Равновесие

      Никто из семейства Мадригаль не был пессимистом. Даже дядя Бруно, которому пришлось увидеть больше горя и чужих обид с разочарованием, чем даже главе их большого семейства. Слишком часто видения пропитывались будущими слезами, словно соленая влага пыталась утечь в песок его башни и там навеки затеряться.       Не исполниться.       Но это так не работало.       Тем не менее, Бруно Мадригаль просто перестал смотреть и продолжил верить в лучшее. Верить, что его побег спасет маленькую Мирабель, верить, что трещины в стенах можно заделать, если достаточно постараться.       Какое забавное слово – «вера».       Каждый в семье Мадригаль во что-то верил. И это помогало им плакать совсем изредка, а в остальное время улыбаться и служить маленькой общине Энканто.       Эта вера окрепла, как никогда, стоило восстановить дом и наполнить его магией вновь, стоило вернуть всех пропавших в лоно семьи и зажечь, на этот раз, метафорическую свечу счастья и процветания. Это пламя так легко уже не задуть.       В это верили все в волшебном и уникальном семействе Мадригаль, включая оставшегося оптимистом дядю Бруно и девочку с шрамами на душе и чудесным именем.       *       – Тебе до сих пор странно обедать всей семьей, дядя Бруно? – Мирабель помогала Касите убирать со стола тарелки.       Прошел обед и члены семейства быстро разбрелись по своим делам. В доме витал запах диковинных цветов, выросших из колючих кактусов, и уже выветривающийся аромат выпечки (сегодня кому-то вновь повезет залечить свои раны в одно мгновение). Касита же едва слышно пощелкивала плиткой и подталкивала грязные тарелки ближе к рукам Мирабель.       И можно было легко подумать, что девушка осталась в доме совсем одна, настолько тихо сидел за столом Бруно. Он не смотрел на племянницу, уставившись на стену с семейным древом. Даже не моргал, что обязательно испугало бы его других племянников и племянниц (да, увы, они продолжали немного побаиваться странного дядюшку), но не Мирабель. Её это… беспокоило.       Может, ей было далеко до мудрости бабушки Альмы, но любой, имеющий глаза, понял бы, что многолетнее уединение за стенами дома в компании крыс, воспоминаний и чувства неполноценности сломит и более крепкую волю и более сильный разум.       «Перевоплощения», нервозность, молчаливость (пока неожиданно Бруно не взрывался потоком слов) – всё это последствия болезни Мадригаль. Ею переболели и Луиза с Изабеллой, но, кажется, в более легкой форме, чем их младшая сестра и дядя.       Просто перед крысами Бруно не приходилось постоянно улыбаться и подбадривать себя. Он просто придумал другие личности, которые бы делали работу за него. Мирабель же так хорошо играла жизнерадостную девицу, что иногда и сама верила в это.       Сейчас всё было легче. Они помирились с бабулитой, с сестрами, Мирабель перестали постоянно дергать по поводу её исключительной неисключительности, и… да, стало намного легче.       И Мирабель принимала это с благодарностью. Пусть никто так и не дал ей волшебных сил, они оказались и не нужны, чтобы снова объединить семью и стать немного счастливее.       Осталось только по-настоящему спасти одного человека.       – Дядя Бруно? – Мирабель аккуратно поставила набранные в руки тарелки обратно на стол и бесшумно подошла к замершему дяде. Сначала хотела окликнуть ещё раз, но в итоге просто положила теплую ладонь на чужое плечо, прикрытое неизменным зеленым пончо.       Бруно моментально встрепенулся, все его мышцы напряглись, словно ещё мгновение, и он готов был спрыгнуть со стула и бежать, но голова оказалась быстрее. Она повернулась к источнику прикосновения, и окруженные мешками глаза широко распахнулись.       Мирабель и Бруно молча смотрели друг на друга. Девушка не хотела убирать руку, словно в испуге, достаточно её дядя навидался страха. Он был достоин намного, намного большего за своё самоотверженное и любящее сердце.       – Ох, – наконец, нервно выдохнул Бруно и также ломано улыбнулся.       – Ты… – Мирабель отвела взгляд на большое изображение их семейного древа (удивительно, как магия смогла воссоздать даже его). – Ты вспоминал прошлое?       Сейчас уже не было той трещины, через которую потерянный член семьи наблюдал за дружными завтраками, обедами и ужинами. Жаль, что с воспоминаниями так просто было не разобраться.       Бруно быстро стрельнул глазами в стену с рисунком, а после покачал головой. Его привычно растрепанные вьющиеся волосы подпрыгнули от движения и ненадолго закрыли лицо.       – Нет. Я просто…       Мирабель с внутренней болью наблюдала за нервными мелкими движениями чужих рук и глаз, тем не менее, терпеливо ждала. Она даже присела рядом, чтобы никак не намекать на другие, имевшиеся у неё дела.       – Я смотрел на древо и думал… у него же есть корни, не так ли? Это, конечно, если подумать, мама Альма и папа Педро, или скорее, они первый росток? Неважно, – Бруно физически отмахнулся от мысли, дернув рукой. – Я размышлял о своей силе до этого, о том, как все считали её проклятьем, потому что чаще я видел плохие вещи. Но ты не верила в это, ты помогла мне увидеть бабочку и любовь, и спасение.       Бруно перескакивал с мысли на мысль, и Мирабель было нелегко уследить за их ходом, но она продолжала сосредоточенно сверлить дядю карими глазами, вслушиваться. После неловкого почесывания щетины, он продолжил:       – Так вот. Если посмотреть на изображение нашей семьи… На дереве прекрасные цветы, мы, вы, небо безоблачное и ярко-голубое, но его корни уходят в землю. Там темно, сыро, холодно. Наше волшебство рождено из смерти, но дарит жизнь. Чтобы спасти семью, тебе, Мирабель, пришлось пережить немало. Я подумал… – Бруно неожиданно смутился. Не так, как бывают смущены подростки в компании полюбившегося им человека, а как бывают смущены только взрослые, не знающие, хотят ли услышать их слова или нет. Он слишком часто натыкался на нежелание выслушать его.       Мирабель, желая поддержать его, но не перебивать с мысли словами, воспользовалась тем, чему её научила вся история с потерей Каситы. Иногда одно прикосновение может решить многое. Объятье, пожатие рук. Поэтому она взяла дядю за руку, нервно сжатую на столешнице. Та сразу же расслабилась, принимая чужое тепло и уверенность.       – Я подумал, что мир – это всё-таки равновесие, не так ли? На каждого старика найдется младенец, на каждый солнечный день – один дождливый, на каждого кролика – своя лиса. И… если предположить, что наша магия используется только во благо, потому что так нас воспитали, то не захочет ли мир… восстановить равновесие?       Взгляды похожих карих глаз пересеклись. Мирабель смотрела удивленно и немного непонимающе. Она как-то не задумывалась об этом. На самом деле, пожалуй, почти каждая сила, данная представителям семьи Мадригаль, могла использоваться во зло: своим гневом тетя Пеппа могла насылать ураганы и штормы, Луиза могла легко разрушить что-то, Изабелла – создать нечто по-настоящему смертельно опасное, Камило легко обманул бы человека сменой облика, а Антонио мог бы использовать животных, чтобы причинить вред. Только у её мамы оставалась совершенно безобидная сила. Что же до Бруно… он не мог влиять на будущее, которое видел, мог лишь специально причинить боль рассказом о видении, но не тем, что в нем происходило.       Какое-то холодное предчувствие скрутило желудок Мирабель. Она крепче схватила дядю за руку.       – Ты… может, ты что-то видел?       Бруно покачал головой почти сразу же.       – Я больше пока не заглядывал в будущее, – его комната (башня) была полностью восстановлена после возвращения волшебства, но, как оказалось, дядя ей не пользовался. Не то чтобы Мирабель сильно удивилась. – У меня просто… Эти мысли не выходят из головы. Возможно, раньше мама сохраняла равновесие своей жесткостью и даже своими обидами, которые наносила тебе…       – И тебе. И многим другим, – тихо, но уверенно добавила Мирабель. Никто настолько сильно не ранил её, как бабушка. Даже колкие слова Изабеллы воспринимались легче и жалили не так жгуче.       – Но сейчас наша семья… сияет. Так ярко, что может ослепить. И мне… Мне страшно, что это привлечет тучи.       Дядя Бруно был таким серьезным и сосредоточенным, смотрел на удивление прямо в глаза и так долго, не отводя взгляд, не моргая, замерев, подобно статуе – лишь губы двигались. И Мирабель сама не могла отвести взгляд, как не могла разжать руки.       – Ты говорил об этом с кем-нибудь ещё? С бабушкой? С мамой или тетей Пеппой? – уже спросив это, Мирабель знала ответ. Она не заметила, как они оба перешли на почти интимный шепот. Долорес, если бы захотела, и так их расслышала, но сейчас она больше была занята своей любовью, поэтому оставалась надежда, что их разговор таким и останется – только их.       – Нет, – Бруно покачал головой и, наконец, разорвал зрительный контакт, склонив голову. Волны темных волос, не знавших достойной стрижки долгие годы, полностью занавесили лоб и широкие брови. – Не хотел говорить.       Мирабель после того, как накричала на бабушку Альму (пусть и полностью заслуженно), старалась всегда подбирать слова, не говорить сгоряча. Она лучше всех знала, как ранят слова, и старалась избегать того, чтобы её собственные слова стали оружием.       – Ты боишься, что это лишь предчувствие? – Мирабель всё-таки разжала пальцы, сжатые на большой ладони Бруно и погладила теплую, чуть шершавую кожу, прежде чем убрать руку вовсе. Это заставило дядю сначала чуть повернуть голову в сторону стола, словно до этого он как-то не осознавал чужое продолжавшееся прикосновение, а после поднять взгляд. Ему даже не пришлось кивать, чтобы дать ответ. – Тогда… может, пойдем посмотрим? Снова вместе. Как тогда?       Мирабель улыбнулась, не так широко и весело, как имела обыкновение улыбаться до всего произошедшего с семьей и Каситой, но намного искреннее. Она повзрослела слишком рано, и в ее глазах можно было иногда прочесть печаль и тоску, но в остальном Мирабель старалась поддерживать внутри себя свет. Словно закрывала руками хрупкий огонек свечки, когда вокруг рушился её мир.       Она надеялась, что кто-то будет понимать её достаточно, чтобы помочь. Взгляд опять упал на большие ладони, они были больше, чем у неё, наверное, такие же, как у папы. Они бы гораздо лучше укрыли скромную свечку в её груди.       Мирабель решительно встала из-за стола и схватилась за тарелки.       – Итак, помоги мне с посудой, дядя Бруно, а потом мы пойдем и посмотрим, что же скрывают корни дерева, да? – она снова была той смелой и неостановимой Мирабель, которая вышибла дверь в то, что заменяло Бруно комнату, карие глаза сияли, юбки взметались вверх, как перепуганные птицы, и ножки в туфельках на маленьком каблучке пускались в импровизированный танец.       Мирабель помогла Бруно увидеть бабочку, и сама была подобна этой бабочке – притягивала и вела за собой. Маленькое и во многом беззащитное существо, и тяжело было поверить, что сила её крыльев, может породить ураган не хуже, чем гнев эмоциональной Пеппы.       Бруно вскочил с места и схватил оставшиеся тарелки и ложки с вилками, последовав за Мирабель на кухню. Святая Дева, он готов был последовать за ней куда угодно. Его проклятье и дар одновременно. Девочка, из-за которой он добровольно заточил себя в стенах дома вместе с крысами, девочка, которая совсем-совсем не боялась его. Золотая бабочка с черным-черным тельцем и глазками. Идеальный баланс человечности и неидеальности.       Чудо семьи Мадригаль. Единственное, которой не понадобилась ни свеча, ни дверь, ни дар. Она сама была – дар.       Бруно помогал быстро вытирать посуду, пока Мирабель с усилием оттирала остатки пищи. Её скорость и пыхтение от натуги показывали, насколько она хотела уже сейчас побежать в башню, и плевать даже на возродившиеся вместе со всей пещерой Предсказаний ступеньки.       – Что если мои предчувствия… окажутся правдой? – спросил Бруно, продолжая трудолюбиво натирать посуду и отставляя её на места.       Мирабель не остановила движения ловких рук, но повернулась к дяде лицом. Она улыбнулась почти игриво и пожала плечами, отчего всё её тело на мгновение потянулось вверх, и тугие кудряшки подпрыгнули, запутавшись ещё немного.       – Если так, то мы найдем способ справиться с бедой. Если же всё-таки нет, то всё ещё лучше. Мы с тобой уже спасли волшебство один раз, дядя Бруно, мы, ведь одна я бы точно не справилась. И в этот раз всё будет так же.       Мирабель снова повернулась к посуде, а Бруно почувствовал неожиданное спокойствие и облегчение. Да, пожалуй. Вместе они смогли бы справиться.       *

      Что ты видишь, Бруно Мадригаль?

      Ничего.       Ничего.       Совсем ничего.       Только темнота, такая тесная, такая влажная, такая удушающая.

      Что ты ощущаешь, Бруно Мадригаль?

      Что есть в этой темноте? Там ведь что-то есть, не так ли?

      Ничего нет, ни…       Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.       Темнота пульсировала, сжимаясь и разжимаясь вокруг, выталкивая последние капли воздуха из груди.       Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.       Кто-то есть в этой темноте. Кто-то кроме меня.

      Что скрывают корни дерева, Бруно Мадригаль?

      Почему нет ни капли зеленого? Почему так темно? Кто… Что…       Дядя Бруно? Бруно?!       Знакомый голос. Но чей он? И кто находится здесь в корнях дерева? Кто дышит рядом со мной, чье сердце бьется здесь, в этой темноте?       Я не вижу…       Пожалуйста, дядя Бруно, очнись! Что-то не так! Пожалуйста!       Ах, я вспомнил. Это Мирабель. Но почему я не могу увидеть?

      Почему ты не видишь, Бруно Мадригаль? Или всё-таки видишь?

      Мирабель, я не сдамся. Не в этот раз. Ты попросила меня продолжать смотреть, и я смотрел, и мы нашли бабочку, и волшебство, и спасение. Поэтому… я найду.       Пульсация всё сильнее, воздуха нет.       И темнота… Она тоже стала исчезать.       Свет ослепляет. Огромные карие глаза полны соленых слез, в воздухе стоит запах сожженных листьев и песка, теплые руки держат за ледяное лицо. Её пальцы дрожат, как и она вся, даже её кудряшки дрожат, и она на грани.       Её губы двигаются, и можно заметить отражение моих ярко сияющих зеленым глаз в глазах Мирабель. Слова меня не достигают. Я хочу сказать что-то, но воздуха до сих пор нет.       Темнота собирается по уголкам мира, который я теперь могу видеть, я задыхаюсь. А потом она же неожиданно сливается в фигуру. Женщина это, мужчина – мне не сказать. Существо склоняется надо мной, над Мирабель, и я бы закрыл её, если бы мог пошевелиться.       Черная-черная рука тянется ко мне, но в тоже время Мирабель кидается мне на грудь, и тень в замешательстве отступает.       Дыши, дядя Бруно! Дыши, ты должен, ты должен!       Я делаю вдох ради неё. Грудь горит, взгляд прикован к тени. Она не исчезает, как темнота или воздух. Видения вообще не должно быть, когда огонь затушен и песочный круг разбит умницей Мирабель. Она пыталась вытащить меня.       Она – чудо.       Я делаю вдох ради неё.       И тогда тень протягивает руки к ней.       Я бы закрыл её собой, если бы мог.       Если бы мог.