Твоё персональное чудовище

Да, ты знаешь, мне несладко, Сделан лишь из недостатков Я нуждаюсь в пересадке любви Да, ты знаешь: мне несладко, Моя жизнь с горьким осадком Только сахара не надо, я уже привык ⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡ Фойе сияло мягким, сладким светом — словно весь зал дышал кремовыми облаками и тёплой сахарной пудрой. Высокие арки изгибались над головами гостей, переливаясь пастельными фиолетовыми и розовыми бликами. Воздух был тягучим, воздушным; в нём чувствовалась сладость взбитых десертов и холодного шампанского, аромат которого едва уловимо ударял в нос. В центре зала, среди шелеста дорогих тканей, журчал фонтан — тонкой, почти музыкальной струёй. Над его гладкой чашей висела лёгкая дымка. Всё выглядело слишком роскошным, слишком сияющим… будто подчеркивало: сюда приглашена только элита. Внутри Физза всё кричало от ужаса, но внешне он идеально справлялся с отведённой ему ролью. Стоило им войти, и десятки глаз вмиг устремились на воплощение Жадности и его уменьшенную копию. Бес уже успел отвыкнуть от этих изучающих взглядов. Они словно выворачивали его наизнанку, пожирали по кусочкам. Столько спеси, скрытой за масками любезности. Первой реакцией тела был ступор, затем желание сбежать. Такое, что даже кончики пальцев начало зудеть. А ведь у него вместо рук были чёртовы протезы. Но Физз сдержался. Точнее, ему не оставили выбора. Маммон мягко подтолкнул ладонью в спину, и бес, наконец, прошёл внутрь. По лицу растеклась улыбка. Мягкая, почти шелковистая. У него ушли часы на то, чтобы довести её до идеала. Ни одной вспышки настоящей хаотичности. Ни одной резкой эмоции. Рука, украшенная золотыми браслетами, поднялась вежливо, точно выверенной дугой, приветствуя репортёров и склонившихся в поклоне дворецких. Несмотря на то, что они находились на кольце Лени, вся обслуга на званом вечере состояла из бесов. Таких же, как он сам. И всё же с недавних пор Физз прилично поднялся в адской иерархии. Сегодня он пришёл на один из самых роскошных приёмов в аду не в качестве фокусника, официанта или какого-то ещё развлечения. Он был гостем. Но кое-что всё-таки оставалось неизменным. Чужой. Именно так он себя здесь чувствовал. Несмотря на статус принца, несмотря на покровительство Маммона, он был лишним для остальных демонов. Искусственно введённым в их круг. В голову приходила аналогия с дешёвой проституткой, которую зачем-то отмыли, приодели и превратили в дорогую эскортницу. Физз был декорацией. Куклой. Теперь настала очередь Маммона одевать его в ленточки и бантики. Мятный костюм мягко переливался в свете люстры, все рюши, складки и золотые цепочки — продуманы до последней детали. Колпак с тремя хвостами покачивался и звенел подвесками ровно так, как репетировали. Ни одного случайного движения. По привычке хотелось обвить ноги хвостом, ссутулиться, приняв защитную позу. Но он всячески давил это в себе, сосредоточившись на дыхании. Хвост дёрнулся и опустился обратно на пол, осанка осталась идеальной, будто его спину и плечи придерживали несколько шёлковых нитей. Всё-таки в чём-то те демоны были правы. Он марионетка. Периодически. Это всё ради его шоу, ради свободы, собственных проектов. Один вечер можно потерпеть. И он терпел, и выглядел уверенно, хотя внутри — дрожь. Липкая, противная, словно холодок, облепивший позвоночник. Пока Физз здоровался с представителями аристократии, перебрасывался парой формальных фраз с демонами Гоэтии и склонялся в идеальном поклоне перед высокими гостями Зависти, он то и дело скользил взглядом по фойе. Незаметно, будто случайно. Словно искал подходящего собеседника, словно интересовался обстановкой, словно вёл себя так, как должен вести себя принц Жадности на подобном приёме. Но он искал только одного. Не должен был искать. Не должен был хотеть. Не должен был надеяться. И всё же… что-то внутри жаждало этой встречи. А сердце — предатель — сжималось каждый раз, когда в толпе мелькал силуэт, хоть немного похожий на тот, что ещё недавно зажигал в нём огонь. Пока Физз раздавал отточенные, безупречные до последнего миллиметра улыбки, внутри всё дрожало. Он не пропускал наружу ни искры, но внутри него происходила настоящая буря. Столько эмоций, столько вопросов. Страх. Если он появится — я снова развалюсь? Гнев. Почему он вообще имеет власть появляться и рушить меня? Стыд. Не имею права так реагировать. Не должен. Уже не должен. Тяга. Эту он ненавидел сильнее всего. Она жила глубоко, цеплялась за память, за запах, за голос, за прикосновения, что давно должны были исчезнуть. И всё равно он ловил себя на том, что ищет. Рядом Маммон никак не давал сосредоточиться на собственных мыслях. Всё началось с лёгкого бурчания под нос, но грозило перерасти в ядовито-зелёную вспышку. Маска легкомысленности, которую грех вечно надевал, когда находился в обществе других своих братьев, уже слетела. И из-под неё показался вспыльчивый, гордый демон, который не умел справляться с чужим успехом. — На первое место его, значит, поставили, ага, — проворчал он, будто разговаривал сам с собой, но достаточно громко, чтобы Физз слышал. Трость ритмично отбивала глухой стук по мрамору. — Пхах. Да ему просто повезло, удачно воспользовался моментом. Изумруд в навершии трости сверкнул, когда Маммон нервно провернул его в ладони. — Сдвинуть МЕНЯ с первой строчки… — хмыкнул он, почти фыркнул. — Вот скажи, это нормально вообще? Это уважение? Это адекватное отношение к легенде? Я, значит, пашу, расширяю бизнес, устраиваю шоу, а они… — он нарочито повёл плечом, будто отмахивался от чего-то назойливого. — Ещё и здороваются так приторно, но я ведь слышу все эти шепотки. Физз улыбнулся кому-то из гостей — мягко, идеально — и вяло, почти рассеянно кивнул, не вслушиваясь. Это взбесило Маммона окончательно. — Ты меня вообще слушаешь? — прорычал он почти неслышно, не снимая светской улыбки, но уголок рта опасно дёрнулся. — Или витаешь опять в своих облаках? Физз выдохнул. Осторожно взвесил ответ. Вежливо покачал колпаком, но глаза… Глаза вновь метнулись в сторону входа. И эта мелочь — этот один-единственный взгляд — прожгла Маммона хуже оскорбления. — Кого ты там ищешь, Физз? — трость хлестнула по полу чуть сильнее. — Только попробуй сказать «никого». Бес не ответил. Улыбнулся кому-то ещё. Поднял бокал. Прошёл три шага вперёд, словно в танце. Но внутри звучал только один вопрос: А если всё-таки придёт? Если придёт — значит, посмотрит. Если посмотрит — значит, увидит. А если увидит… Физз не был уверен, что выдержит. — Он не придёт, — бросил Маммон мрачно, будто подслушал мысли. Трость ударила о мрамор с сухим, уверенным щелчком. — Он слишком гордый для подобных сборищ. Да и я бы ради таких… — он кивнул на толпу — В общем, расслабься. Он у себя в башне сидит и думает, что выше всех. Физз кивнул. Механически. Привычно. Но в груди натянулась тонкая, болезненная струна — такая, что каждый вдох резал изнутри. — Про рейтинг. Я же знаю, что ты меня винишь в том, что в этом году первую строчку занял кто-то другой. Маммон бросил на него сердитый взгляд. Хотел было возразить, но передумал и покачал головой. — Тот миллиард — херня. Мои акции гораздо больше подкосило одно твоё видео. — Он прокашлялся в кулак, укоризненно взглянув на подопечного. Никак не мог простить ему те откровения. — И то, каким жалким и несчастным ты выглядел после первого заседания. Ты в курсе, что твои «фанаты» поотменяли меня в социальных сетях за то, что я якобы силой тебя удерживаю? С губ Физза сорвался короткий смешок. Конечно же, он знал об этом. И об уничтожении мерча на видео, и о бойкоте робо-физзов, и о многочисленных протестах и хэштегах. Но то, как Маммон подавал информацию, переворачивая ситуацию в свою пользу… — А разве ты не удерживал меня силой? — Переспросил Физз с самой невинной интонацией во всём аду. И, кажется, греха это задело. Четыре пары прищуренных глаз сверлили его сердито, а после вернулись к толпе демонов. — Дома обсудим твоё «пленение», мелкая саранча. Физз не сдержал улыбки. Скольких сил Маммону стоило так вежливо огрызнуться в его сторону? Всё-таки, этот вечер правда был крайне важен для них обоих. Грех пытался продвинуть свою вновь сияющую звёздочку, а Физз… Мысли довольно быстро вернулись к прежней теме. Сейчас под боком не хватало Эсти, чтобы тот разрядил обстановку какой-нибудь неуместной шуткой, но, увы, роботам не место на таком торжестве. Даже личным помощникам. Зато вот один грех вполне мог заявиться сюда. Эта мысль жалила сильнее всех других. И вдруг — тихий шорох, едва слышный, словно бархатная занавесь задернулась сама по себе. Из тёмного угла фойе донёсся короткий, сдержанный вздох, и в полумраке замерла тень, которой там не должно было быть. Маммон заметил первым. Его голова дёрнулась в сторону входа. Трость замерла. Глаза сузились. Он выдохнул тихо, угрожающе, почти звериным рыком: — …блять. Физз тоже обернулся. И свет фойе будто померк — не потому что стал слабее, а потому что в дверях возник силуэт, который вытеснил из воздуха всё лишнее. Асмодей. Не просто вошёл — сразу захватил собою всё пространство вокруг. Фиолетовый бархат на нём мерцал глубоко, как ночное небо. Украшения из жемчуга стекали с плеч, как ледяные росинки. Никакой привычной открытости, никакой яркой театральности. Он выглядел воплощением ночи, которая явилась на бал только ради одного зрителя. И Физз… понял, что не нужен был никакой поиск. Не нужно было вглядываться. Не нужно было бояться. Потому что Асмодей пришёл сам. И нашёл его с первого шага. Рядом с ним была ещё одна видная фигура — Квин Би. Волчица ослепительно улыбалась, хотя в её взгляде на мгновение мелькнула тревога. Она чуть наклонилась к Оззи, что-то тихо уточняя — мягко, осторожно. Но тот уже не слушал. Когда их взгляды пересеклись, мир будто провалился в глухую яму тишины. Физз сначала даже не понял, дышит ли. Асмодей остановился у дальнего края зала, полускрытый мягким светом канделябров и блеском жемчужных украшений. Он не делал ни шага, только смотрел — пристально, почти лениво, но с тем тонким напряжением, которое ощущается сильнее любого прикосновения. Физз непроизвольно сделал шаг назад, ближе к Маммону, будто пытался спрятаться за ним. Тот уловил это движение боковым зрением и коротко фыркнул, едва заметно скривив губы. — Эй. — Грех чуть повернул голову. — Мы же это обсуждали. Физз молча сжал пальцы на мятном шёлке. Не хотел смотреть в ту сторону, но всё же бросил быстрый взгляд на Асмодея — и тут же отвёл глаза. — Маммон… там… Король Жадности поднял бровь, раздражённо, устало — но не без доли заботы. — И что? — отрезал он негромко. — Он же тебя не укусит. Физз опустил взгляд, будто и правда ожидал укуса. — Иди. — Маммон слегка подтолкнул его тростью в сторону гостей. — Ты здесь как принц. Ты не можешь весь вечер держаться за меня. Иди и ищи новые деловые связи, разговаривай с ними. Физз неохотно двинулся прочь. Каждый шаг давался тяжело, будто он шёл через густую патоку. Он остановился возле группы аристократов, вложил в улыбку всё, чему его учили за последние недели, поклонился, обменялся парой вежливых фраз. Но глаза то и дело метались — к Маммону, к краю зала, где стоял Асмодей, обратно к Маммону. Он следил за расстоянием, держал его почти инстинктивно. Но стоило на минуту расслабиться — сделать ещё один круг, улыбнуться ещё одному важному гостю — как он понял, что удалился слишком далеко. Маммон уже был захвачен беседой с Сатаной: тот что-то оживлённо объяснял, а король Жадности выглядел хмурым и злым, но вынужденным слушать. Подойти к ним было… неудобно. Неправильно. Но Физзаролли чувствовал себя беззащитным, когда был отрезан от Маммона. Его словно бросили в клетку к ядовитым змеям, и самая опасная из них… Внутри всё похолодело. Принц резко обернулся к тому месту, где видел Асмодея последний раз. Пусто. Он огляделся шире — ничего. Ни сливового бархата, ни жемчужных отливов. Стоит ли вернуться к Маммону, встрять в разговор? Или ещё с кем-то перекинуться парой фраз? А может вообще уйти в другой зал подальше от них обоих? Мысли метались, словно бабочки, заслоняя друг друга яркими крыльями, перетягивая фокус на себя, не давая сосредоточиться. И, когда он наконец решился сделать шаг в сторону Маммона, надеясь тихо встать рядышком, тёплые пальцы легко коснулись его локтя. Между протезом и чужой рукой было несколько слоёв ткани: рубашка, рукав пиджака. И всё же Физз вздрогнул так резко, что чуть не подпрыгнул. Он обернулся — и мир сузился до одного лица. Точнее, до трёх лиц. Асмодей стоял прямо за его спиной, ближе, чем когда-либо за последние месяцы. Его улыбка была мягкой, вежливой, почти светской, но глаза… Глаза горели тихим, опасным огнём, который невозможно было скрыть ни жемчугом, ни бархатом. — Мы так и не поздоровались, — произнёс он негромко, почти мурлыча. — Я уж думал, ты весь вечер будешь убегать от одного только моего взгляда. Голос был тёплым, низким, слишком интимным для многолюдного зала. Физзаролли едва удержался от шага назад. Тело не слушалось, дыхание сбилось только от факта того, как близко они стояли друг к другу. — Я… не… — голос предательски сорвался, и он поспешил выровнять дыхание. — Я занят. — Занят? — Асмодей наклонил голову чуть вбок, будто рассматривал дорогую игрушку. — Тем, что притворяешься спокойным? Или тем, что всё время оглядываешься на него? Физз почувствовал, как к щекам приливает жар. Зачем? Зачем Оззи вообще заговорил? Разве не он первым решил держать дистанцию? Бес не понимал, не видел логики. А главное: он понятия не имел, в каких они теперь отношениях? Кто они друг другу? Король и принц? Бывший начальник и подчинённый? Воплощение Похоти и демон, с которым он когда-то переспал? Должен ли он быть с Асмодеем вежлив, как с другими гостями? Или имеет право отшить его, сбежать? — Я слежу за… ситуацией. — Физз выдавил ровный тон, но осознание того, насколько глупо это прозвучало, ударило сильнее, чем прямая издёвка. Асмодей шагнул чуть ближе. На полшага — но этого хватило, чтобы запах бархата, вина и чего-то тонкого, сладкого накрыл Физза с головой. На секунду он почувствовал лёгкие нотки персика и испуганно расширил глаза. Оззи ведь не собирался распылять тут свои феромоны? — Mon désir, — прозвучало едва слышно. — Ты дрожал сильнее, когда видел меня с тридцати шагов. Сейчас, боюсь, тебе просто… Слишком тесно. Или нет? Он протянул ладонь — не касаясь, просто обозначая жест. Деликатный, почти придворный. Как в вальсе, в первом шаге к танцу. — Позволь… Поздравить тебя. — Голос был мягким, обволакивающим. — Новый титул. Новый образ. Новая маска. И такая… изысканная. Физз почувствовал, как мурашки пробежали по позвоночнику. Он флиртовал. Определённо и точно флиртовал. Прямо как тогда накануне первого суда, когда грех осыпал его комплиментами и пытался вновь уложить в постель. Неужели опять? Или Асмодей со всей аристократией ведёт себя вот так? Что вообще происходит? — Это не маска. — Он сжал пальцы, чтобы не выдать дрожи. — Это работа. Воплощение Похоти улыбнулось шире. Медленно, хищно. — Mais oui. Работа. — Он провёл взглядом по мятным рюшам, по золотым цепочкам, по идеально выверенной осанке. — Ты так стараешься быть безупречным… Хотел бы я узнать, где проходит та трещина между искренностью и фальшью. Он поднял руку — и в последний момент не дотронулся, но провёл пальцами по воздуху в сантиметре от кожи. Дразняще близко. — Раньше ты был огнём. Теперь — лёд. Интересно, чего в тебе больше… Физз сделал шаг в сторону, но каблук зацепился за край ковра, и он едва не споткнулся. Удержался, но неловкость была слишком очевидной. — Простите… — выдохнул он автоматически, но Асмодей лишь тихо рассмеялся, прикрыв улыбку пальцами. — Всё так же очарователен, когда нервничаешь. Физз попытался отступить ещё, но позади него кто-то проходил, и принц оказался пойман между двумя потоками гостей. Сердце билось слишком громко. Слишком быстро. Он бросил взгляд туда, где находился Маммон. И увидел, как тот смотрел на них. Ярость в его глазах была тяжёлой, тёмной, почти осязаемой. Он явно хотел подойти — резко, без церемоний — но Сатана всё ещё не собирался его отпускать, стоя буквально вплотную, не давая сделать и шаг. Асмодей же, заметив этот взгляд, едва заметно, почти невинно наклонился к Физзу ближе. — Не бойся, дитя. — Он особенно выделил последнее слово, но остальное произнёс мягко, почти шёпотом. — Я ведь только разговариваю. Или ты боишься… не разговора? Физз почувствовал, что больше не выдерживает. — Я… должен… — Он запутался в собственных словах, запнулся и чуть ли не сбежал — слишком быстро, слишком нервно, почти спотыкаясь, но сохраняя видимость вежливости. Асмодей смотрел ему вслед, медленно подняв бокал к губам, и тень улыбки тронула уголок его рта — задумчивая, странно печальная и опасная одновременно. Квин Би плавно подлетела ближе. Она видела всю сцену издалека, но не вмешивалась. И всё же сейчас стоило. Казалось, что ещё немного, и старый друг напрочь лишится контроля. Волчица приподняла брови, слегка коснулась его плеча. — Оззи… ты уверен? — тихо спросила она. — Он выглядит… славным малышом. Не таким, как ты описывал. Асмодей бросил на неё короткий взгляд — будто удивился самой формулировке. Славным? Славным? Если бы она только могла почувствовать, что происходило внутри него… — Он играет, — тихо ответил он. В его голосе звучал уже не яд, а нечто гораздо глубже. Горячее, жгучее, опасное. — Посмотри, он меняет маски. На шоу дерзкий и смелый, сегодня милый и невинный. Со стороны и правда очаровательно, но не по-настоящему. И это… бесит. Вопреки всякому этикету, Физз ускорил шаг почти до бега. Он лавировал между гостями, бокал дрожал в пальцах, дыхание сбивалось. Протезы казались тяжёлыми и неуправляемыми, потому бес едва не врезался прямо в Маммона. Тот едва успел перехватить его за плечо — достаточно крепко, чтобы остановить, но достаточно аккуратно, чтобы не привлечь внимания. Сатана, стоявший рядом, смерил Физза длинным тяжёлым взглядом, фыркнул что-то о «молодёжи без тормозов» и отступил в сторону, наконец освобождая пространство. Маммон выдохнул с облегчением, будто только что избежал пытки. — Я никогда не был так рад тебя видеть, — пробормотал он, опуская голос почти до шёпота. — Этот рыжий хрен... Клянусь… ещё один монолог про его качалку, и я бы точно вышиб себе мозги о ближайшую колонну. Слова должны были бы прозвучать смешно. Но Физз даже не моргнул. Его дыхание шло рывками, будто он всё ещё бежал. — Ты видел?! — сорвалось слишком резко, но достаточно тихо, чтобы не привлечь ненужных ушей. — Он сделал это специально. Это… это катастрофа. Маммон поднял брови. Не удивлённо — настороженно. Да, он наблюдал за той сценой практически с первых рядов. И еле сдерживался от того, чтобы не вмазать по всем трём самодовольным лицам Асмодея. — Ага, — хрипло бросил грех Жадности. В голосе слышалось скрытое рычание. — Он знает, что делает. Он хочет вывести тебя из равновесия. Потому что теперь ты что-то значишь. Физз вдохнул резко, словно пытаясь удержать контроль, сохранить маску. Но выстроенный ими образ рушился с каждой секундой. Потому что Асмодей был прав: каждая искусная деталь была искусственной. — Он трогал меня, — прошипел он. — На публике. Маммон, на публике. — Ты справился. Держал лицо. Тон был сдержанным, но кончик трости давил на мрамор сильнее, чем требовалось. Физз опустил глаза, губы дрогнули. Он знал: Маммон тоже растерян. Слышал это в каждом слове. — Но… — продолжил грех, сжимая изумруд на рукояти так, что побелели костяшки. — Он бросил вызов. И не тебе. Мне. Физз застыл. Замер. Резко поднял взгляд. В нём промелькнуло что-то похожее на тревогу — и… облегчение? Потому что Маммон не оставлял его одного с этой бедой. — И что ты сделаешь? — спросил он уже тише, осторожнее. Демон сделал шаг ближе, словно желая загородить его собой от всего зала. Снаружи это выглядело, как обычный жест покровительства. Но глаза греха говорили о том, что он готов был переломать мрамор, лишь бы не сорваться на того, кто стоял сейчас неподалёку и улыбался слишком уверенно. — Пока — ничего. Шаг в сторону, и весь этот вечер превратится в поле боя. Этого он и добивается. Он бросил взгляд на сцену, на гостей, на десятки камер, ловивших каждую микрореакцию. Смех, вспышки света, серебряные ноты музыки — всё это сжимало пространство вокруг них. — Пока играем вежливо. Физз дёрнулся, едва заметно. Он хотел сказать, что не выдержит. Что всё внутри кричит, что он снова в западне. Что от одного прикосновения Оззи его прошибают иглы. Что возвращается то, что он похоронил. Но язык выбросил наружу другое: — Мне страшно. Я ненавижу чувствовать себя слабым рядом с ним. Маммон смотрел долго. Тяжело. Без тени раздражения. А затем положил руку ему на плечо — не мягко, но надёжно. Так, как опираются на что-то своё. Без показной защиты. — Ты не слабый, — произнёс грех тихо, почти сухо. — Он просто помнит тебя старым. Тем, кем ты больше не являешься. Физз поднял взгляд. — А ты? Ты — помнишь? Маммон медленно выдохнул. Посмотрел прямо в широко распахнутые глаза — честно, без маски. — Я вижу, каким ты стал, — сказал он уже почти шёпотом. — И никто, особенно он, этого у тебя не заберёт. Пока я рядом. Музыка вспыхнула ярче, толпа разошлась волной, над бокалами дрогнул свет. Но мир для них сузился до двух дыханий, до вибрации пола под тростью Маммона и до дрожи в запястьях Физза. А вдалеке, среди столпившихся аристократов, стоял Асмодей. Жёлтые глаза блестели, как у игрока, который уже поставил фишку на стол и теперь наблюдает, как остальные пытаются понять правила. Он улыбался — мягко, лениво, но с той хищной ноткой, от которой у Физза внутри что-то всегда сжималось. Первый ход. Он это сделал. И наслаждался тем, как эффект расползается по залу. Маммон заметил этот взгляд раньше всех — оценил его, выругался про себя и тут же перехватил Физза. Одним движением подманил официанта и сунул принцу в руку бокал, словно это был какой-то волшебный эликсир, а не алкоголь. — Пей, — бросил он вполголоса, больше рыком, чем просьбой. — Тебе надо сбросить обороты. Физз хотел возразить, но шампанское оказалось холодным, колким, его пузырьки щекотали язык и неприятно царапали горло — зато мысли замедлились. Через пару минут Маммон протянул ему второй бокал, делая вид, что это просто жест вежливости. На деле же им просто необходимо было что-то сделать с нервной дрожью в протезах и теле беса. Физз не был рад такому решению, но послушаюно осушил ещё один бокал. В этот вечер послушаться было проще, чем снова остаться один на один со своим адреналином. Благо, новык таблетки для протезоа теперь худо-бедно были совместимы с алкоголем, и он не рисковал впасть в кому прямо здесь. Больше Маммон не отходил ни на шаг. Он водил Физза по залу так, будто представлял новое изобретение, которое собирается показать миру — осторожно, но уверенно. Остальные демоны здоровались с ним из уважения к воплощению Жадности: короткий кивок, напускная вежливость, блеск интереса в глазах. Фраза, сказанная Грехом несколько дней назад, всплыла сама собой: «Ты не обязан быть их другом. Тебе просто нужно остаться в памяти. Когда придёт время — это сыграет.» И у них получалось. Физз ловил на себе взгляды — любопытные, оценивающие, иногда откровенно восхищённые. Он умел держать внимание. Умел вставить один-единственный комментарий аккуратно, точно, так, что все вокруг начинали кивать, будто он сказал что-то гениальное. И комплименты сыпались волной — о внешности, о манерах, о том, как «свежо» он смотрится среди застоявшейся аристократии, где каждый знал другого со времён первых ссор в песочнице. Он позволял смотреть. Позволял разглядывать. Потому что рядом стоял Маммон — опора, защита, живая стена, к которой хотелось прижаться. Но стена вдруг отступила. Ведущий громко объявил имена трёх демонов, возглавивших рейтинг в этом году. Зал встрепенулся, вспышки усилились, и одновременно с этим Физз почувствовал, как Маммон задержал на нём взгляд чуть дольше, чем нужно было. Грех перевёл внимание на трибуну. Потом — на Асмодея, стоявшего далеко впереди и оживлённо беседовавшего с Квин Би, будто бы той сцены с откровенным флиртом и вовсе не было. Опасно ли было уходить сейчас? Определённо, да. Но, не выйди он на сцену и не прочти заранее заготовленную речь — и последствия будут в разы хуже. Король Жадности тихо выдохнул, похлопал Физза по плечу — будто заверяя, что всё под контролем, хотя сам он в это не верил — и направился к трибуне. И в тот же миг, как Маммон растворился в лучах прожекторов, зал словно потускнел — будто часть света он унёс с собой. Пространство вокруг Физза расширилось, оголилось, стало уязвимее. Звуки громче, тени глубже. Асмодей заметил это первым. Он сегодня тоже играл роль — безучастного, утончённого, безмятежного. Носил её так же легко, как бархатный плащ: величественно, с ленивой грацией. Но под тканью скрывались клыки. И стоило ему увидеть, как наследник Маммона остался без опоры хоть на секунду, как инстинкт хищника щёлкнул, будто захлопнувшийся капкан. Малыш отделился от стаи. Теперь его можно рассматривать ближе. Асмодей скользнул взглядом по толпе. Лёгкая дуга улыбки дрогнула у самого края губ, когда он поймал Физза в одиночестве. Демоны вокруг переключили внимание на сцену, но он — нет. Оззи плавно двинулся на встречу изящной фигурке в трёхконечном колпаке, остановился рядом так близко, что бес не мог не почувствовать чужого присутствия, и позволил себе первую фразу — лёгкую, почти игривую, но с хищным послевкусием: — Наверное, для Маммона очень унизительно сегодня быть на втором месте, — произнёс он тихо, почти шёпотом, ровно с такой громкостью, чтобы Физз уловил звук даже сквозь гомон зала. Принц не дрогнул. Не позволил ни одному мускулу выдать бурю. Губы изогнулись в ледяной, аккуратной усмешке — идеально придворной, но при этом дерзкой: — Не так грустно, как венчать первую сотню, лорд Асмодей. Оззи улыбнулся шире — тонко, красиво, опасно. Сделал шаг навстречу. Теперь расстояние между ними стало чуть меньше приличий, чуть теплее, чем позволяла дипломатия. Парфюм греха — сладкий, пряный, тягучий — накрыл Физза мягким облаком, которое действовало хуже любого алкоголя. Асмодей позволил тыльной стороной ладони скользнуть вдоль линии талии беса — едва заметно, так, что любой со стороны решил бы, будто он просто поправляет полы своей одежды. Но Физз почувствовал это кожей, нервами, где-то под грудью, где дыхание сбилось на пол-удара. — Хм. Раньше ты боялся мне дерзить. Не считая той маленькой истерики. Но я не в обиде. Мне нравится твоя пылкость. Он наклонился ближе, почти касаясь щекой воздуха у виска Физза. — Оттого и печально, что её заковали глубоко внутрь тебя. Алкоголь, влитый Маммоном, разошёлся по крови и теперь не глушил страх — наоборот, снял защитный слой, обнажая то, что он никогда не хотел показывать. Физзаролли не боялся Оззи. Он боялся себя рядом с ним. Того, как тело предательски помнит. Как сердце и хвост стучат в унисон. Как на мгновение становится слишком легко дышать… И одновременно слишком трудно. Кажется, от всех этих эмоций и духоты зала у него вот-вот подскочит температура, но голос принца остался холодным: — Я рад, что вы не в обиде, потому что каждое сказанное мной слово я бы повторил. Вы заслужили те крики без всяких сомнений. Асмодей ухмыльнулся — хищно, но с оттенком чего-то более опасного: жадного любопытства. Он наклонился ещё сильнее. Так, чтобы его дыхание скользнуло по шее Физза — едва-едва, как касание тёплого шелка. Ещё несколько сантиметров, и беса с головой бы накрыло волной голубой гривы. — Я много криков заслужил. Он позволил пальцам легко провести по линии позвоночника, едва касаясь ткани костюма — но этого хватило, чтобы мир качнулся. — И те, что предшествовали ссоре, в том числе. Или ты предпочитаешь забыть о них? Физз перехватил бокал сильнее, чем стоило. Ещё немного, и стекло треснет под холодным металлом протезов. Губы дрогнули. Внутри всё металось, как птица под колпаком. — Всё верно, — выдохнул он. И сам услышал, как тихо это прозвучало. Асмодей знал, что попал в уязвимость — видел, как это отразилось в глазах Физза. И позволил себе следующее прикосновение: кончиками пальцев слегка дотронулся до его хвоста. Того самого, что всегда первым выдавал эмоции. Уже не невинное касание. Совсем нет. — Ах, как жаль, когда демоны отрицают свои желания, — прошептал он, и их силуэты едва не соприкоснулись. — Это всегда печалит меня… Как воплощение похоти. — Отрицают? — Физз ответил чисто механически. Лишь бы не молчать, лишь бы не казаться загнанным в угол. — Я вижу всё, — произнёс Асмодей тихо, почти ласково. И всё же в интонации была медленная, ледяная победа. — И мне так приятно, что ты… сопротивляешься. Он снова посмотрел на него — внимательно, вглядываясь под кожу, глубже, чем позволено. — А то мне показалось, что ты стал… хрупким, — протянул он, склонив голову, словно оценивал тончайший фарфор. — Элегантным. Управляемым. Восхитительно управляемым. Рука Асмодея скользнула к его бедру и ненавязчивым движением подтянула Физза ближе — так плавно, что со стороны это могло показаться вежливым жестом: будто он всего лишь отводил принца от шаткого, подвыпившего демона, чтобы избежать неловкого столкновения. Но Физз уловил под этой мнимой лёгкостью двойной импульс: скрытую, горячую злость и такую же горячую, подавленную жажду близости. Оззи боролся. Боролся между желанием разорвать его… и желанием прижать к себе, спрятать, унять дрожь. Но сейчас он мог только играть роль соблазнителя. Только дразнить, не позволяя себе большего. — Как музыкальная шкатулка, — продолжил грех мягким, тихим голосом, почти интимным. — Стоит повернуть ключ, и я услышу, что у тебя внутри. Хрустальный звон… или сдавленный крик? Ладонь прижалась к бедру слишком тесно, слишком интимно. Оззи лишь раз так прикасался к его телу. И это стало последней каплей. Сердце Физза дернулось так резко, что он сам испугался. Он почувствовал, как внутри всё рушится — и старое, и новое. И именно тогда он решил уйти. Отступил мягко, почти незаметно. Пусть украшения всё также переливались холодным золотом, пусть лицо сохранило идеальную маску, но внутри соединились пожар и пустота одновременно. Он уходил «официально», с благовидным поводом. Словно заметил кого-то за колонной. Словно нёс светскую чепуху. Но Асмодей знал, что это просто предлог. Конечно знал. И потому двинулся следом. Тенью. Неспешно, почти лениво, но направление было прямым, уверенным. Физз нырнул в спасительную глубину сада, ощущая, как прохладный воздух обжигает кожу после душного зала. Он бежал почти не дыша, сердце бешено колотилось, но шаги оставались лёгкими. В саду было тихо, запахи жасмина и ночной сирени опьяняли, но не успокаивали. Он спрятался в самый дальний уголок, опершись спиной о каменную стену. Хотелось хотя бы секундной передышки — мгновения, когда можно было позволить себе быть собой, а не идеальным принцем, лицом бренда Маммона. Но тень нагнала его прежде, чем он успел отдышаться. Асмодею больше не нужно было скрываться — наоборот, он хотел, чтобы Физз его увидел. Хотел этого столкновения. Хотел убедиться, что был прав, что тот стал манипулятором, искателем выгоды. Он почти ждал, что принц обернётся с той самой холодной маской, с ленивой усмешкой наследника Жадности: «О, Похоть? Неужели ты до сих пор скучаешь?» Но Физзаролли стоял, вжавшись в стену, словно пытаясь удержать собственное дыхание. Не прятался. Не играл. Просто… был живой. Уязвимый. И это сбило Оззи с шага сильнее, чем любой удар. Он подошёл вплотную, накрыв его собой, словно пряча от всего остального мира. Одна  рука упёрлась в каменную стену рядом с головой Физза, перекрывая любое пространство для манёвра. Вторая поднялась к подбородку, поднимая его лицо к свету. — Смотри на меня, — выдохнул Асмодей. Голос хрипнул — от злости или от чего-то другого, он сам не знал. Физз поднял взгляд. И Оззи получил удар под дых. Не страх. Не хитрость. Не тот нервный страх, которой он привык видеть на этом лице. Нет — тихая, болезненная жажда прикосновения. Сдержанная, спрятанная, как пламя, которому запретили дышать. Глаза, которые больше не просили — но и не отталкивали. И это было хуже любого обвинения. Оззи секунду просто смотрел. Его собственные мысли шатались, как стол со сломанной ножкой. «Нет. Так не должно быть. Он должен играть. Он должен юлить. Он должен улыбаться, как принц, у которого есть всё.» Физз был обязан быть тем монстром, которого Оззи себе вылепил. Иначе вся эта месть — пустая. Тогда это просто он сам, безумный, ошарашенный собственной ревностью. — Что, язык проглотил? — попытался бросить Асмодей привычную ядовитую усмешку. Но голос предал его — слишком низкий, слишком глухой, слишком… живой. Физз дернулся — не от страха, а от того, что удерживал себя. Всё его тело было сжато, будто он старался не сделать шаг навстречу. Не броситься. Не позволить себе снова обжечься. Это убило бы любого, но Оззи — особенно. Он наклонился почти вплотную, чувствуя, как тепло от Физза поднимается к нему по коже, как старый наркотик, от которого он клялся навсегда отказаться. — Что ты делаешь здесь, принц?.. — прошептал он, почти касаясь его губ. — Прячешься? От кого? «Скажи — от меня. Скажи — чтобы я мог разорвать тебя словами.» Но Физз лишь выдохнул, и в этом жесте было столько сдержанной боли, что у Оззи внутри что-то треснуло. Слишком знакомая тембральная дрожь. Слишком честная. «Чёрт. Нет. Нет, нет.» Он моргнул, резко, будто пытаясь сбросить с век наваждение. Вспышка прошлого резанула виски: диван, приглушённый свет, Физз, который смотрел на него так же — как на что-то важное. Эта картина ударила сильнее ревности. Он почти отшатнулся. — Хватит, — прохрипел Оззи себе под нос, но рука на подбородке Физза не ослабла. — Не смей… так на меня смотреть. Потому что тогда он сломается. Всё рухнет. Месть, расчёт, трезвость. Он не сможет удержать ни одного из этих хрупких кирпичиков. А взгляд Физза… такой открытый, такой до боли знакомый… слишком похож на тот, который преследовал его месяцами, во сне и наяву. Глаза быка прищурились, но он не мог различить цвета, слишком их было много: зелёный, розовый, фиолетовый, синий, белый, чёрный. Ауры никогда не совмещали столько оттенков. Тем более противоположных. Это был дикий абсурд. Он отвёл глаза — но рука всё ещё держала. Ему хотелось разжать пальцы, но тело не слушалось. Даже дыхание сбилось, как будто и оно пыталось вырваться наружу. И в этот момент — щелчок. Тонкий. Почти призрачный. Но безошибочный. Оззи замер. Холодное удовлетворение, чистое и острое, разлилось по венам. Репортёр сработал. Чётко. Быстро. Этот кадр уже не отменить. Он уже живёт своей жизнью — как яд, выпущенный из клыков. Он на секунду задержал взгляд на Физзе. На расширенных зрачках. На дрожащих губах. На дыхании, сбитом почти до хрипоты. На той самой уязвимости, которая могла бы его добить, если бы он позволил. Он не позволит. Всё было сделано. Дело было решено. И назад пути не существовало. Оззи резко отдёрнул руку, будто обжёгся о что-то опасное, и отступил в тень. — Забудь, — бросил он глухо, уже не глядя в его сторону. Слова звучали так, будто были адресованы не Физзу, а самому себе. Он развернулся и пошёл прочь быстрым, отрывистым шагом. Даже не оглянулся. Оззи хотел выбросить из головы всё: взгляд, дрожь, ту боль, что успела подняться на дне горла. И самое страшное — то, как легко он мог бы остаться. Но теперь — поздно. Кадр сделан. И все сомнения он оставил там же, в пахнущем сиренью саду, среди каменной стены, о которую сам себя прижал. Он исчез в темноте так стремительно, будто боялся, что, если задержится ещё секунду — сорвётся окончательно. ⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡ Я сделаю улыбочку пошире, Сфоткай меня так, Будто бы меня не штырит На мне нет лица: я на постоянном гриме, Если я сияю, значит, это просто шиммер Я анекдот, ха-ха-ха, да, я никто в твоих глазах Делаю вдох, так пахнет страх, тебе смешно, да это так, но... ⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡ Солнечный свет лениво просачивался сквозь тяжёлые бархатные шторы особняка, разрезая полумрак узкими золотыми полосами. Обычно по утрам этот свет делал дом уютным и почти домашним, но сегодня он лишь подчёркивал напряжение, осевшее в воздухе густой, вязкой тенью. На экране планшета Маммона ярко пульсировали заголовки и всплывали одно за другим знакомые логотипы адских изданий. Тысячи просмотров. Тысячи комментариев. Тысячи глаз. И одна фотография, к которой он возвращался снова и снова — будто не мог поверить, что она реальна. Асмодей.Слишком близко.Слишком узнаваемо. На снимке грех Похоти прижимал Физза к холодной каменной стене, удерживая его пальцами за подбородок. Жест выглядел двусмысленно — слишком интимно для случайности и слишком уверенно для игры. Улыбка Оззи была опасной, ленивой, хищной.А вот лицо Физза… Маммон прищурился. Физз не улыбался. Не кокетничал. Не играл на публику.В его выражении — смесь неожиданности, внутренней борьбы и едва заметного смущения, словно в нём проскользнула искра уязвимости, о которой никто не должен был узнать. Кофе выплеснулся через край кружки и тёмными каплями разлетелся по мраморной столешнице. Маммон выругался сквозь зубы, машинально вытер руку салфеткой и бросил взгляд на часы. Девять утра. Физз не пришёл на завтрак. Это было плохим знаком. Дверь спальни распахнулась без стука. Маммону хватило одного шага внутрь, чтобы понять: ночь здесь была тяжёлой. Полумрак. Холодный воздух. Запах слёз, который невозможно спутать ни с чем.Физзаролли лежал на кровати, зарывшись в одеяла и подушки, будто пытался физически отгородиться от мира. Весь взъерошенный, макияж размазан, лицо опухшее — следы плача были слишком очевидны, чтобы их игнорировать. Но истерики уже не было. Осталась только опустошённость. Увидев Маммона, Физз дёрнулся, будто его застали врасплох. Он сел, обняв себя за плечи — не жест кокетства, а инстинктивная попытка удержаться, собрать себя обратно. — Это… пиздец, — выдохнул он хрипло. Слова прозвучали не как жалоба, а как констатация факта. Маммон молча подтащил стул и сел напротив. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В этом молчании было слишком много всего: страх, злость, вина, планы, которые рушились быстрее, чем успевали сформироваться. Потом напряжение прорвало. Они сорвались на крик — не сразу и не синхронно, но резко. Фразы накладывались друг на друга, обвинения перемежались с упрёками, страх — с яростью. Это было некрасиво, громко и совершенно бесполезно.И так же быстро выдохлось. Через несколько минут они уже сидели на кухне. Завтрак проходил в давящей тишине. Экраны телефонов светились холодным синим светом, отражаясь в чашках с кофе. Заголовки летели один за другим — язвительные, провокационные, откровенно грязные. Они пересылали их друг другу почти механически, без комментариев, как если бы пытались выработать иммунитет. Кофейник перегрелся от бесконечных заварок. Эсти мыл посуду слишком тщательно, слишком сосредоточенно, лишний раз боясь взглянуть за спину. Уборка не была его прямой обязанностью, но он понимал, что сейчас лучше быть полезным и незаметным одновременно. Маммон первым нарушил тишину, отложив планшет и потирая переносицу: — На этих можно подать в суд. На этих — тоже. Вот тут… — он ткнул пальцем в экран, — не подкопаешься. Но в целом лазейки есть. Мы можем это разрулить. Физз откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Его плечи опустились, словно под невидимым грузом. Вчерашний вечер прокручивался в голове обрывками: приём, взгляды, Асмодей, слишком близкий, слишком настоящий… А теперь — это утро. — Это не только про Жадность, — сказал он тихо, но твёрдо. — Судами не заткнёшь демонов с других кругов. Мы только подольём масла в огонь. Чем больше шума… тем хуже мне. Он замолчал, затем добавил, уже осторожнее: — …нам. Маммон уловил это. И именно это его насторожило. Вся ситуация выглядела как-то подозрительно. Слишком уж легко Физз поддался панике. И сейчас, и вчера он вёл себя странно, необычно, неправильно. Маммон видел эту версию Физза раньше. Год назад. Когда тот ещё не умел держать удар и верил, что его ценность определяется чужим одобрением. Прямо как Эстер.  Грех бросил короткий взгляд на робота, отчего тот вжал голову в плечи и с удвоенным рвением принялся тереть тарелку. Глубокий вздох. Он не хотел поднимать эту тему. Правда, не хотел. — Что было между вами в Похоти? Физз замер. Он опустил взгляд, но, в отличие от вчерашнего вечера на лице принца проступило не смущение, а стыд. Челюсть напряглась, пальцы сжались на коленях. — Всё не так, как они пишут, — глухо произнёс Физзаролли. — И не так, как ты, возможно, думаешь. Маммон мгновенно насторожился: — Нет! Блять! Не говори мне, что?.. Он не договорил, но пауза сказала всё. Физз поднял голову. В его взгляде всё ещё была боль — но теперь к ней примешивалась злость. На Оззи. На прессу. И, возможно, на самого Маммона тоже. — Это было один раз, — произнёс он чётко и уверенно. Грех откинулся на спинку стула. Он просто не понимал что чувствует. Неужели страх? Последний раз он ощущал такой всепоглощающий ужас ещё когда был жив... Точнее, когда-то очень давно в другой своей жизни. Волна ледяного ужаса прокатилась по позвоночнику, обездвиживая и одновременно ударяя. Как если бы кто-то засунул горсть снега зашиворот. Эмоции зашкаливали, и это отдавалось странной тяжестью во всём теле. Но вдруг Маммон рассмеялся — горько, но с ноткой иронии: — Прекрасно, — выдохнул он. — Просто прекрасно. И как мне теперь жить с осознанием, что ты трахался с Асмодеем?! — Это было только один раз… Он не оправдывался. Он уточнял. Как будто защищал границу, за которую не собирался пускать. Маммон кивнул — слишком быстро, с облегчением, которое он не успел скрыть. — Оззи спит со всеми по одной ночи, это общеизвестно. Он так половину Похоти переебал, включая своих сотрудников — для нас это терпимо. Он говорил деловым тоном, будто раскладывал ситуацию по папкам. Рационализировал. Спасался цифрами, схемами, привычной логикой Жадности. Мозг уже выстроил стратегию защиты с юридической точностью. Хитрая улыбка скользнула по губам греха — но натянутая, защитная. — Если это всплывёт, будем апеллировать к тому, что Асмодей харассер и склоняет к сексу собственных сотрудников, даже несовершеннолетних. Физз слушал молча. Он опустил взгляд в чашку, словно там, в тёмной поверхности кофе, было проще удержать равновесие. Пальцы сжались в слабый кулак, скрещённые на коленях — не жест беспомощности, а попытка удержать себя в рамках. Он казался меньше, чем был. Тоньше. Моложе. Словно с него разом содрали все защитные слои: титул, уверенность, отработанные реакции. Не осталось ни холёной позы принца, ни ядовитых отговорок, ни фирменной усмешки, за которой он обычно прятался. Только горечь — чистая, неразбавленная. Глубокий вдох, и Физз решил поделиться главны своим секретом. Хватит недосказанностей. Он скрыл от Асмодея настоящий возраст и факт усыновления, он не рассказал Маммону о том, что на самом деле происходило между ним и грехом Похоти. Все эти тайны только плодили всё больше проблем. — Я… Я был влюблён в него, — признание вылетело с глухим хрипом, будто порез. Слова будто ранили и самого Физза. Он не смотрел на собеседника, когда говорил это, но и не пытался взять назад. Сказал — и позволил фразе повиснуть в воздухе. Маммон застыл. На долю секунды — полной, звенящей тишины — он просто перестал двигаться. Потом рывком встал, стул заскрипел по мраморному полу. Воздух мгновенно наполнился запахом грозы. — Влюблён?! В ЭТО?! В Асмодея, блядь?! В этого… петуха, прожжённого, как кальянный бар?! Грех резко развернулся, почти не глядя на Физза, слова выстреливали одно за другим, не успевая остывать. — Я на три месяца потерял тебя из виду. ТРИ, Физз. Всего. А ты… ты, значит… — голос осёкся, дрогнул. И только тогда он посмотрел на него по-настоящему. Не на взрослого демона. Не на партнёра. Не на наследника Жадности. А на растерянного мальчика. Того самого, которого он когда-то подобрал из цирковой грязи. Собрал по кусочкам. Научил сначала просто улыбаться — не по команде, а искренне. Потом смеяться. А потом… чувствовать. Ошибочно, болезненно, но по-настоящему. Мысль ударила изнутри, как кулаком: "Я тебе всю Жадность выстелил под ноги. Я дал тебе силу, проект, власть. Я сам начал тебя отпускать — по чуть-чуть. Как просил. Как будто доверял. А ты — пошёл за первым, кто шевельнул бёдрами в твою сторону?! Маммон прикусил язык, будто удерживая следующий всплеск. — Ты был влюблён в него? — он подошёл ближе, кулаки сжимались в бессилии, и по ним гуляли маленькие электрические разряды. Демон не хотел бить, не хотел причинять боль, но чувств стало слишком много. — Ты хоть знаешь, что это за гнида? Как он обходит законы? Скольких он портил на ходу, только чтобы посмеяться, а потом — вытереть руки?! Ты что, правда думал, что ты у него — особенный? В его голосе не осталось иронии. Ни капли. Только чистый, животный ужас. — М-да... — Маммон рухнул в кресло и уставился в пустоту. — Он чуть не сожрал тебя. А я… Я позволил. Физз молчал. Но его глаза — красные, мутные от бессонницы и слёз — смотрели с чем-то очень тихим и тяжёлым. С укором, смешанным со стыдом. Как будто хотел сказать: "я не знал, что тебе будет так больно. Ты же сам меня отпустил." Маммон стукнул костяшками пальцев по подлокотнику. Резко. Глухо. Звук получился почти пустым. Он не знал, что сказать. Всё внутри жгло. "Я ведь не должен… Я не имею права так реагировать. Он взрослый. Он не мой. Он свободен. Он может трахаться хоть с людьми у всех на виду — и мне не должно быть дела. А мне, сука, есть. Потому что я его потерял. Потому что я больше не уверен, что он вернётся. Потому что я — идиот." Он резко поднял голову: — Что он тебе сказал? После… этого? Он пытался тебя удержать? Физз пожал плечами — жест получился отстранённым, почти усталым. Он отвёл взгляд в сторону, будто этот кусок воспоминаний всё ещё был слишком свежим. — Извинился. Попытался всё вернуть. Поздно. Я наорал. А потом — суд. Потом ты… Маммон смотрел. Не перебивал. Не двигался. "Потом я, да. Потом я тебя забрал. Опять. И теперь я сам не знаю — ты остался, потому что хочешь… или потому что тебе больше некуда идти." Он медленно наклонился вперёд, подбородок опёрся на сцепленные руки. Этот жест был непривычно простым, почти человеческим — без трости, без позы, без демонстративной власти. Как будто Маммон на секунду позволил себе быть не королём, а просто отцом. — Физз… — он выдержал паузу, словно проверяя, готов ли сам к следующей фразе. — Он всё ещё для тебя что-то значит? Ещё один неудобный вопрос. Он повис между ними, тяжёлый и неловкий. Не обвинение — попытка нащупать правду, от которой хотелось отдёрнуть руку. Физз не ответил сразу. Слишком долго молчал. Смотрел куда-то в сторону, не на Маммона и даже не на стол — будто искал ответ не в настоящем, а в памяти, среди обрывков ощущений, которые ещё не успели выветриться. Плечи его были напряжены, спина прямая, как у того, кто готовится к удару, но не знает, с какой стороны он прилетит. А потом — тихо, почти беззвучно: — Я не знаю. Он не оправдывался. Не пытался смягчить формулировку. Сказал именно так, как было — честно и потому особенно опасно. Маммон прикрыл глаза. И в этом коротком жесте вдруг прорвалось нечто куда более древнее и уродливое, чем злость. Жадность. Не та, что измеряется цифрами, контрактами и долями рынка. А настоящая — голая, без оболочки. Голодная. Ревнивая. Зависимая от одного конкретного беса, который умудрился стать его уязвимостью. "А я думал, что уже ничего не хочу. Думал, всё под контролем. Контроль… да пошёл он." Тишина в комнате стала ощутимой — усталой, липкой, как дым после пожара. Маммон не смотрел на Физза. Его взгляд был прикован к собственным сцепленным пальцам, словно в них можно было найти опору. Голос, когда он всё-таки заговорил, звучал тихо и странно отчуждённо, будто принадлежал кому-то другому. — Ладно. Влюблён — не влюблён. Было — не было. Мы не об этом. Сейчас… — он поднял взгляд. В нём не было гнева. Только холодная, собранная концентрация. — Сейчас мы в заднице. Вместе. Физз кивнул. Не сразу — с едва заметной задержкой. Его будто придавило этими словами. Он весь сжался внутрь себя, стал ещё меньше, тише. Хрупкость, облачённая в страдание. Асмодей приподнёс им обоим ценный урок: порой выживание тоже может быть формой боли. — Я не знал, что всё так вывернется, — зашептал Физзаролли. Голос сорвался на выдохе. — Честно. Я не знал, что ещё когда-нибудь вернусь в Жадность. — Я знаю, — Маммон перебил его. Спокойно. Без нажима. Не обвиняя. — Но ты облажался, Физз. Он не смаковал это слово. Просто положил его между ними, как факт. — Мы с тобой вложили в твой новый имидж кучу сил. Мы тебя строили. Переупаковывали. Продавали. — Он говорил размеренно, будто перечислял пункты отчёта. — А теперь ты можешь оказаться в таблоидах как очередная шлюшка Оззи. Принц вздрогнул. Мгновенно — как от удара током. Но он не ответил. Потому что знал: это правда. Грубая, неприятная, но точная. Не смертельная — хуже. Та, от которой хочется исчезнуть, провалиться сквозь пол и не слышать собственного имени. — И я не позволю им сожрать тебя, — продолжил Маммон внезапно. Теперь в его голосе появилась сталь. — Ни таблоидам. Ни Асмодею. Ни… тебе самому. Он поднялся. Выпрямился. Движение было отработанным, почти ритуальным — словно он заново водрузил на себя корону. Вся расхлябанность исчезла. Остался только правитель. Король Жадности. Тиран, державший собственное кольцо в ужасе. Но для Физза его поддержка сейчас была как нельзя кстати. — Я беру кризис на себя. PR, защита, переговоры. Ты временно не даёшь интервью. На мероприятиях появляешься только в моём сопровождении. — Он делал паузы между фразами, вбивая каждую, как гвоздь. — Образ — жёстче. Холоднее. Дистанция. Ни шагу в сторону. Ни одного. Физз кивнул почти рефлекторно. Тело сработало раньше сознания. Но глаза — покрасневшие, мокрые — смотрели в одну точку, будто он боялся, что если встретится взглядом с Маммоном, то рассыплется окончательно. — Я понял, Всё, что скажешь. Грех посмотрел на него. Секунду. Две. Три. И где-то в глубине взгляда мелькнула боль — короткая, непрошенная. — Вот только не надо так сразу сдавать позиции, Физз, — произнёс он уже мягче. — Я не хочу, чтобы ты исчез под этим всем. Если ты снова начнёшь соглашаться на всё — ты опять сломаешься. Маммон сделал паузу. Затем резко сократил дистанцию, сел рядом, неловко потянулся и дотронулся до плеча Физза. Прикосновение вышло неуверенным, почти осторожным — но настоящим. — Мы справимся. Но только вдвоём. Я тебя не отдам. Ни им. Ни ему. Ни твоей вине, понял? Физз всхлипнул. Кивнул. А потом — чуть-чуть, едва слышно — выдохнул криво: — А если это уже сломало? — Значит, соберёшься обратно, — отрезал Маммон без колебаний. — Ты же умеешь. Я знаю. Он усмехнулся — горько, по-взрослому. Так улыбаются те, кто слишком хорошо помнит, каково это — клеить себя по кускам и делать вид, что трещин не видно. Они ещё несколько секунд сидели в тишине. Не той спокойной, что приходит после бури, а зыбкой, настороженной — когда воздух будто ждёт, чем его порежут дальше. Маммон опирался локтями о стол, уставившись в пустоту. Физз сидел с поджатыми плечами, словно пытался физически уменьшиться, исчезнуть между спинкой стула и собственной тенью. Эсти на кухне переделал уже всё, что только можно было переделать. Посуду вымыл дважды. Поверхности протёр до блеска. Проверил кофеварку, хотя та была выключена. Его пальцы то и дело сплетались и расплетались — жест, не предусмотренный ни одним протоколом. Внутренний интерфейс мигал предупреждением: ОШИБКА. ПРИОРИТЕТ: ПОМОЩЬ ХОЗЯИНУ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ВМЕШАТЕЛЬСТВО МОЖЕТ УСУГУБИТЬ СИТУАЦИЮ. Эстер застыл на месте, не решаясь сделать шаг. Он слишком хорошо помнил, как легко здесь срываются на крики. И как тяжело потом чинить этих странных чувствительных существ. Именно в этот момент — когда казалось, что худшее уже сказано, когда напряжение начало медленно спадать — зазвонил личный телефон Маммона. Резко. Громко. Почти оскорбительно. Грех дёрнулся, раздражённо потянулся к аппарату, уже собираясь сбросить вызов, — и замер, увидев имя. Онья. Он тяжело выдохнул и всё-таки принял звонок. — Слушаю, — процедил Маммон настолько язвительно, что металл чуть не расплавился в ладони. — И, прошу, скажи, что Асмодея нахер сбила машина. А лучше самолёт. На другом конце повисла пауза. Потом — короткий, неровный звук. То ли кашель, то ли нервный смешок. — Боюсь, что нет, — сухо произнесла Онья. — Он сделал заявление. — Какое? — Маммон со стоном прикрыл глаза. Физз настороженно поднял голову, машинально вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Эстер весь вытянулся, будто его внезапно переключили в режим приёма сигнала. — Он подтвердил все слухи. Сказал, что они с Физзаролли состояли в интимных отношениях. И что он готов открыто об этом заявить. Вспышка. Во всём доме в одну секунду выбило пробки. Свет погас. Воздух дрогнул, словно по стенам прошла волна электричества. Если бы у Физза были волосы — они бы встали дыбом. Эсти дёрнулся, его системы на миг заглючили, интерфейс осыпался ошибками, но через секунду он пришёл в себя и в ужасе огляделся. Маммон медленно втянул воздух через нос. Связь оборвалась. Телефон погас в его руке. Онья больше не могла их слышать. — Ублюдок, — прошипел демон. — Сраный, самодовольный, театральный ублюдок… Он начал осыпать Асмодея проклятьями — не громко, но так яростно, что слова резали тьму. В них было всё: ярость, страх, бессилие, желание уничтожить. Пока он говорил, Эсти всё-таки решился. Осторожно подошёл к Физзу, будто боялся спугнуть. И тот — неожиданно даже для самого себя — потянул его к себе. Рывком. Слишком резко. Уткнулся лицом куда-то в живот, сжимая ткань, словно это было единственное, что удерживало его от окончательного распада. Эсти замер. Потом, неуверенно, обнял его в ответ. Его взгляд метался между Физзом и Маммоном — тревожный, почти беспомощный. — Так, — наконец выдохнул грех, словно собирая себя заново. — Ладно. У него нет доказательств. Только слова. Мы справимся. Я всё решу. Физз медленно выдохнул. Нет. Он знал — с той ясностью, которая приходит только после долгой боли. Ничего Маммон не решит. Не потому что не хочет. А потому что нельзя выиграть у сорняков, если их корни всё ещё в земле. Можно срезать стебли. Можно прикрыть почву. Но они прорастут снова. Физз смотрел в темноту, чувствуя, как внутри него что-то выравнивается. Не успокаивается — собирается. Холодно. Точно. Опасно. Он уже понимал, что должен сделать. Не спрятаться. Не оправдываться. Не ждать, пока за него решат. Вырвать этот сорняк. И сжечь всю почву, где он когда-либо рос. ⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡⟡ Ты узнаешь, как мне плохо, Перестанет быть смешно