Твоё персональное чудовище

✦✦✦✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ Физз молчал всю дорогу. Он сидел, не шевелясь, руки сложены на коленях, спина прямая, взгляд опущен. Под его глазами пролегли синяки, которые были заметны даже под толстым слоем белил. Из-за лёгкой болезненности арлекин казался меньше, тоньше, младше. Словно бы ему ещё и 18 не исполнилось. Лицо — ни выражения, ни жеста, ни даже раздражения. Только отрешённость. Словно никакого Физзаролли здесь не было. Словно бы вчера он выплеснул в той истерике всего себя, и больше ничего не осталось. Оззи поглядывал на него украдкой. Несколько раз собирался заговорить — не смог. Слова застревали в горле, цеплялись за нервы, смешивались с горечью и злостью. На себя. На Маммона. На весь этот фарс, в который превратилась его жизнь. Снаружи проносилась пустыня: редкие деревеньки, узкие улицы, оранжевый песок и старые вывески. Пейзажи дикого запада словно насмехались над ними. Зато машина летела быстро, почти без остановок. Пробок в Гневе не было отродясь, если не считать аварий на тележках. Оззи бросил взгляд на свои руки. Всё было выверено — фиолетовый костюм, часы, запонки. Он выглядел, как всегда. Но внутри не было ни грамма спокойствия. Впервые за долгое время он не чувствовал себя «в порядке». Только страх. Глухой, от которого не избавишься даже похотью. Сегодня Асмодей проснулся раньше него. Точнее, он почти и не спал. Только ворочался в кровати и периодически впадал в тревожную полудрёму. Мысли никак не давали уснуть. Наконец, он твёрдо решил, что утром попытается поговорить, обсудить всё, объясниться, оправдаться. Но они словно обменялись ролями. Теперь Физзаролли был холоден и отстранён, а Асмодей пытался обратить на себя его внимание. За завтраком бес ничего не съел. Только выпил три кружки чёрного, как смоль, кофе. Это был их первый совместный завтрак после… В общем, после того самого. На вопросы Физз тоже не ответил. Лишь молча надел костюм. Чёрный. Тот сидел на нём, как саван. Аккуратный, гладко выглаженный, без аксессуаров: ни перьев, ни шипов, ни масок. Будто бес ехал на собственные похороны. Асмодей потянулся к часам, не глядя на них. Знал и так — почти приехали. Он снова взглянул на Физза. Тот никак не отреагировал. — Сегодня на суде вынесут приговор в нашу пользу — наконец проговорил Оззи. Голос у него был тихий, немного хриплый. — Я... Об этом позаботился. Он не смотрел на Физза. Сделал вид, что рассматривает кольцо на мизинце. Пальцы едва заметно подрагивали. Это было против его принципов: звонить, договариваться, просить. Всё шло не по плану. Всё рушилось. Но он не мог позволить Маммону победить. Не мог позволить… Хотя сам не понимал, почему это так важно. Физзаролли повернул голову, посмотрел в окно. Не ответил. Только сдержанно кивнул, чтобы его игнорирование не выглядело, как вызов. Оззи сжал зубы. Ему хотелось взорваться, закричать, вытряхнуть из него хоть какую-то реакцию. Хотелось услышать упрёк, обиду, хоть что-нибудь, кроме этой мёртвой тишины. Но Физз молчал. И молчание душило хуже любой истерики. Грех не знал, почему сдерживал крик, почему вообще всё ещё помогал этому проблемному созданию. Не проще ли было оставить Физзаролли один на один с Маммоном в зале суда? Пусть сам разбирается с этим делом. Да, формально, ответчиком всё ещё был сам Асмодей, и не прийти на процесс было бы дерзостью. Но ведь грех мог изменить стратегию поведения, признать правоту Маммона. Просто отойти в сторону. Не вмешиваться. Как тогда в больнице… Воспоминания о том, как воплощение Жадности громило помещение и нависало над хрупкой фигуркой беса, просочились в голову и надавили на особенно чувствительный нерв. Оззи помнил, каким жалким и беззащитным был Физз в тот момент. Но он помнил и то выражение абсолютного восторга, которое читалось в чертах арлекина во время работы над шоу и их непродолжительных бесед в архиве. Помнил его улыбку, его смех, румянец на его смущённых щеках. И грех хотел увидеть всё это снова. Он приложил руку к лицу и потёр уставшие веки. Всё, лишь бы не видеть эту поникшую серую тень на противоположном кресле салона. Он исправит всё. Он должен всё исправить. Все карты у них на руках, Маммон не выиграет. И тогда Асмодей вновь попытается объясниться перед бесом. Машина замедлилась. За окном показалось высокое здание. Оно было похоже на криво слепленную скульптуру, в которую беспорядочно напихали осколки оранжевого стекла. Личная палата правосудия одного из его братьев. Всё начнётся менее, чем через десяток минут. Оззи вышел первым. Машина ещё не успела до конца остановиться, как он уже распахнул дверь и шагнул на вымощенную плитку. Сухой ветер швырнул в лицо пригоршню пыли, взлохматил гриву. Два других лица синхронно сплюнули песок. Физз начал выкарабкиваться из машины. Из-за роста у него периодически возникали с этим проблемы, поэтому Оззи подал бесу руку. Просто, спокойно — без нажима, без драм. Не формально, не потому что надо. А как тогда во время их прогулки по Похоти — с лёгким теплом. Маленький жест заместо полноценных извинений. Физз поднял глаза, и на его лице впервые за день промелькнула эмоция. Оззи словно бы окатили ведром ледяной воды. Взгляд беса был подёрнут инеем. Холодный, острый, колючий. Слабая дрожь пробежала по спине Оззи от затылка до копчика, заставляя шерсть вдоль позвоночника встать дыбом. Во взгляде Физзаролли не было угрозы или обвинения, обиды, печали — просто холод. Доисторический лютый мороз, от которого пещерный человек защищался с помощью огня. Наконец, бес разорвал зрительный контакт. Слегка поджав губы, он самостоятельно вылез из машины. Физзаролли не отшатнулся. Не сказал ничего. Просто шагнул мимо, будто не заметил. На полсекунды всё зависло. Оззи чуть пошевелил пальцами — не в ожидании, скорее от того, что не знал, что делать дальше. Потом убрал руку. И пошёл за бесом, на шаг позади. Ни один из них так и не сказал ни слова. Внутри здание суда казалось ещё более давящим, чем снаружи. Потолок терялся в тени, колонны вздымались вверх, как стволы чёрных деревьев, а по их бокам тянулись потёки лавы — красные и оранжевые водопады. Пафос так и витал в атмосфере. Сам воздух был горяч, сух и тяжёл, как в кузнице. Любой звук — шаг, кашель, шелест ткани — расплывался гулким эхом. Весь зал, включая массивный каменный трон был спроектирован таким образом, чтобы лишний раз потешить эго Сатаны. И только. Физз шёл впереди. Он ни разу не оглянулся и не замедлился. Ни тени прежнего тревожного беса. Он шёл так, словно ему уже нечего было терять и этого дня он не боялся: лёд в движениях, ровная спина, каблуки на протезах чеканили шаг за шагом. Он скользил по мраморному полу, не замечая ни чужих взглядов, ни раскалённого света факелов. Оззи держал ту же осанку, что и всегда, но пальцы в кармане на мгновение сжались в кулак. Он ненавидел такие места — слишком много чужой власти в воздухе, слишком много правил, которые нельзя обмануть улыбкой. Но все три лица оставались безупречно спокойными. Они дошли до своей скамьи — монументальной каменной кафедры с потёртым краем. Она была выполнена из того же материала, что и остальной зал и вытесана из цельного камня. На фоне Физза в его похоронном наряде чёрный гранит напоминал надгробие. Чуть поодаль, напротив них стояла другая кафедра. Оппоненты уже были на месте в полном составе. Маммон с деланным удобством развалился на каменной скамье. Кажется, он притащил с собой пару подушек. Всё-таки опыта в судебных тяжбах у воплощения Жадности было навалом. На нём был чудаковатый чёрно-зелёный пиджак с костями. Такого Физз в его гардеробе не помнил. Зато он сразу узнал Онью. Её тёмные круглые глаза без стеснения скользнули по бесу и на секунду разрушили его маску безразличия. Онья всегда пугала его, ещё с самого детства. Слишком бледная, почти прозрачная кожа с перламутровыми пятнами чешуи на скулах и шее, волосы — белые и тяжёлые, как мокрые верёвки, между длинных тонких пальцев мерцали влажные перепонки. Порой она могла полностью замереть, слушая Маммона, и в такие моменты походила на относительно свежий труп, утопленницу. Вот уж в ком действительно была нотка чего-то инфернального. Даже движения у неё были резкими, дёрганными. Задержав взгляд на Физзе ещё с минуту, Онья подняла глаза на Асмодея. Её фиолетовые губы недовольно скривились, а жабры на шее раскрылись чуть больше обычного. Оззи тоже внимательно рассматривал тех, с кем им в ближайшие часы предстояла драка аргументами. До Маммона ему не было никакого дела, вряд ли его брат мог чем-то удивить. Другое дело — Онья. Вживую она напоминала Асмодею притаившуюся глубинную рыбу, которая вот-вот готова выпрыгнуть из норы и вонзить зубы в зазевавшийся планктон. Типичный представитель коренного народа с кольца Зависти. Грех вздохнул. Не об этом сейчас надо было думать. Адвоката рядом с ними не было. Оззи даже не думал его брать. Он был более чем уверен в себе, в их подготовке. Уверен в своих знаниях. И... Он был уверен, что сегодня адвокат ему не понадобится. Грех сел на скамью, обводя глазами зал. Главная звезда вечера ещё не явилась, иначе атмосфера в здании была бы совершенно иной. Все три лица задержались взглядами на пустом судейском кресле, возвышавшемся за троном Сатаны. Кресле, что принадлежало истинному королю Ада. ✦✦✦✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ Ночь перед судом выдалась безлунной. Или это дождевые тучи проглотили весь свет? В комнате было темно. Фигуру Асмодея освещал только тусклое мерцание телефона, который он держал в руках. Гудки тянулись слишком долго, и Оззи уже был уверен, что зря вообще… — Ну надо же, — ленивый, насмешливый голос оборвал мысль. — Дорогой Асмодей. Чем обязан? Он сглотнул, не думая о том, как формулировать мысли. Всё вывалилось разом, кусками — про суд, про Маммона, про спор, про… Физза. В какой-то момент он даже сам перестал понимать, связно ли звучит его речь. Пауза. Помехи в трубке напоминали скрежет. — Ты и сам знаешь, чего я хочу, — наконец произнёс Люцифер. Голос был мягким, но с таким подтоном, что в животе неприятно стянуло. — Нет. — Оззи возразил твёрдо и уверенно. Как бы грех не был привязан к Физзу, он не мог променять нечто столь ценное на его свободу. Просто не мог… На том конце провода послышался полный разочарования вздох. Однако голос Люцифера звучал всё также радостно с ноткой издёвки. — Всегда поражался твоей скорости. Сначала делаешь, потом думаешь. И жалеешь. Словно ребёнок. Готов поспорить, что и ваша с Маммоном делёжка — очередная драка на тему того, кто же из вас сильнее, могущественнее… — Не начинай, — Оззи прервал его на полуфразе и перехватил телефон другой рукой, чтобы скрыть дрожь пальцев. — Мы не торгуемся. Не Граалем. — А зря. Торг — одна из приятнейших вещей в нашей вечной жизни. Заметь, он ещё и грехом не является. А ты теряешь шанс красиво выйти из ситуации. — Мне не нужна «красота», мне нужен судья, — выдохнул Оззи. — В твоём лице. — А мне нужен Грааль. — Люцифер чуть повысил голос, но всё ещё говорил достаточно расслабленно. — Но раз мы упёрлись… Тогда не так уж тебе и дорог этот бес. Оззи почувствовал, как в груди что-то дернуло — не боль, скорее укол совести. Тонкие иглы сомнений впивались в мысли, но он сжал зубы, прогоняя их прочь. — Ты сравниваешь несовместимые вещи, — сказал он ровно, стараясь не показать внутренней борьбы. — Грааль — артефакт, который уже однажды переписал структуру Ада вместе со всем заклинанием. Отдать его тебе — значит предать остальных моих сиблингов. Это просто возму—… — Ты драматизируешь, — Люцифер перебил ровным, но холодным тоном. Пауза. Ещё одна долгая и длинная пауза. Люцифер словно игрался с ним. Он прекрасно знал, что сейчас имеет власть над Асмодеем и буквально упивался ею. — Но раз уж ты отказываешь… Давай иначе. Оззи замолчал, ожидая подвоха. — Есть у меня дочь, — продолжил тот так, будто речь шла о погоде. — Чарли. У неё есть… Проект. Отель. Думаю, ты в курсе. Нужна реклама, продвижение, немного блеска. Сделай это. И ненавязчиво. Она не должна знать, что это я попросил. — Это убьёт мою репутацию, — выдохнул Оззи, чувствуя, как усталость сгущается в голосе. — Моё внезапное появление на вашей битве лопатками в песочнице — тоже не лучшая реклама для меня, — не без иронии заметил Люцифер. — Ты же поможешь принцессе, укрепишь связи с Гордыней. В общем, сплошные плюсы. Пауза. Оззи молча провёл взглядом по мокрым стеклам. Дождь бился о них резкими каплями, словно подгоняя мысли. Лживые змеиные речи Люцифера не могли его переубедить. Разумеется, помощь Чарли с её так называемым «проектом» никоим образом не принесла бы славы Асмодею. Только проблемы. Наконец он выдохнул, придавая голосу твердость, которой давно не чувствовал: — Я согласен. Оззи не видел этого, но точно был уверен, что Люцифер улыбнулся. — Отлично! Я постараюсь выделить минутку на ваши игры, детишки, — наконец сказал Люцифер. И оборвал связь. Экран погас. Оззи остался в темноте. В груди разлилось облегчение — наконец решение принято. Но вместе с ним пришла тяжесть, нестерпимая тяжесть компромисса, который он вынужден был принять. Он тяжело встал и неспеша направился на кухню. Холодный воздух от открытого окна встретил его свежестью, но не развеял внутреннего напряжения. По пути он замедлил шаг у двери, за которой едва слышалось ровное дыхание Физза — спящего и беззащитного. Оззи коснулся ручки, но войти так и не решился. Бес мог истолковать это неправильно. И всё же… Почему-то его неудержимо тянуло внутрь. Тянуло помочь, успокоить, защитить, потому что больше было некому. ✦✦✦✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ Он перевёл взгляд на Физза. Тот всё также был холоден, собран и отстранён. Ровная, как штык, спина явно скрывала напряжение. Но ничего, суд закончится, они победят, и всё снова будет в порядке. А после… А об этом Асмодей подумает уже потом. Сатана занял своё место. Он сидел, откинувшись в кресле, словно всё заседание — его личный театр, а остальные пришли исключительно для массовки. Впрочем, для воплощения гнева это и правда было лишь игрой. — Дорогие мои, — протянул он с пафосом, перекатывая слова на языке, как вино, — мы собрались здесь, дабы вершить. — Он сделал широкий жест руками, обводя зал. — Справедливость. Оззи всеми силами пытался не закатить глаза. Двое других лиц в его гриве тоже сохраняли максимально нейтральное выражение, но по лёгким подёргиваниям уголков рта было понятно — их тоже тянет прокомментировать это гнилое шоу. И всё же, несмотря на внешнюю собранность, он нервничал и постоянно поглядывал на дверь. Не мог же Люцифер забы?.. Тяжёлые створки распахнулись. Гул в зале мгновенно стих. Все головы повернулись на внезапный звук. Физз на мгновение встретился взглядом с Оззи. Тот едва заметно кивнул. Сначала это было лишь размытое пятно в костюме красно-белых оттенков и светлые волосы на макушке. Потом стали прорисовываться другие детали: знакомый румянец на щеках, ярко-жёлтые большие глаза, хвост, вытянутые рога. Шляпы не было. Потому что это был не Люцифер. В зал вошла его дочь… — Э-э… Всем… привет? — Чарли замялась, будто и сама вдруг поняла, как неуместно это прозвучало. Она попыталась улыбнуться, отчего атмосфера в помещении окончательно стала неловкой. Некоторые демоны отвернулись, скрывая смешки. Что ж, статус принцессы был по-прежнему неоднозначен, но смеяться ей в лицо мало кто решался. Сатана откинулся на спинку, опираясь локтем о подлокотник своего гигантского каменного трона. — Какой… неожиданный визит, — протянул он. — Кажется, в этом зале не было королевской семьи… лет сто? Двести? И что же, ваше высочество, вдруг снизошли до дел своих подданных? — Ну… — Чарли чуть переместила вес с ноги на ногу. — Это особый случай. Всё-таки между грехами. И… ну… — она осеклась, понимая, что начинает бормотать что-то про «все мы должны быть как одна семья». Физз повернул голову к Оззи. На его лице была смесь недоумения и лёгкого ужаса. Видимо, от шока он забыл, что игнорирует Асмодея. — Это что, ваш план Б? — шепнул он, чуть встав на цыпочки. — Это план Люцифера, — процедил Оззи сквозь зубы, сжимая подлокотник так, что когти тихо царапнули камень. — И, как бы мне это не нравилось, даже она лучше, чем Сатана. — Спорно, — вставил Физз, снова переводя взгляд на Чарли. Несмотря на резковатое замечание, Асмодей всё же был рад, что бес не до конца превратился в безмолвную ледышку. Принцесса тем временем осторожно двинулась к месту, явно предназначенному для Люцифера. — Простите, я… вместо отца, он… занят, — сказала она, садясь, но тут же столкнулась с новой ехидной репликой от Сатаны: — Надеюсь, он занят чем-то крайне важным. — Ну… — Чарли неловко засмеялась. — Можно и так сказать. Маммон и Онья обменялись озадаченными взглядами. Бельфегор сонно приподняла голову. Кажется, даже её поразила внезапная гостья. Вельзевул чуть привстала со своего места, внимательно разглядывая названную племянницу, словно пыталась понять, не подделка ли перед ней. — Принцесса, не обижайся, — вставила Левиофан из угла, — но ты хоть знаешь, зачем ты здесь? — Конечно! — слишком бодро отозвалась она. — Я… Э-э… ну, должна следить, чтобы… всё прошло честно. И… С уважением! — Мда, — хмыкнул кто-то с трибун Гоэтии, и в зале пронеслась лёгкая волна смеха, замаскированного под кашель. Чарли, стараясь не терять лица, устроилась в кресле поудобнее. Пока все взгляды были устремлены на принцессу, дверь снова чуть приоткрылась — и в щель скользнул Энджел. Не обращая внимания на обилие знати, он двинулся меж рядов, пригибаясь и лавируя, как вор в толпе. Физз заметил его сразу, и они на секунду встретились глазами. Паук расплылся в улыбке и помахал ему с такой беззаботностью, как будто они старые знакомые, столкнувшиеся на вечеринке. Это вызвало у беса невольную улыбку. Впервые за день. Кажется, небольшой шанс у него всё же есть. ✦✦✦✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ Огромный зал давил высотой устремившихся в небо колонн. Несмотря на весь размах и грандиозность, помещение было заполнено до предела. Всё же не каждый день грехи решаются на открытое противостояние. Зрители ожидали шоу, гладиаторские бои. Демоны-гоэтии заняли отдельную трибуну, окружённые свитой и поддакивающей прислугой. Грехам было отведено особенное место рядом с судьёй. Каждый из них выглядел величественно и развязно. Хоть они и не принимали в судействе прямого участия, но могли без последствий влезать в процесс. Квин Би, Левиофан и Бельфегор смотрелись немного одиноко из-за отсутствия двоих своих сиблингов. Маммон и Асмодей сейчас были внизу, готовые вцепиться друг другу в глотки, хоть пока что и сохраняли внешнее спокойствие. Меж колоннами повисла тишина. Вязкая, как переваренный кисель. Чарли сидела в центре сразу за плечами Сатаны. Маленькая фигура на массивном троне казалась крайне уязвимой. В руках она судорожно теребила молоточек — новый, отполированный, но в её пальцах он выглядел игрушечным. Принцесса кашлянула: — Заседание… заседание объявляется открытым! Голос дрогнул, но прозвучал достаточно отчётливо. Оззи поднялся. Его силуэт вытянулся, а тело чуть увеличилось в размере. Все три лица приобрели серьёзное выражение. Он положил на камень аккуратную папку с документами — кожа, золочёные уголки, всё было идеально. — Наш рабочий контракт с Физзаролли, — начал Асмодей, обводя зал взглядом. — Был заключён честно. Как и наш контракт с Маммоном о его душе. Я выкупил её. Всё задокументировано. Можете ознакомиться. Онья чуть склонила голову вбок, и в её глазах мелькнуло что-то вроде холодной насмешки. Но она молчала, позволяя ему развить мысль. — Но! — Оззи сделал полшага вперёд, уперевшись в каменную трибуну. Ладонь с кольцами легла на гранит с коротким звяканьем. — Сам Физзаролли — не вещь. Не имущество. Это артист. Личность. Его творческий потенциал рос и развивался вместе с ним, и утверждать, что он не может выступать на сцене без чьего-то разрешения — всё равно что запретить певцу петь, потому что голос принадлежит другому. В зале зашептались. Несколько демонов даже кивнули. Асмодей выдохнул. Начали они вроде бы не плохо. По крайней мере Сатана выглядел заинтересовано, а вместе с ним и Чарли. Онья вышла вперёд и заговорила негромко, но так отчётливо, что каждое слово будто звенело в воздухе: — Всё это звучит красиво, Осмодеус. Но давайте посмотрим в документы. Она подняла один из нескольких файлов, которые заранее разложила по кафедре. — Бренд «Greed Ring Inc.» — собственность Маммона. А Физзаролли… — она обернулась, мельком кивнув в сторону Физза, сидящего тихо и неподвижно, — часть этой компании. Оззи нахмурился. — Часть компании? Он — живое существо, сотрудник. А значит может выйти из бизнеса. — С этим никто не спорит, — её голос оставался безупречно мягким. — Но «Fizzarolly» — это тоже бренд. Торговая марка. И принадлежит она… Маммону. Сатана, сидящий в глубине, лениво потянулся и хрустнул пальцами. Его сухой голос разнёсся эхом: — Занятно. Чарли открыла рот, будто хотела что-то сказать, но он тут же повернулся к ней: — Тихо, дорогая. Запоминай, это полезно: иногда правда звучит мерзко, но от этого не перестаёт быть правдой. Щёки Чарли порозовели, и она быстро повернулась в сторону Оньи. — Продолжайте. Онья перекинула прядь волос назад. Оззи заметил, как этим жестом она прятала дрожь в запястье, хотя остальные вроде бы не обратили внимания. — Сцена и шоу-бизнес — часть империи Маммона. А значит, Осмодеус, вы использовали чужие ресурсы, ещё и получив с этого прибыль. Онья вновь намеренно использовала архаичную форму его имени. Это было очевидно хотя бы по тому, как она сделала на нём ударение. Впрочем, поправлять её грех не стал. Гораздо больше его смутила остальная часть предложения. — Прибыль? — Оззи резко расправил плечи. — Я выкупил его душу за гораздо большую сумму, чем заработал за пару постановок шоу. — Контракт на душу, — Онья подняла лист и постучала им по столу, — предусматривает только одно: переход души после смерти демона. После смерти, Осмодеус. Каждое слово было холодным, отточенным, словно лезвие. В зале на секунду стало ещё тише. — Когда Маммон продавал Физзаролли, он сказал, что!-… Онья резко возразила: — Устные соглашения нельзя подтвердить. Давайте полагаться на документы. В них ясно сказано, что контракт вступит в силу после смерти этого беса. Оззи поднял подбородок, его три лица синхронно нахмурились: — Вы цепляетесь к буквам, Онья. Но дело в сути: Физзаролли был и остаётся свободным демоном, а значит, его талант — его собственность. Онья ответила мгновенно, даже не моргнув: — Талант не продаётся. Но имя — да. Маска, сцена, образ — всё это продукт. И продуктом распоряжается владелец бренда. — Вы хотите сказать, — голос Оззи загремел, как колокол, — что если певец берёт сценический псевдоним, то принадлежит не себе, а тому, кто купил имя? — Если этот псевдоним зарегистрирован как товарный знак, — мягко склонила голову Онья, — то да. Так работает рынок. — Это рынок рабов, — рыкнул Оззи, и по залу прошла дрожь. Его пламя взметнулась слегка вверх, концы слегка порозовели. Несколько свидетелей зашептались, кто-то тихо прыснул. Онья, напротив, только улыбнулась краешком губ. Она была довольна тем, что смогла вывести греха из равновесия. — Раб не заключает контрактов. А Физзаролли подписывал бумаги добровольно. И в этих бумагах ни слова о том, что его творчество может быть использовано вами без разрешения владельца. Оззи резко ударил ладонью по папке: — Контракты не могут отменять природу личности! Он не вещь и не знак на вывеске. — И всё же, — перебила Онья холодно, — именно через товарный знак его знают миллионы. Если вы уберёте его со сцены как «Физзаролли» и оставите лишь как безымянного беса, публика отвернётся. Значит, публика покупает не только талант, но и бренд. — Вот только его имя и есть товарный бренд! Оно изначально принадлежало Физзаролли. Асмодей в остервенении перевёл взгляд на Маммона. Тот выглядел увлечённым и довольным, словно смотрел какое-то ТВ-шоу. В его позе, взгляде и выражении лица не было и тени сомнения в собственной победе. И это смутило Асмодея. — Это нельзя подтвердить. Дело в том, что Физзаролли родился в цирке и его документы были неточны. Так, в свидетельстве о рождении есть ошибки: имя написано через «е» и с одной буквой «л». А это означает, что нынешнее имя он получил именно от Маммона! Онья выпалила последнюю фразу слишком уж громко и поспешно осеклась, приглаживая волосы. И всё же эффект она произвела. Даже Физз выглядел удивлённым. Оззи же взял в руки бумаги, пробежавшись по ним глазами. Поддельными те не выглядели. А, даже, если это и был фейк, то слишком искусный. Пауза затянулась. В зале повисло напряжение: слова Оньи звучали чересчур практично, но оспорить их было сложно. В порыве ответа она остервенело ткнула когтем в один из документов, отчего на гладкой поверхности осталась пара небольших заломов. Девушка поспешно убрала палец, ища взгляд Маммона через плечо. Но он смотрел только на брата, пока по лицу короля Жадности растекалась едкая усмешка. Оззи хотел возразить, но Сатана лениво откинулся на спинку кресла и вставил: — Адвокатесса у Маммона наконец-то научилась складывать слова в предложения. Смех пробежал по залу, но мгновенно стих, когда Оззи резко повернулся к Сатане: — Это не суд, а какой-то цирк! Не успел тот ответить, как в спор встрял Маммон. Он всё ещё сидел, но голос его сорвался с места, как хлёсткая плеть: — Главный клоун тут ты, раз пришёл, не подготовившись! Оззи сжал кулаки, и в зале словно стало теснее. — Какого чёрта ты вообще так взъелся из-за него? — прорычал он. — Хочешь прибыли или просто мечтаешь меня помучить? Улыбка скользнула по лицу Маммона, но какая-то вымученная. Зубы были стиснуты слишком крепко. — А какая, к ангелам, разница? — бросил он. — Моё имя, мои деньги, мой артист. Всё остальное — твои жалкие догадки. — Ты мог бы выбрать кого угодно, найти новую игрушку — резко ответил Оззи, три лица исказились в единой гримасе. — Но ты уцепился именно за него. Почему? — Потому что он стоит того, — Маммон хлестнул взглядом Физза, отчего тот весь сжался. Наконец, грех оторвался от скамьи и навалился на край кафедры. — И я не собираюсь отдавать то, во что вложил больше, чем ты способен себе представить. — Тогда нахуя ты его продал?! — взорвался Оззи. Кончики его гривы уже вовсю полыхали розовым. — Это мой бизнес, твою мать! — прогрохотал Маммон так, что аж стены содрогнулись. Чарли торопливо ударила молоточком. — Тише! Тише, пожалуйста! Я… я прошу порядка! Но её голос затерялся в шуме. Демоны переговаривались, двое грехов готовы были вцепиться друг другу в глотки, остальные их сиблинги с интересом наблюдали за шоу. Молоточек глухо стучал по камню, но зал жил своей жизнью. Во всей этой суматохе мало кто услышал скрип двери. Повернулось на этот звук ещё меньшее количество демонов. Но те, что заинтересовались внезапным гостем, замерли в изумлении. Звук шагов ново пришедшего был уверенным и ровным. И к нему примешивалось глухое постукивание трости. Впрочем, этого было мало, чтобы привлечь к себе внимание среди разрастающегося хаоса. Щелчок пальцев, и над головами собравшихся вспыхнул алый фейерверк. Разумеется, в форме яблока. Огоньки переливались и танцевали, на несколько мгновений окрасив оранжевые своды кроваво-красным цветом. По губам Люцифера пробежала лёгкая улыбка. В ней одновременно таилась учтивость и угроза.  — Надеюсь, я ничего важного не пропустил, — произнёс он, оглядывая зал, и вдруг замер, заметив дочь. Его идеальные черты на мгновение дрогнули. Кажется, ей присутствие нарушило планы правителя ада  — Оу… Чарли? Напряжение сменилось странным шевелением — кто-то из демонов отпрянул, кто-то, наоборот, вытянул шею. Чарли прижала ладони к груди. Она выглядела так, будто в ней разгорелся спор между радостью и замешательством. В глазах блеснула тёплая искра, но губы тут же дрогнули, и она опустила взгляд, будто не знала, как реагировать: броситься обнять или отвести глаза. — О, прекрасно, — простонал Сатана, зажимая переносицу. — Мой зал окончательно превратился в проходной двор. Может, ещё буфет откроем? Ответом ему стало молчание, слишком уж демоны были шокированы внезапным появлением главной персоны ада, до этого остававшейся в тени долгие годы. А вот Оззи готов был рассмеяться в голос. Облегчение заполнило его целиком, отчего он осел на каменную скамью. По губам скользнула кривая усмешка. Маммон же, наоборот, не выдержал — вскочил. Зелёный кулак со всей силы ударил по столу: — Да вы, блять, издеваетесь?! Люцифер будто не заметил его вспышки. Он спокойно прошёл внутрь, трость ровно отмеряла каждый шаг. За спиной правителя ада взметнулось шесть белоснежных крыльев, и он поднялся на один уровень с Сатаной. Тот лишь поджал губы и отвёл взгляд. Асмодей знал причину. Все они знали. Ангелам не место в аду. Люцифер же приблизился к дочери, наклонился — и они обменялись короткими, тихими фразами, слишком личными, чтобы кто-то успел расслышать. Чарли улыбнулась. Неуверенно. В её плечах появилась лёгкая дрожь, как у ребёнка, которому вдруг вернули давно утраченную игрушку. А затем Люцифер поднял голову, и в голосе прозвучала властность, от которой весь зал будто сжался: — Судьёй остаётся моя дочь, — торжественно объявил он. — Я же буду её помощником. Воплощение Гнева театрально закатило глаза. — Отлично. Теперь у нас два судьи и ни капли порядка. — Я сказал — помощником, — улыбнулся Люцифер. Зал снова загудел. Смех, шёпоты, отдельные возгласы. Кто-то хмыкнул «ну, теперь точно цирк», кто-то, наоборот, оживился, будто это представление стало ещё интереснее. — Продолжим, — холодно напомнила Онья, когда гул немного улёгся. Она поднялась, и весь её облик будто вытянулся в струну. Бледная кожа, перламутровые пятна на скулах и шее, тяжёлые белые волосы, — всё это вкупе с неподвижным взглядом круглых чёрных глаз заставляло многих опустить головы. Её тонкие пальцы, соединённые влажными перепонками, перебирали бумаги, словно касались не страниц, а живой плоти. Задержав взгляд на Физзе, она, как всегда, умело разрушила его маску безразличия. Мгновение — и дыхание в груди сбилось, словно он снова был подростком, боявшимся встретиться с ней глазами. — Мы остановились, — её голос звенел, как стекло, — на том, что публичный образ Физзаролли является зарегистрированным брендом, принадлежащим Маммону. — Вы подменяете понятия, — Оззи поднял взгляд на Люцифера, его три лица стиснули губы от напряжения. — Артист — не маска. Маска — не артист. Онья склонила голову, губы дрогнули в тени усмешки. — Но именно маску покупает зритель. И именно её эксплуатировали вы, Осмодеус, получая прибыль. Сатана хмыкнул, откинувшись на троне: — О да. Здесь определённо что-то личное. — Но ведь это правда! — сорвалась Чарли, не выдержав. Она сжала кулаки и уставилась на Онью. — Физзаролли — это не костюм и не логотип, это живой демон, и он имеет право решать, где выступать и на кого работать! Люцифер мягко коснулся её локтя, взгляд его был спокойным, почти сочувственным: — Дорогая, это красиво звучит, но не совсем верно. Суд опирается на документы, а не на чувства. Чарли опустила плечи, щёки запылали, и она куснула губу, но промолчала. — Благодарю, — Онья кивнула едва заметно, как будто именно ей Люцифер подсказал нужную линию. — Документы и правда не оставляют сомнений. Контракты с Greed Ring Inc. подтверждают право собственности. Исключающих пунктов в текущем договоре нет. Оззи выдохнул резко, как удар. — Нельзя продать живое существо вместе с костюмом и вывеской. Онья склонила голову, её жабры дрогнули, распахнувшись чуть шире. — Верно. Нельзя. Но можно зафиксировать, что вывод артиста на сцену без согласия владельца бренда нарушает права компании и тянет на компенсацию ущерба. Она постучала перепончатым пальцем по строчке в документе: — А ущерб, Осмодеус, в нашем случае измеряется не в монетах. Это репутация Greed Ring Inc. И этот суд не раз признавал репутацию имущественной и неимущественной ценностью. Зал загудел. И юристы, и обыватели ожесточённо шептались друг с другом. Пока было не ясно, на чьей стороне симпатии толпы. — Вы хотите сказать… — начал Оззи, но в его голосе впервые прорезалась неуверенность. — Я хочу сказать, — губы девушки изогнулись почти что в восторженной улыбке, — что ваши «эмоции» могут стоить вам гораздо дороже любого гонорара. Шёпот прокатился по рядам, кто-то даже охнул. Но в лице Оньи не было и тени смущения. Маммон за спиной девушки недовольно цокнул, явно показывая, что с последней фразой Онья всё же перегнула. А вот Люцифер, напротив, усмехнулся, обводя глазами зал: — Вот это, я понимаю, аргумент. Маммон, кажется, ты действительно разносишь их в щепки. — Да вы все тут охренели! — выкрикнул Оззи, но Сатана цокнул когтями по подлокотнику. — Тише, — процедил он. — Ещё немного, и мне придётся напомнить, кто здесь хозяин. Гул стих. Онья плавно собрала бумаги, словно ставя точку. И все вдруг поняли — спор окончен. Аргументы Асмодея рассыпались, как песок сквозь пальцы. Чарли нахмурилась, словно пыталась зацепиться хоть за что-то. Она прикусила губу и подняла взгляд на отца. Люцифер сидел рядом, чуть наклонившись, и его голос прозвучал мягко, но так, что слышала только она: — Посмотри на документы, Чарли. Всё оформлено идеально, ты не можешь вынести решение в пользу Асмодея. — Но… это же несправедливо, — её голос дрогнул. — Он не вещь. Он имеет право выбирать. — Как личность — да, — тихо продолжил Люцифер. — Но сейчас речь идёт не о нём, а о сценическом образе. «Физзаролли» — бренд, а бренд принадлежит Маммону. Принцесса сжала кулаки. В ней росли смятение, непонимание и ярость, которую она старательно давила. — Но ведь пострадает живая душа… — произнесла Чарли шёпотом, старательно пряча дрожь в голосе. Сатана хмыкнул. Эти нюни над ухом совершенно его не вдохновляли, поэтому он вмешался в разговор, вопреки всяким приличиям. — Суд — не место для жалости. Ты сейчас не дочь, не подруга и не спасительница угнетённых. Ты — судья. Эти слова ударили больнее, чем все шепотки в спину. Чарли замолчала. Физз опустил глаза в пол. Маска равнодушия треснула, дыхание стало тяжёлым, резким. Он понимал — всё решено. Энджел, наблюдавший за бесом с трибуны, стиснул пальцы. Паук метался глазами между принцессой и Физзаролли и не понимал, почему всё идёт не так. Ему было больно видеть, что Чарли, которую он уговорил прийти, оказалась бессильна. Оззи сжал губы, его центральное лицо заметно потемнело. Он выглядел так, будто хотел закричать, но слова застряли на языке. Его поражение было очевидным и тяжелым, и никакие доводы он больше выдвинуть не мог. От этого становилось только хуже. Асмодей ненавидел столкновения с собственным бессилием. В порыве собственных эмоций он совершенно забыл о Физзаролли и даже не смотрел в его сторону. Зато принцесса ловила каждое движение беса. — Ты сделала всё, что могла, — Люцифер наклонился к Чарли чуть ближе, его улыбка была слишком ровной и явно была нужна, чтобы успокоить дочь. — Но судья не может строить решение на симпатии. Только на фактах. А все факты на стороне Маммона. Она кивнула, будто нехотя соглашаясь, и поднялась с места. Зал по-прежнему гудел, не обращая внимания на принцессу, но Сатана взмахнул когтистой рукой, и тишина мгновенно заполнила помещение. Решение было очевидно, и всё же демоны ловили каждое слово. — Принимая во внимание все доводы, включая контракты с Greed Ring Inc., отсутствие исключающих пунктов в текущем договоре и факт принадлежности публичного образа Физзаролли Маммону… — Чарли скривилась, словно не верила, что должна была это произнести, — …я, исполняющая обязанности верховного судьи демонического мира и всех семи колец ада, выношу приговор: право на сценическую деятельность Физзаролли принадлежит и всегда принадлежало Маммону. Дальше Физз не слушал. Ему не было дела до компенсаций или прочей ерунды. Звон в ушах сменился тишиной. Вакуумом. Даже сердце Физза, казалось застыло и перестало биться. Он не вздрогнул. Не крикнул. Он выдохнул — тяжело, глухо, как после удара в живот. Плечи осели. Кулаки на коленях сжались. Пальцы легли неровно, будто не слушались. Он не был удивлён. И всё же оказался разбит. В голове роились обрывки: “это был суд”, “я знал”, “это могло случиться”, но всё равно… Неужели конец? «Неужели я и правда... больше никогда не смогу выступать и прикасаться к сцене?» Рядом Оззи не сказал ни слова. Только прикусил губу. Тонко, до крови. Он смотрел прямо вперёд, но глаза у него дёрнулись — словно он чувствовал: Маммон ещё не закончил. И он был прав. — Отлично! — воплощение Жадности соизволило подняться со скамьи. Его голос звенел, будто колокол: ликующий, опасный. — Раз уж всё решено… Я хочу заявить другие права. Сатана даже не повернул головы, только приподнял бровь. Оззи резко дёрнулся — обернулся через плечо. Физз... замер. Словно вцепился в кресло изнутри. Что ещё?.. Маммон, неторопливо улыбаясь, подошёл ближе. Онья отступила назад, словно по команде и тем самым освободила место у кафедры. Король Жадности поправил галстук и прокашлялся. Мельком посмотрел прямо на Физза. В глазах — знакомый, хищный прищур. Как будто снова держал его на поводке. Но ведь не мог… Что ещё он попросит? Увеличить компенсацию за те шоу? Часть прибыли? Что?! — Мы ведь не хотим устраивать новое слушание, верно? — его голос стал гладким, шёлковым. — На самом деле я не собираюсь запрещать ему выступать. Наоборот. Я хочу, чтобы он снова стал частью Greed Ring Incorporated. — Вы не можете, — мгновенно отрезал Оззи. — Его душа принадлежит мне. Асмодей резко обернулся в сторону брата — голос дрожал, как струна, натянутая до предела. Он среагировал автоматически. Даже не успев подумать. Словно даже мысль о потере Физзаролли была неправильной. Маммон посмотрел на него в ответ. Медленно. С ледяной усмешкой. — Верно. Твоя. Только душа. — Он выделил слово, как бы пробуя его на вкус. — Но он же не в сексуальном рабстве, правда? Я не претендую на его душу. Я просто хочу… использовать другие бумаги. Он вынул из портфеля аккуратную тиснёную папку. Положил на поверхность. Щёлк. Раскрыл. Все взгляды устремились туда. — Та-да! Свидетельство об усыновлении. Мир будто перевернулся. Физзаролли вскинулся. Его спина выпрямилась сама, как по щелчку. Глаза распахнулись до боли. Он не может… Не может… Это было… просто документ. Бумажка. Для налогов. Пять лет назад. Он помнил тот день. Помнил, как Маммон, между съёмкой рекламы и репетицией шоу, сунул ему ручку, не глядя: «Подмахни. Тебе же всё равно. Это просто оптимизация. Семейный бизнес, детка. Столько налогов сэкономим!» И Физз молча согласился. Думал — а что с того? Всё равно я ему принадлежу. Так хотя бы формально сэкономит. Но теперь этот формализм стал ловушкой. — Ты… — прошептал Физз. — Ты серьёзно?.. Ты правда хочешь этим… назвать меня сыном?.. Он чувствовал, как сердце сжимается в груди. Как злость и отвращение путаются внутри, вспениваются. Как забытый ошейник вновь смыкается на горле — колючим ожерельем. Оззи нахмурился. — И что это… вообще даёт? Маммон взглянул на него с тем самым лицом, с которым всегда подписывал самые выгодные сделки. Спокойным. Уверенным. Абсолютно омерзительным. — А ты знаешь, сколько ему лет? По документам? Оззи посмотрел на Физза. Потом на Маммона. Потом снова на Физза. В его душу закрались сомнения, и всё же он быстро от них отмахнулся. — Ну… двадцать? Или… — Он на секунду задумался, вспоминая цифру, которую ему называла Мэри — …вроде бы девятнадцать? Маммон хмыкнул. С торжеством и удовольствием. Когти хищно пробежались по столешнице. — Мы немного поиграли с данными. Для фанатов и шоу. Это всё — неофициальное. В фан-вики, на афишах… Завысили циферки. На два года. Он развернул папку, из глубин которой показались аккуратно сложенные листы. Идеально белые, каждый в отдельном файлике. Вот уж на что Маммон никогда не скупился. Физз при виде них почувствовал себя на грани панической атаки, сердечного приступа и вообще всех возможных состояний. Он предпочёл бы умереть на месте. Прыгнуть с кафедры вниз в потоки лавы и исчезнуть в них. Худший его кошмар становился явью, и всё же он ничего не делал. Даже пальцем пошевелить не мог. И уж тем более не решался взглянуть на Асмодея. Маммон тем временем продолжил: — Но в официальных документах, в контрактах, в реестре демонических граждан — ему семнадцать. В соответствии со свидетельством о рождении. Гул в зале поднялся с новой силой. Кто-то шептал, кто-то ахал. Один демон судейской канцелярии чуть не выронил планшет. Люцифер присвистнул, Чарли сидела с нечитаемым выражением лица. Сатана сбросил напускное безразличие. Он чуть приподнялся с места, позабыв, что в этом деле не является главным судьёй. — …Вы утверждаете, что он ещё не достиг совершеннолетия? — голос Чарли прозвучал неуверенно, словно сама формулировка казалась ей нелепой. Маммон изящно поклонился, как будто находился не в суде, а на собственной сцене. — Согласно нашему праву, гражданское совершеннолетие наступает в восемнадцать лет, — его улыбка сверкнула так, что отразилась в десятках настороженных взглядов. — А значит… — он щёлкнул пальцами, лёгким, театральным жестом, — …пока что он всё ещё мой несовершеннолетний приёмный сын. И я имею законное право распоряжаться его жизнью в его же интересах. Физз отступил назад. Его тело дрожало так, что пальцы не слушались, а челюсть сводило до боли. Он хотел заорать, швырнуть в кого-нибудь стул, вырвать собственное сердце и бросить его им под ноги — лишь бы его больше не трогали, не делили, не препарировали живьём. Но он стоял. И молчал. Потому что Маммон был прав. Это не была ловушка. Это был контракт. Холодная, безжалостная бумага с его собственной подписью внизу. — Это безумие, — прорычал Асмодей, вскакивая. — Ты хочешь сказать, что продал собственного несовершеннолетнего ребёнка?! Маммон усмехнулся. И эта усмешка была на удивление расслабленной, почти весёлой. — Это ад, — отозвался он легко. — И я продал только его душу. Он повернул голову, посмотрел на Физза — взглядом, в котором на миг мелькнула почти нежность, и от этого стало только хуже. — Но, чисто юридически, Физзаролли всё ещё мой. От этой фразы внутренности в животе беса скрутились в тугой узел. Он резко ощутил прилив тошноты и еле сдержал рвотный позыв. Этот взгляд… Маммон смотрел на него даже более хищно, чем в тот день, когда нанял его. Ужасный взгляд был пронизан таким количеством жадности, что та могла бы сойти за заботу. Сатана приподнял брови и протяжно выдохнул, словно пытался унять раздражение. Его когти барабанили по подлокотнику. — Ты серьёзно?.. Маммон, ты что, окончательно ебнулся? — он говорил, глядя не в бумаги, а прямо в глаза брату. В его чертах не осталось ни капли привычного равнодушия. — Ты продал собственного «сына» третьей стороне, а теперь пришёл в суд с бумажкой и прикидываешься заботливым папашей? Улыбка Маммона погасла. Он замер, словно камень, и на секунду показалось, что в зале можно было услышать, как скрипят его зубы. Потом медленно повернул голову к Онье. Та уже готова была кинуться на подмогу, но Маммон жестом остановил девушку. Сделав глубокий вдох, он повернулся к Сатане и пожал плечами, стараясь придать голосу максимальную степень лёгкости. — Оззи бы не отдал, — проговорил он лениво. — А я, сам понимаешь, сейчас не в форме для драк. По залу прошёл глухой, сдержанный смешок, кто-то даже прыснул вслух. — А вообще, — добавил Маммон, выпрямляясь, — я хотел бы заявить об опеке публично. Чтобы ни у кого не возникло соблазна полезть в суд снова. Люцифер, всё это время сидевший неподвижно, наконец закрыл глаза ладонью и устало выдохнул. — Никто и так не стал бы, Маммон, — произнёс он тихо и с отпечатком вселенской усталости в голосе. Теперь было ясно, отчего именно Маммон так испугался присутствия Люцифера. Для него тема детско-родительских отношений была весьма болезненной, а значит и спускать с рук такое огромное нарушение всех этических и не только законов, он бы не стал. Правитель ада ещё недолго помолчал. Затем открыл глаза, глянул в потолок, словно именно там искал остатки терпения, и чуть усмехнулся безрадостно: — Я понимаю, ты Жадность. Тебе всегда мало. Но даже для тебя это… перебор. Пауза растянулась, и в ней будто нарастало давление воздуха. — Ладно, — продолжил Люцифер холодно. — Хочешь называть себя отцом — на здоровье. Но как родитель ты, к несчастью, имеешь и обязанности. Кажется, он позабыл, что процесс вела Чарли. Белоснежные крылья вновь взметнулись в воздух. Пара перьев упали вниз. Прямо в потоки лавы. Люцифер сделал пару движений и замер в нескольких метрах от Маммона, оказавшись с ним на одном расстоянии. — Итак, — произнёс Люцифер устрашающе, — за нарушение базовых обязанностей опекуна, за передачу несовершеннолетнего третьему лицу без уведомления Совета, и за то, что ты выставил его в центре юридического цирка — штраф. И, кроме того… Его глаза вспыхнули алым, и ангельский образ мгновенно улетучился. — Я лично прослежу за тем, чтобы экономика Жадности изрядно пострадала. Что насчёт десятипроцентного повышения налога на экспорт из Кольца Жадности на 10 лет? Он перевёл взгляд на Сатану, как будто бы интересуясь, могут ли они такое провернуть. Тот на несколько мгновений задумался, приставив когтистый палец к подбородку, а затем кивнул. — Это соразмерно. Маммон проглотил ругательства, в буквальном смысле прикусив язык. Было заметно, что это стоило ему усилий. Но грех Жадности и так много потерял и понимал, что споры ему сейчас не помогут. Главное, что своё он получит. А потом и о мести можно будет задуматься. Зал тихо загудел, одни хлопали, другие неодобрительно качали головами. А Физз не могу пошевелиться и лишь чувствовал, как внутри всё рушится: он снова стал разменной монетой. И на этот раз в гораздо более опасных политических играх. Несмотря на молчание Маммона, Люцифер не мог закончить дело на этом. Он всё также парил над огненной бездной, глядя на одного из наместников ада с омерзением. — Раз уж мы все в сборе. Я бы хотел поднять ещё один вопрос. — Люцифер скрестил руки. — Ты усыновил беса. Он выдержал паузу, позволив этим словам провалиться в тишину зала. — Повторюсь. Беса. Своего же артиста! Он бросил косой взгляд на Сатану. Тот не язвил, лишь щурился, изучая Маммона с видом хищника, уставшего от игр. — Вас беспокоит только то, что он бес?! — Оззи внезапно резко подался вперёд, голос его сорвался, прорезав воздух словно пощёчина. — Не сейчас, Асмодей. Люцифер отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Лишь одарил ледяным равнодушным взглядом. Оззи замер, сжав губы так сильно, что их края побелели. Люцифер же вновь повернулся к Маммону. Взгляд его был колючим и сухим. — Мы — грехи. И у нас есть свои обязанности. Одна из них — поддержание порядка в аду. А о каком порядке может идти речь, когда вы принимаете такие решения втайне ото всех?! Мы должны хотя бы знать, кто может стать потенциальным наследником. Или активом. Или рычагом. Поняв, что переходит черту, Люцифер чуть увеличил расстояние между ними и спрятал руки за спиной, возвращая себе самообладание. Его глаза приобрели обычный цвет, рога и нимб спрятались среди светлых кудрей. Только ангельские крылья развивались за спиной, всё также вызывая у демонов инстинктивный ужас. — К слову, это попахивает махинациями, Маммон. Финансовыми, юридическими… И даже политическими. — Это он произнёс уже с лёгкой иронией в голосе. Словно переводил всё в шутку. Маммон раздражённо цокнул, всплеснув всеми четырьмя руками. — Политическими? — его голос сорвался на смешок. — Мы обсуждаем клоуна! Но Люцифер покачал головой. Он описал в воздухе круг, облетев Маммону и Онью, словно рассматривая их. — А ещё я вот чего не понимаю. Зачем тебе сдался этот “сын” сейчас? Зачем весь этот спектакль? Он замолчал, прищурившись. — Я пока не вижу твоих мотивов, но, Маммон, клянусь, — добавил он наконец, холодно и устало, — если ты ещё хоть раз вытворишь нечто такое за нашими спинами, последствия будут гораздо серьёзнее. Маммон едва заметно дёрнул плечом, но не ответил. Он всё также предпочитал изображать отстранённость, чтобы не провоцировать весь судейский состав на новые угрозы и санкции. На некоторое время в зале повисла тяжёлая тишина. Одна из тех, когда всё уже вроде бы и закончено, но никто не решается сказать об этом вслух. Оззи смотрел в пол в тупом бессилии, не желая признавать собственного поражения по всем фронтам. Физз сидел на стуле опустошённый. Онья прикрыла глаза опёрлась на кафедру, желая спрятать дрожь в пальцах. Сатана устало потирал переносицу. Люцифер устал висеть в воздухе и вернулся к трону. Маммон, ещё недавно сиявший от восторга, теперь был похож на помятый фантик от конфеты. Чарли поймала печальный взгляд Энджела в толпе и покачала головой, как бы говоря, что бессильна. Она поднялась с места и прокашлялась в кулак. В этот раз её голос звучал уверенно. — Физзаролли. Вам есть что сказать по поводу приговора? В одно мгновение все головы повернулись в сторону арлекина. То, что принцесса обратилась к нему лично, не могло не заинтересовать жадных до сплетен дворян. Физз медленно поднял взгляд. Его пустые глаза встретились с обеспокоенным взором Чарли. Бесу была непонятна её странная забота. И всё же сделать принцесса мало что могла. Тишина растянулась, как струна, готовая лопнуть. Он открыл рот — и снова закрыл. Пальцы вцепились в колени, до боли. Горло сжалось, слова не шли. Он моргнул — и выдавил едва слышно, очень хрипло: — А смысл?.. Сатана медленно откинулся назад в кресле. С того момента, как Маммон взмахнул свидетельством об усыновлении, он впервые действительно обратил внимание на беса, изучая его. — Ответ засчитан, — произнёс он заместо Чарли. Люцифер не возражал. ✦✦✦✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ ✦ Зал суда загудел ещё сильнее, когда Физзаролли поднялся. Слишком резко. Стул с визгом отлетел назад, едва не упав. Все взгляды — на него. Он не посмотрел ни на кого. Ни на Асмодея. Ни на Сатану. Тем более — на Маммона. Просто встал и пошёл. Как-то неровно, словно тело отказывалось слушаться, а шаги отдавались гулом в пустоте. Он почти дошёл до выхода, когда кто-то — быстро, бесшумно — оказался рядом. Тёплое дыхание, резкий запах озона и дорогого лака. Пальцы Маммона легли ему на плечо. Сжали. Слишком сильно. Слишком знакомо. — Без фокусов, — прошептал он, почти ласково, но с тем самым металлом в голосе, от которого когда-то стыло внутри. — Не вынуждай меня устраивать шоу прямо здесь. Пальцы вцепились до боли. Физз дёрнулся, но не вырвался. Не мог. Он выдохнул коротко, стиснув зубы, и шагнул вперёд. Гул стих, когда дверь закрылась. Маммон смотрел ему вслед — довольно, но настороженно. Асмодей остался сидеть. В мёртвой тишине. На лице не горе — пустота, злость, что-то, чему он сам не хотел давать имени. Только когда дверь окончательно захлопнулась, он медленно выдохнул. Как будто из него вынули последние остатки тепла. Охрана проводила Физза до самых ворот. Слуги уже подготовили прежнюю комнату — ту самую, с широким окном без ручек на внутренней стороне. Когда-то на полках лежали сценарии, жонглёрские булавы, записки. Теперь — только кровать. Идеально заправленная. Без запаха, без следов. Физзаролли вошёл в особняк молча. Прошёл мимо охраны, мимо камер, мимо голограмм с собственным лицом полугодичной давности. Не остановился. Он знал: если хоть на секунду замедлится, не сможет больше делать вид, что всё нормально. Комната встретила его тишиной и идеальным порядком. Всё вычищено, уложено, продумано. Даже книги на полке — по цвету, как Маммон когда-то просил. Но теперь всё это вызывало тошноту. Он прошёлся по комнате, ни к чему не притрагиваясь. Просто смотрел. Словно пытался разглядеть, осталась ли где-то ещё его собственная тень. Здесь он провёл долгие годы, но так и не мог назвать это место домом. Всё вокруг так и кричало, что Физз не более чем гость, который задержался тут дольше положенного. Он подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. Долго. Потом выдвинул ящик комода. Кроме маркеров там лежал его старый набор макияжа, который он носил, когда был частью бренда. Обмакнул пальцы в зелёные тени. Тот самый оттенок, что Маммон когда-то настоял использовать в его сценическом гриме. Нанёс его почти машинально. Только чтобы примерить на себя старое «я». Выглядело ужасно. Захотелось стереть эту гадость вместе с собственным лицом. Только внутри стыла вязкая, чернильная масса — гнев, отчаяние или то, что приходит после них. Физз медленно сполз по стене. Не от боли — от тяжести. Как будто воздух стал плотнее, стены — ближе, а комната — клеткой, которая дождалась возвращения добычи. Он просидел на полу минут пять. Может, десять. Просто дышал. Просто смотрел в точку на ковре. А потом поднялся. Не ломко, не истерично. Резко. Как будто внутри сработал переключатель. Первый удар пришёлся по шкафу — боковая стенка треснула, посыпались стеклянные баночки, кисточки, бутылки. Второй — по зеркалу. Он схватил тяжёлый подсвечник и врезал со всей силы. Треск. Осколки. Хруст. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК, БЛЯДЬ, ДЕЛАТЬ!!! — рявкнул он. — НЕ МОЖЕШЬ! НЕ СНОВА! НЕ ПОСЛЕ ВСЕГО!!! Маммона здесь не было. Голос сорвался. Он слишком много кричал и плакал за последние несколько дней. И всё же бесу было плевать. Зачем беречь голосовые связки теперь? Сцены ему всё равно не видать. Это был акт бессилия и саморазрушения. Он кричал и кричал, словно бы это могло помочь выплеснуть всю боль и обиду, скопившуюся внутри. — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! ПОНЯЛ?! Я НЕ ТВОЙ!!! Я НЕ!!! ТВОЙ!!! Он громил всё. Топтал зеркало. Рвал подушки. Срывал шторы. Запнулся о них — и рухнул на пол. Упал, как мешок, сдавшись — но не от боли. От ярости. Он больше не мог сдерживаться. Слепая злость была лучше слёз. Так он хотя бы не выглядел слабым. Он вспоминал, как Маммон сжёг его возраст, как бумажку. Как он выложил тот договор, который Физз подписал «по приколу» — чтобы уменьшить налоги. Чтобы угодить Маммону. Он даже не думал, что тот  оставил это. «Я стал налоговой выгодой. Я — херова строчка в бухгалтерии.» Физз хотел выть. Но вместо этого — засмеялся. Хрипло. — Оззи… Оззи теперь… — …он меня ненавидит. Он… он никогда не спрашивал, сколько мне лет. Я… Я сам не сказал. Думал, это неважно. Думал, что с душой — всё и так. Думал, он меня… …ну хотя бы… Фраза сорвалась. Воздух дрожал. Он закрыл лицо руками. И именно в этот момент дверь скрипнула. Маммон вошёл спокойно. Он замолк. Дверь скрипнула и открылась Маммон вошёл спокойно. Без лишнего пафоса, без охраны. Просто он. Чуть ослабленный галстук, в руке — стакан с чем-то янтарным. Пахло табаком и вином. Маммон подошёл ближе. Постоял рядом. Смотрел сверху. Если бы бес поднял глаза в тот момент, то увидел бы в чертах греха задумчивость и некоторое сожаление. Только вот оно отнюдь не было адресовано Физзаролли. Наоборот, увидев заплаканного мальчишку и хаос, который тот учинил всего за полчаса, демон впервые засомневался в правильности своего решения. «Что если… Что если я ошибся, и он не тот, кто мне нужен?» Маммон молча оглядывал чужой затылок, пока в его голове роились десятки различных мыслей. Победа в суде быстро была омрачена штрафами и увеличением налогов. Спасибо, Люциферу за подарочек. Теперь ещё и Физз устроил невесть что и не шёл на контакт. Грех потёр виски. Он всегда терпеть не мог детей. Подростков тем более. А этот экземпляр, видимо, решил успеть побунтовать, пока детство не кончилось. Можно подумать, у Маммона были на это лишние нервы. — Знаешь… — начал он тихо, — ты мог бы просто сказать спасибо. За то, что я тебя вытащил. Физз поднял заплаканные глаза. — Ты меня, блядь, продал. А теперь — вернул. Как игрушку. — Я тебя не продал, — устало вздохнул Маммон. — Я тебя вложил. И сейчас выкупил. Потому что ты стоишь... больше, чем думал. На этой фразе он осёкся, вновь сканируя беса пристальным взглядом. А правда ли он стоит того? — Я не валюта. — Физз вздохнул со стоном, как раненный зверь. — Я не контракт. Не бренд. И уж тем более не твой ребёнок! — Ты так рьяно кричишь, что ты не вещь, но ты был на цепи у Похоти, — хмыкнул Маммон. — Может у них там и красиво, но всё одно — клетка. — А это не клетка? — тихо спросил Физз. Маммон замолчал. На секунду — будто не знал, что сказать. Или не хотел говорить правду. — Это… дом, — выдал он наконец. — Ты здесь вырос. Это твоё. Физз посмотрел на него. И вдруг сказал: — Моё? Значит, я могу уйти? Маммон усмехнулся. Сухо. Без веселья. — Может быть, когда вырастешь. Физз опустил голову. Не спорил. Не закричал. Просто тихо сказал: — Пожалуйста. Уходи. И в этих двух словах не было вызова. Только выдох. Пустой, ровный, без силы. Маммон остался стоять. Всего на несколько секунд. Что-то в нём шевельнулось — не жалость, нет. Скорее досада. То самое неприятное чувство, когда, достигнув цели, ты понимаешь, что не так уж эта победа ценна. Неужели вот это — заплаканное, сломанное, потерянное существо — действительно тот артист, что сможет перезапустить Жадность и принести ему кучу денег? Маммон чуть прищурился, не с гневом — с чем-то похожим на подозрение. Он видел это состояние раньше. Слишком хорошо знал, чем оно кончается. Слова Физза, его осанка, тишина — всё это пахло бедой. Воздух между ними будто стал плотнее. Он не подошёл ближе. Наоборот — сделал полшага назад, словно отступая. — Попробуешь снова — тебя откачают, — сказал он негромко. — Я об этом позабочусь. Но внутри что-то неприятно дёрнулось — не страх, а досада. Третьей попытки он не хотел. Не из жалости к Физзу — из брезгливости к себе. Ещё один срыв, ещё одно «не удержал» — и он окончательно треснет... Он отвёл взгляд, провёл ладонью по лицу, будто стирая минутную слабость. — Приведи себя в порядок. Завтра поговорим. В этой фразе чувствовалось всё — и приказ, и забота, и усталость, которую он сам от себя прятал. Он бросил её как бы невзначай и ушёл. Дверь закрылась мягко, бесшумно. Только тихий щелчок защёлки прорезал тишину. Физз остался один. Долго сидел на полу, уткнувшись лбом в край кровати. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Он не плакал. Не думал. Просто был. Плечи вздрагивали — то ли от усталости, то ли от того, что наконец отпустило. Так и заснул — на полу, с лицом, уткнувшимся в кровать. Без снов. Без мыслей.