовольная собака. Часы на стене показывали 15:08. В клубе было тихо. Обычно артисты приходили после заката, а сами шоу начинались после полуночи. В это время все должно быть спят. Он вышел. Прошёл по пустым коридорам. Шаги отдавались глухо. Воздух был холодный, стеклянный. В витринах мелькали отражения. Они выглядели так, словно не принадлежали ему. Растянутые, уставшие, чужие. Тёмные шаровары, фиолетовый лонгслив, поверх него чёрная футболка — он полюбил эту гамму, полюбил оверсайз. В Похоти не обязательно было каждый день носить рубашки. Он шёл, не зная зачем. Просто двигался. У одного поворота столкнулся с Мэри. Узкая спина. Собранные волосы. Костюм, как лезвие. Она не остановилась. Только коснулась его взглядом. Без ненависти. Без презрения. Просто — холод. И каблуки застучали дальше, как выстрелы. — Где все?.. — спросил он. Тихо, неуверенно, с опаской, что в ответ столкнётся с криками и обвинениями. — Веросика ушла, Асмодей уехал в другое кольцо по делам. — бросила она через плечо. — Иди домой, на сегодня ты свободен. И исчезла. Без паузы. Без эмоций. Словно ничего не было. Он стоял. Минуту. Потом вышел на улицу. Снаружи было не лучше. Воздух тяжёлый. Пыльный. Свет плыл, кисель. Ничего не оживляло. Он пошёл «домой». В общежитие для артистов. Здесь всё тоже казалось чужим. Комната — узкая, дешёвая, будто временная. Слишком светлая. Слишком пустая. Он вошёл. Закрыл за собой дверь. Оперся о стену. Потом опустился на кровать. Посидел. И сдулся. Сначала — просто сгорбился. Потом — сжался. А потом — сорвался. Без стонов, без криков: рваное, настоящее рыдание. В подушку. В глотку. Он кусал ткань, чтобы не заорать. Судороги прокатывались по телу, как волны. Простыня намокла, подушка — пропиталась слюной и слезами. Пальцы стискивали край матраса так, что металлические пальцы скрежетали. Он знал, что его слышно. Знал, что стены тонкие. И всё равно никто не пришёл. Никто. Он выдохся. Голос пропал. Остался хрип и пульсация боли. Протезы ныли. Суставы ломило. В теле будто включили аварийную сигнализацию. Он шептал в пустоту — глухо, раз за разом: — Хватит… Хватит… Хватит… Таблетки — на тумбочке. Он схватил их дрожащей рукой. Проглотил на сухую. Даже не понял, сколько. Он лёг. Закрыл глаза. Тишина. Сердце билось с перебоями. Он считал до двадцати. Потом снова. Потом сбился. Бессонница не отступала. Он достал телефон. Запустил то самое видео. В который уже раз. Маммон. Переговорная. Его голос. Физз всматривался в экран, будто надеялся, что сейчас, именно сейчас, найдёт в его лице что-то. Намёк. Морг. Жест. Хоть что-то. Ничего. «Не вздумай думать, что мы снова в хороших отношениях». «Я просто помогал Оззи не облажаться». «Ты справился. А значит, я не зря когда-то тебя выбрал.» Он всхлипнул. Глухо. Беззвучно. Поднес ладони к лицу. Алгоритм предложил новые видео. Старые ролики. Выступления. Рекламы. Он нажимал автоматически. Маммон в костюмах. Он сам — в колпаках. Юный. Сияющий. Искренний. Без страха. А потом — хейт. Обзоры. Сливы. Сборники фраз. Айсберги. Он смотрел. Всё. Позволял себе чувствовать. Позволял себе вспоминать. Как наглотался таблеток. Как Маммон кричал за дверью. Как больничные потолки давили на него. Как был аукцион. И клуб. И Оззи. И архивы. И его собственная постановка. Он почти улыбнулся. Смахнул вновь подступившие слёзы, но те всё равно заляпали экран. Физзаролли аккуратно протёр его краем футболки. Из-за этого нечаянно перешёл в меню профиля. А потом заметил: всё это время он сидел в своём старом аккаунте. С его отфотошопленной фотографие на аватарке, с кучей видео и небольших шортсов, которые Физз самостоятельно снимал и монтировал по просьбе пиарщиков, с полумиллионом подписчиков… Он поднялся с кровати. Без слов. Без эмоций. Просто — встал. Практически дополз до ванной. Открыл кран. Подождал, пока раковина полностью заполнится и окунулся туда до самых краёв шапки. Ледяная вода ударила в лицо. Слёзы смешались с влагой. И постепенно исчезли. Он протянул руку к полотенцу. Тёр лицо до тех пор, пока то не покраснело, как у обычного беса. Затем вернулся в комнату. Достал косметичку. Сел перед зеркалом. Взял спонж. Нанёс лёгкий тон. Как всегда. И вдруг — остановился. Посмотрел на себя. Долго. Потом — резким движением стёр всё. Вытащил из косметички белый сценический грим, нанёс быстрыми движениями. Зачерпнул пальцами зелёные тени. Провёл под глазами. Резко. Широко. Потом — чёрная подводка. Жёсткие, чёткие линии. От кругов под глазами вывел слёзы — не настоящие, просто имитация потёкшей туши. Смотрел в зеркало долго. Оцепенело. Это был не он. И он одновременно. Из чемодана достал старый колпак. Тот самый, чёрно-зелёный. Физз носил его каждый день в течение несколько лет подряд и уже почти что сросся с колпаком, но сейчас, после пары месяцев в Похоти, он казался таким чужим… Бес не думал, что когда-нибудь наденет его снова, хотел выбросить сразу после переезда в общежитие, но рука не поднялась. Тогда он не понял, зачем его оставил. Теперь — знал. Он аккуратно надел колпак, закрепил завязки на затылке и спрятал их под резинкой. Плотно. Это ощущалось как клеймо, как ошейник, как печать. И всё же Физз его оставил. Затем, порывом, выдвинул ящик. Достал то, что давно прятал — кулон. Маленький. С эмблемой Жадности: улыбающийся арлекин, колпак с тремя хвостами. Маммон подарил. Раньше он носил его как медаль. Сейчас он казался цепью. Он надел его. Не пряча. Прямо поверх. Как знак: да, я принадлежу тебе. Но я сам решаю, что с этим делать. Он взял телефон. Поставил на комод. Тот упал. Физз прислонил его к бутылке. Ракурс не ахти, камера так себя, но всё это — неважно. Он нажал «запись». Помолчал секунду. Не от страха, а от того, что буквально захлёбывался словами. А потом начал с лёгким тремором в голосе: — Ваши родители когда-нибудь угрожали вам, что отрекутся от вас, если вы будете плохо себя вести? — Пауза. Лёгкая усмешка. — Так вот. Мой приёмный родитель на днях подал на меня в суд. Да-да. Маммон. Думаю, вы его знаете. Он говорил без напора. Без крика. Просто рассказывал. Как в исповеди. Без подготовки. Про попытки. Про таблетки. Про роботов. Про сцены. Про тени. Про страх. Про боль. Про то, каково это — быть собственностью. Он не плакал. Не умолял. Не обвинял. Он просто был. Смонтировал видео быстро. Вырезал запинки. Немного склеил кривые кадры. Итоговый ролик — двадцать минут. На фоне стены. И койки. Маммон будет в ужасе. Нажал: «опубликовать». И повторил тоже самое на всех площадках, где у него ещё остался доступ. Через десять минут — всё удалили. Но было поздно. Кто-то успел скачать. Нарезать. Залить. Распихать по группам. По каналам. По форумам. По шортсам. И вдруг — Физз снова стал вирусом. Он рухнул на кровать. Лёг на спину. Закрыл глаза. Тишина. И впервые за долгие дни — ничего не ныло. Ничего не стучало. Он уснул. Словно что-то внутри наконец замолчало. *** Дверь закрывается за спиной без звука. Физз замирает на пороге. В коридоре тихо — не та показная тишина, где за каждой стеной кто-то подслушивает, а другая, вязкая, гулкая. Такая, в которой слышно даже то, как у тебя внутри что-то капает. Кровь? Страх? Остатки былого? Он стоит — неловкий, неуклюжий в своей домашней широкой рубашке, которая кажется чужой. Без сцены. Без колпака. Без маски. И даже без тех самых «улыбок» — натянутых, дрожащих, таких, за которые его обычно хвалили. Всё болит. Внутри всё ещё стоит тошнотворный привкус активированного угля и сладкий привкус больничного сиропа на языке. В желудке пусто, будто он выжжен изнутри. Ноги ватные. Он не знает, сколько часов прошло с тех пор, как его вытащили. Он не хочет знать. Ничего не хочет. Проводник кивает и исчезает, не дожидаясь приказа. Словно боится стать невольной жертвой недовольства господина. А оно явно последует. Это не та ситуация, на которую Маммон спокойно закрыл бы глаза. По дороге в это крыло особняка Физзаролли частично заметил следы погрома: электрические ожоги на стенах, опалённые ковры, мебель, разлетевшуюся на щепки. Слуги поспешно, молча и чересчур старательно пытались привести всё в обычный вид. На их лицах — испуг. Взгляды провожают Физзаролли ненавистью, которая прячется под вежливостью. Это он виноват. Он стал причиной гнева Короля Жадности. Арлекин медленно делает пару шагов вперёд по коридору. Шаркает. Шарниры скрипят. Металл в коленях скулит, как старый замок, разъеденный солью. Маммон ненавидит шум. Особенно — бесполезный. Он ожидает, что вызовут в кабинет. Или в зал. Или куда угодно, где будет свет, кресла, и Маммон — как всегда, растянувшийся, насмешливый. Он ожидает прессинг. Цифры. Крики, молчание, ещё один контракт, где в графе «цель» будет написано: остаться живым. Но вместо этого… Физз видит его в коридоре. Просто так. Стоящего. Без парадного костюма, в жилете, расстёгнутом на одну пуговицу. Волосы не уложены. Колпак отсутствует. Чашка в руке — без логотипа. Домашняя. Вокруг — ни стражи, ни свиты, ни парада. Только он. Один. Маммон смотрит на него. Физз замирает. Как загнанный зверёныш. Даже не дышит. Сначала хочет выпрямиться. Потом — убежать. Затем — извиниться. Но не может сделать ни одного шага. Даже сглотнуть трудно — горло сжато. Маммон подходит. Медленно. Тихо. Без угрозы. Без фирменной плавности. Просто идёт — тяжело, будто сам не спал. Останавливается рядом. От него пахнет обугленным льном, вином и чем-то еле уловимо сладким — запах, который Физз помнит ещё с первой ночи в этом доме. На секунду Физз замечает: в его взгляде нет привычного холода. Только усталость. — Ты чуть не сгорел, придурок, — внезапно выдаёт он. Тихо. Буднично. Даже не как ругань. Как констатацию. Словно речь о погоде, о чём-то совершенно незначительном. Только дрожь в нижней челюсти выдаёт, что это не совсем так. Физз не отвечает. Металлические руки дрожат. Он держит их сцепленными на животе, чтобы не выдать тремор. В теле — отложенный спазм. Он ждёт. Готов услышать всё: «предатель», «жалкий», «неблагодарный». Он должен услышать. Он заслужил. — А ведь ты должен был вырасти в бриллиант. Эта фраза — чужая. Как будто её подбросили. Маммон смотрит на него — не как босс. Даже не как отец. Просто... смотрит. В глаза. Мягко. Долго. Физз едва заметно сглатывает. Он не верит. Маммон отводит взгляд. Делает глоток из чашки. Губы касаются фарфора. Он хмыкает. Словно говорит сам с собой. — Я тебя не брошу, — внезапно выдаёт он. — Ни за что. Ты мой самый дорогой актив. Слишком дорогой, чтобы терять. Он произносит это почти нежно. И в этой «нежности» — что-то ужасающее. Потому что в ней нет фальши. Это — правда. Это признание. Это приговор. Физз смотрит на него широко открытыми глазами. Не моргает. Даже не дышит. Мир вокруг как будто замер. Только тиканье часов в дальней комнате нарушает паузу. — Всё, что я делаю, — чтобы ты стал сильным, — повторяет Маммон уже привычную фразу, но на этот раз она окрашена непривычным оттенком каких-то других эмоций. — Как надо. Без соплей. И я не извинюсь за это. Он делает шаг ближе. Тень от его фигуры ложится на Физза. — Но, — выдыхает он. — Я не дам им тебя сломать. Ни публике, ни контрактам, ни… Ни даже тебе самому. Слова эти звучат тихо, но будто сдвигают воздух. Физз впервые за всё время опускает голову. Не от стыда. От чего-то другого. От тяжести. От того, что нельзя нести в одиночку. Эти слова — как петля: вроде бы мягкая, обнимает, но всё равно затягивается. И вдруг — пальцы на его плече. Настоящие. Тёплые. Чуть шероховатые от загрубевшей кожи. Слишком реальные. — Всё будет, — говорит Маммон успокаивающе. Будто бы король Жадности в принципе способен на такие чувства.. — Только больше не смей. Понял? Физз кивает. Почти неосознанно. И в этом движении — не покорность. А что-то другое. Что-то странное. Будто крохотное «да», выдохнутое из очень далёкого детства. Он не понимает, что это было. Сочувствие? Угрозы? Попытка контроля? Или попытка быть рядом? Но в этот вечер его не зовут в зал. Не вызывают к контракту. Не ставят задач. Просто разрешают остаться. И Физз остаётся. *** Утро приходит без света. Без времени. Это даже утром нельзя назвать. Физз просыпается. Сухо. Резко. Так, как просыпаются не после сна — а после кошмара, который невозможно вспомнить. Он моргает. Щека — в сгибе локтя. Головная боль тянет к затылку, будто во сне кто-то вкручивал в череп иглу. Во рту — тот же привкус: уголь, сигареты, больничный сироп. Он смотрит на телефон. Мерцающий экран показывает: четыре пропущенных от Мэри. Три упоминания в СМИ. Один мем от неизвестного номера. Сообщение от Асмодея: «Суд — через полторы недели. Жду после полуночи в Башне. Не опаздывай.» От Маммона — ничего. И это даже... легче. Физз закрывает глаза. Сон ещё тянет за ноги, не постепенно отпускает. Он чувствует его: вязкий, тяжёлый, как будто ещё одна часть жизни произошла в параллели, пока он спал. Что-то в груди щёлкает. Бриллиант... Он вспоминает этот голос. Ровный. Усталый. Не сценический. Голос, которого в реальности не слышал уже очень давно. И сам себе не может признаться в том, что грустит из-за этого. *** Ужин — редкость. Не как трапеза, а как ритуал. Обычно у них всё вперемешку: графики, графики, графики. Разные ритмы, разные приоритеты. Физз с утра до ночи в студиях и тренировках, сам Маммон — на переговорах, в сделках, в грязи контрактов. Но сегодня — не так. Сегодня Маммон откладывает планшет в сторону. Сам лично звонит Физзу. Без приказа, без повестки. Просто: «спустись в столовую, поешь со мной». Физзаролли приходит настороженный. Медленно, с зажатым плечом. Как будто не верит, что это не ловушка. У него всё ещё чуть синее под глазами — тень после больницы. Кожа бледнее обычного, шея слишком худая. Он не спрашивает, зачем его позвали. Просто садится — на краешек, будто готов сорваться в любой момент. Маммон наблюдает. Не специально. Просто взгляд сам цепляется. Вот он, его ученик. Его протеже. Мальчишка, которого он лепит по собственному образу. Такой же мелкий, такой же неудобный, такой же… Привычный. И такой же упрямый. Он даже не понимает сразу, в какой момент этот шут превратился в что-то большее, чем актив. Может, когда впервые сгорел в том пожаре. Может, когда впервые остался — несмотря ни на что. А может, когда Маммон узнал, что он пытался умереть. По-настоящему. Тихо, без скандала, без пафоса. Просто исчезнуть. — Ну что, глотать таблетки — это теперь у нас новый способ проситься в отпуск? Голос звучит почти шутливо. Почти. Но Физз вздрагивает. Опускает глаза. Пальцы сжимаются под столом. И в этот миг в груди Маммона — нечто странное. Сжатое, мягкое, глухое. Уязвимое. Почти детское. Что-то, что он давно считал мёртвым и неинтересным. Что-то, что тянется к этому нелепому, сбитому с толку мальчишке с колпаком. Маммон отрывается от экрана, смотрит на него. — Ты, наверное, думаешь, что я зол, — выдыхает он. — Что я держу это на контроле. Что просто жду, когда ты оступишься снова, чтобы ткнуть в тебя пальцем. Он наклоняется ближе. Видит, как в уголках глаз Физза блестит влага. Он сдерживает её — упрямо, неуклюже. Не хочет плакать. Никогда не хочет. И Маммон не говорит, что это трогает его. Потому что не имеет права. — Но знаешь… я не зол. Пауза. Он выдыхает. Тихо. Почти не слышно. — Я испугался. Это слово звучит непривычно. Слишком мягко. Слишком не по-Маммоновски. Оно будто режет ему рот изнутри, но он не отводит глаз. — Я испугался, что потеряю тебя так же, как тогда. Он не произносит имени. Никогда не произносит. Но лицо всплывает само. Та, кого он когда-то любил. Та, что ушла в тишину. Не простила. Не осталась. Не выжила. Он берёт вилку, накалывает что-то с тарелки, жуёт. Потом продолжает чуть тише: — Не злись, что я не пришёл в больницу. Не умею я в эти все слёзы и тёплые ручки. Да и знал — ты выкарабкаешься. В этом "знал" — и доверие, и боль, и страх, который он замаскировал контрактами и приказами. Не хотел, чтобы Физз увидел его слабым. Физз медленно поднимает глаза. Это звучит… по-человечески. Не по привычному шаблону. Он осторожно берёт ложку, ковыряется в еде, не поднимая головы. — Я думал, вы разозлитесь, — глухо произносит он. — Злился, — честно отвечает Маммон. — Но не на тебя. Он не продолжает. Делает глоток вина. Затем ставит бокал. — Я когда-то тоже так думал, — тихо добавляет он. — Что, если что-то не по мне — проще всё закончить. Но мир, сука, не даёт тебе сдаться. Даже когда ты хочешь. Пауза. Маммон прикрывает глаза. Призрак той женщины — её взгляд, её спина, её тишина — снова встают перед ним. Он не произносит имени. Никогда не произносит. Возможно, потому что уже давно забыл. Он чувствует, как плечо Физза дрожит. Не сильно. Как у ребёнка, который пытается не заплакать, потому что «нельзя». — Я не знаю, как быть хорошим, Физз, — говорит он. — Не знаю, как хвалить, как гладить по голове, как… любить. Он аккуратно протягивает руку, накрывает ею чужую искусственную конечность. Пальцы тёплые. Никакого нажима. Только касание. Физз вздрагивает. Но не отнимает. — Я не брошу тебя. Не потому что ты ценный. Не потому что ты нужный. А потому что ты… — он запинается, — ты мой. Физз смотрит на него. И Маммон впервые за долгое время улыбается — не торгашески, не хищно, не из вежливости. А будто немного счастлив. — Если ты ещё раз… — начинает он, но потом осекается. И вместо угрозы говорит почти ласково: — …я тебя прибью. Физз вскидывает глаза. Впервые за весь ужин. В них — растерянность. Не страх. Именно растерянность. Как будто не верит. Маммон замечает это. И сжимает губы. — Ты упрямый, колючий, с характером — но ты мой. И ты выживешь. Потому что мне нужно, чтобы ты выжил. Не как проект. Не как инвестиция. Как… ты. Физз медленно кивает. Неуверенно. Будто в первый раз слышит, что его — можно не использовать, не заставлять, не контролировать. Что его просто хотят оставить в живых. Он сглатывает. Потом, тише: — Простите. Он сам не знает, за что. Но это слово — первое, что вырывается. — Простите, что… не выдержал. Что испугал вас. Я... Я больше так не буду. Он поднимает глаза. — Честно. Я буду стараться. Я не подведу. Я не хочу... Он запинается. Не договаривает. Маммон не отвечает сразу. Не делает ни одного движения. Просто сидит напротив, глядя в свою тарелку, как будто та — единственное, что сейчас заслуживает взгляда. А потом чуть вздыхает. Глубоко. Тяжело. Так, как выдыхает только тот, кто никогда не признается, что переживал. Он не говорит: всё в порядке. Он не говорит: я тебя прощаю. Он просто остаётся. Не уходит. И для Физза — этого достаточно. Они сидят в тишине. Двое. Наедине с едой, с пустыми бокалами, с чем-то, что не называется словами. Что нельзя потрогать, но хочется сохранить. В какой-то момент Маммон наклоняется вперёд. Не близко. Не угрожающе. Просто — чуть ближе. — Просто больше не делай этого, — говорит он. — Я слишком долго тебя собирал по кускам, чтобы снова терять. — Пауза. — А если захочешь — скажи. Мне. Он смотрит прямо. Жёстко. Почти грубо. — Только мне. Физз не отвечает. Не может. Но кивает. Впервые — без страха. С чем-то другим в сердце. С чем-то, что греет и пугает одновременно. И на этом всё. Они доедают в молчании. И не добавляют больше ни слова. *** Маммон открыл глаза за сорок семь минут до будильника. Потолок был в полумраке, серо-зелёный от ночного освещения, с тонкими трещинками штукатурки, которые он обычно не замечал. Он не двигался. Только слушал, как в ухе стучит пульс. Всё тело — в каком-то тягучем, неповоротливом ощущении. Ни усталость, ни бодрость. Скорее — похмелье, только не алкогольное, а эмоциональное. Слишком много чувств втиснулось в один сон. Физзаролли. Маленький. Бледный. Ссутулившийся, сидящий напротив. Беззащитный, как щенок, который не знает — погладят или ударят. Маммон закрыл глаза снова. Но это ничего не дало. Образ не уходил. Он будто впечатался в сетчатку. Он медленно сел на кровати. В пижамных штанах, в расстёгнутой чёрной рубашке — такой, которую он носил только дома. Провёл ладонью по лицу. Щетина цепляла пальцы. Лоб был влажным, как после лёгкой лихорадки. Внутри — вата. Плотная, липкая. Где-то на дне — тихое чувство, которое он не любил называть. Вина. Он не любил просыпаться с таким чувством. Физзаролли не был больше тем ребёнком. Он вырос. Стал дерзким, шумным, неуправляемым. Почти врагом. Почти конкурентом. Но… в голове всё ещё сидел тот самый подросток. С доверчивыми глазами, с рвущимся изнутри желанием понравиться. Тот, что боялся не наказания, а разочаровать его.. Маммон вздохнул. Глухо. Протяжно. Как будто выдавливал из лёгких всё, что накопилось. Он не мог позволить себе такие мысли. Всё слишком далеко зашло. Физзаролли стал угрозой — информационной, публичной, репутационной. Его голос стал весомее, чем реклама. А суд — уже через неделю с хвостиком. Любая слабость могла обойтись слишком дорого. Он наклонился к тумбочке, взял с неё планшет. Экран был заблокирован, но мигал светодиод уведомлений. Он не стал проверять. Просто отложил, как будто сам по себе гаджет был заразным. Маммон провёл рукой по затылку и потянулся за телефоном. Старый, проверенный, деловой. Только для внутреннего круга. Он не смотрел на время. Просто набрал номер. Один гудок. Второй. Третий. Щелчок соединения. — Сэр, — голос на том конце был сухим и ровным, как обычно. Но в нём была пауза. Слишком долгая. — Доброе утро. — Онья, детка, — Маммон говорил устало, без интонации. — Суд уже, считай, завтра. Надеюсь, ты закончила линию защиты. В трубке — тишина. Секунда. Две. Потом осторожное, почти извиняющееся: — Сэр... боюсь, нам придётся всё пересматривать. С учётом видео, которое Физзаролли выложил пару часов назад… Пауза. Пульс в висках грохнул, как будто включили марш. — КАКОГО ЕЩЁ, БЛЯТЬ, ВИДЕО?! Крик разнёсся по всему дворцу, отчего некоторые слуги подпрыгнули и поспешили удалиться как можно дальше от господской спальни. Воздух во всём здании будто стал чернильным. По стенам прошёл лёгкий дрожащий шорох, тени взвыли и окутали всё пространство, сделав его практически чёрным. Онья на том конце не ответила сразу. Даже несмотря на то, что она не первый год была его адвокатом, девушка всё ещё до ужаса боялась армии теней Маммона. Это было правильно, так и должно было быть. И всё же сейчас король Жадности предпочёл бы рядом с собой кого-то менее пугливого и более расторопного. В голове сразу всплыла знакомая фигура в колпаке, и демон глухо рыкнул. Пальцы сжались в кулак. — Отправь мне ссылку. Немедленно. — Уже в вашем мессенджере, — пробормотала Онья. — Но… сэр, видео уже удалили. Оригинал стёрли, насколько смогли. Пресс-служба работает. — Тогда в чём проблема!? Девушка на том конце трубки рвано вздохнула. — Но… сеть уже успела всё растащить. Шортсы. Мемы. Реакции. Переводы. Цитаты. Это… разошлось. Он отключился. Буквально. От разговора, от комнаты, от себя. Уставился в пространство, где сплетаются стены, где обычно стоят экраны. Смотрел — и не видел. Физз. Опять ты. Он даже не чувствовал гнева. Пока что. Только ощущал, как что-то медленно закручивается у него внутри. Как воронка. Он не знал, что бес сейчас чувствует. Не знал, плачет ли он, смеётся ли, дрожит ли в каком-нибудь дешёвом номере в клубе. Но знал одно точно: Физзаролли выложил своё последнее шоу раньше, чем Маммон дал на него разрешение. И теперь Жадность готова была укусить.