Равновесие

      Время течет, и всё меняется.       Расколотая гора приносила много нового в Энканто: хорошего и плохого – всякого. Сначала через неё пришли либералы, попытавшиеся отнять силой то, что им не принадлежало. Спустя год, ближе к окончанию войны, пришли и их противники. Которые показали себя немного мудрее и не стали сразу доставать оружие.       Они узнали, что община в этой горной долине долгое время жила обособленно, совершенно не знала о современном положении вещей, не участвовала в войне и не выбирала сторон. Они увидели возможность и воспользовались ей сполна.       Энканто управляла одна огромная семья, и консерваторам надо было лишь уговорить их.       Они это сделали.       Теперь Энканто становился частью страны, к нему проложили дорогу и оповестили близлежащие города. Им приходилось платить налоги, но в остальном, открывшись миру, жители приобрели гораздо больше, чем потеряли. Как минимум, потому что открыться когда-нибудь пришлось бы, и всё произошло намного мягче, чем могло бы.       Из долины вывозили щедрое продовольствие, но привозили самые диковинные ткани, парфюмы, инструменты, музыку и книги. Кто-то уезжал познавать мир, кто-то наоборот приезжал, чтобы найти для себя тихую гавань.       И в центре изменений, конечно, стояла семья Мадригаль. О ней ходили самые различные слухи, распространившиеся по всей Колумбии.       Говорили, что женщина по имени Джульетта могла излечить любую, даже самую ужасную болезнь.       Говорили, что там жила девушка, способная создать любое растение, даже самое редкое, одной только силой мысли.       Говорили, что там жил мальчик, способный разговаривать с животными и заставлять их слушаться не кнутом, но добрым словом.       Кто пытался уговорить их пойти с ними в мир, получали мягкий отказ. Кто пытался заставить или угрожать, получал отказ более резкий и разумное объяснение, что их способности связаны с родной землей и не будут работать за её пределами.       Это была ложь. Но кто смог бы это опровергнуть?       Время течет, и всё меняется.       Менялась и семья Мадригаль. Она росла и ширилась, как расширялись главные двери Каситы и фамильное древо, чтобы вместить всех. Смерть так и не пришла в их дом, зато пришла новая жизнь, новые люди.       За пять лет сыграли две прекрасные свадьбы: одну тихую, наполненную скромным счастьем, и одну столь громкую и масштабную, что салюты взрывались всю ночь, расчерчивая небо всеми цветами радуги. Удивительно, как виновница торжества не оглохла, ведь у неё были столь чувствительные уши. Возможно, её оглушила радость и любовь задолго до того, как в небе загорелись огни.       Мариано, наконец, появился на древе Мадригалей, пусть и не с той, с кем изначально его видели. Долорес согласилась после трех лет прекрасных ухаживаний и маленьких радостей незамужней, но влюбленной жизни. О её прекрасном белом платье, о её зажигательном танце складывали целые истории. От стихотворений Мариано плакала большая часть женщин Энканто, а девушки помоложе мечтали, чтобы и о них когда-нибудь написали подобное.       Но опередила кузину, на удивление, Луиза. Девушка-черепашка с сильным видом, но мягким и добрым сердцем. Её теплые глаза покорили человека, который пришел вместе с людьми из консервативной партии. Ровно так же, как когда-то глаза Джульетты покорили Агустина. Год, пока не закончилась война, Алехандро с полей сражений присылал Луизе письма, пропахшие дымом и металлическим запахом крови, но также наполненные, подобно только вырытому колодцу, симпатией и глубоким впечатлением.       Луизе было намного легче общаться с мужчиной так, не краснея от чужого внимания. Она знала, насколько сильно отличалась от других женщин внешне, ведь у неё не было ни тонкой талии, как у тети Пеппы, ни мягких форм, как у мамы, ни идеального лица, как у Изабеллы. У неё даже не было веселого и простого характера, как у младшей сестры.       Она представлялась себе ослицей – упрямой, трудолюбивой и сильной. Но далекой от идеала.       Она писала, что любит помогать людям и чужие улыбки заставляют что-то внутри неё наполняться теплом. Писала о том, что ей нравится читать глупенькие женские романы (он ответил, что здесь нечего стыдиться, он и сам иногда готов прочитать что-нибудь такое, чтобы окунуться в мир, полный любви, а не ненависти друг к другу). Писала о родных, о выполненных делах, о новых блюдах, которые научилась готовить, о том, как скучает по младшей сестре. Луиза писала о многом, и Алехандро отвечал ей такими же длинными письмами.       Когда он приехал в Энканто объявить о конце войны, они встретились взглядами и поняли, что душами уже прикипели друг к другу. А спустя ещё несколько месяцев, когда Алехандро самостоятельно построил дом (потому что так его учил отец), последовало предложение и скромное бракосочетание в кругу семьи.       Конечно, Алехандро – бедному солдату, завершившему службу в тридцать два с тяжелой травмой руки и посеребрившему слегка свои черные-черные волосы – пришлось отказаться от традиции приглашать невесту в свой собственноручно построенный дом, но он не пожалел. Дом достался семье, пришедшей в Энканто в поисках лучшей доли. Алехандро был меньше Луизы на голову (при этом он возвышался даже над Пеппой, что говорило о высоком росте), но стальной стержень в нем, солдатское воспитание и простота позволили ему занять лидирующую позицию в паре.       Джульетта не могла нарадоваться этому союзу. Как и вся семья Мадригаль.       Время течет, и всё меняется.       Не менялась лишь тоска матери по своему ребенку. И неважно, была ли это Альма или Джульетта. Они не раз поднимали вопрос того, чтобы отправить кого-то на поиски, попросить поспрашивать о Бруно и Мирабель странствующих торговцев. Но каждый раз отказывались от этой затеи.       Теперь, когда Энканто был открыт для всех, их семью защищало лишь то ложное убеждение, что их силы не работали за пределами долины.       Дверь в башню Бруно периодически светилась золотом, и поэтому в семье знали, что он жив. На широкой парадной двери появились ещё перед Алехандро и Мариано три абстрактные маленькие фигуры. И они с каждым годом становились чуть больше. Касита оставалась связана с ушедшими членами семьи, но не могла знать, как выглядят эти три ребенка.       Зато она прекрасно знала, как выглядят Хуан и Апони. Маленький Хуан был крупным малышом с ворохом черных-черных кудрей – весь в своих высоких и сильных родителей. Апони родилась всего на месяц раньше своего кузена, и у неё были невероятные, огромные глаза, затмевавшие отсутствие мадригалевских кудрей, замененных на каштановые непослушные пряди. Совсем не как у Изабеллы, но в этой семье давно перестали уповать на идеальность.       К моменту, когда трем неизвестным детям, на которых с тоской смотрели все члены семьи Мадригаль, должно было исполниться пять (конечно, по примерным расчетам), Хуану и Апони было по полтора. Они наполняли Каситу смехом и детской возней, особенно дружа с Антонио, потому что тот давал погладить крыс и обезьян, и даже своего ручного ягуара.       Время течет, и всё меняется.       И вот после месяцев ожидания (ведь никто не знал точной даты) Долорес прибежала к обеду, подхватывая на ходу дочь, и с огромными глазами объявила:       – Они здесь.       *       – Ты точно готова к этому, Мирабель? – Бруно обернулся на племянницу (жену, любовь всей его жизни, мать его детей), которая ехала в крепкой повозке, напевая что-то разморенным тройняшкам.       Она лениво приоткрыла золотые на солнце глаза и посмотрела на него:       – Я ужасно соскучилась по всем. Неважно, готова ли я. Главное, чтобы они были готовы, – Мирабель улыбнулась, и Бруно, как и все годы до этого, не смог не улыбнуться в ответ.       Теперь над рекой был построен мост, по которому легко проходили и люди, и груженые повозки.       – Дети, просыпайтесь, мы почти приехали! – Мирабель волновалась, это было видно в её кривоватой улыбке и в том, как пальцы чуть дрожали, прикасаясь к одинаково кудрявым темным головам.       – Ну мам! – недовольно пробурчал детский голосок.       – Педро, уверена, ты не хочешь пропустить Расколотую гору и знаменитую реку, о которой я столько рассказывала вам ист…       Мирабель не успела договорить. Педро – старший из троицы – подскочил с её коленей и быстро перебрался на козлы к отцу. Только и мелькнули его босые пятки и закрывающие глаза кудри. Бруно едва не упал на землю, так неожиданно и стремительно Педро попытался забраться к нему на колени.       Хорошо, что он весьма замедлил коней к этому моменту.       – Вау! – у Педро были глаза Бруно: светло-карие, казавшиеся зелеными при таком ярком солнечном свете. – Красиво!       И действительно, речка очень красиво переливалась и была всё такой же стремительной, как и прежде. Дорогу к ней расширили и вымостили крупными обтесанными камнями. Не как в городе, но тоже вполне удобно.       – Что там? Что там? – Риос сонно потирал глаза, искренне пытаясь проморгаться, пока младшая сестра тянула его за белую рубашку. – Санча, я сейчас упаду… – и мальчик действительно завалился обратно в телегу, потому что сестра попросту утащила его к себе, чтобы хотя бы второй разглядеть красоты реки Энканто. – Нечестно!       Санча лишь показала язык и, шлепнув толстенькой косичкой себе по спине, перебралась ближе к борту повозки, понимая, что у Бруно на козлах не оставалось места.       – Ух ты, там рыбка! Я видела рыбку!       Мирабель увидела, что Риос почти расплакался, а потому поспешила обнять его и посадить к себе на колени. Она сказала ему на ушко:       – Зато тебе досталось сидеть на моих коленках, разве не здорово?       И слезы мигом иссушились. Мальчик поцеловал мать в щеку и тоже принялся наблюдать за красотами, раскидывавшимися вокруг прямо на въезде в Энканто.       Если для детей всё это было простым приключением, весьма интересным и захватывающим, то Мирабель по-настоящему нервничала. Сладкий запах, исходящий от среднего сына, от его темных кудряшек и чистой, новой рубашечки (она всех детей одела в новую одежду с цветочными вышивками: белые рубашки для мальчиков вместе с простыми коричневыми штанами, и голубое платье для дочери вместе с синей лентой в волосах) лишь немного помогал успокоиться.       Потому что… ну, потому что не было у неё опыта возвращаться в семью спустя много лет. У Бруно этот опыт был, а он всё равно нервничал. Мирабель видела это так же ясно, как её волнение видел дядя (муж, любовь всей её жизни и отец её детей).       Бруно хотел заглянуть в будущее и подсмотреть реакцию родственников, но в итоге они приняли решение этого не делать.       Если семья отвергнет их, значит так тому и быть. Они вернутся в город, в свой небольшой домик: Мирабель продолжит шить одежду на заказ, а Бруно помогать в архиве и иногда гадать людям. Он использовал для этого карты. Или так думали все его клиенты.       Если семья примет их, Мирабель будет жить в комнате дяди, а её дети получат свои комнаты. А даже если нет – за это уж точно никто не будет их унижать, обижать и винить. Они возвращались в Энканто не ради даров. Они возвращались к людям, которых сильно любили и по которым скучали.       С надеждой, что на их любовь ответят тоже – любовью.       – Мама-мама! Ты говорила, что тетя Долорес может услышать жучка через четыре дома, она может услышать нас? Как я сейчас говорю? – Санча посмотрела на маму огромными карими глазами, и её кудряшки активно подпрыгивали, выдавая её абсолютный энтузиазм. Дочь своей матери.       – Думаю, да.       – Вау! – заочно Санча почему-то полюбила именно Долорес. И ещё Изабеллу, потому что «цветочки, мама, она может создавать цветочки». Риос отдавал предпочтение своей бабушке (Джульетте), даже в своем маленьком возрасте он понимал, насколько большой и доброй силой она обладает. Педро же говорил, что вырастет таким же сильным, как тетя Луиза. И ещё с огромными восхищенными глазами признавался, что «уметь создавать ураганы – это вау».       На самом деле, маленькое трио желало познакомиться со своими родственниками с того момента, когда Мирабель и Бруно впервые рассказали им сказку о Мадригалях. И вот, их мечта была близка к исполнению.       Двум лошадям тяжело было тащить ношу в гору, но когда они замерли прямо в разломе Расколотой горы, Мирабель всё-таки отпустила Риоса к Санче, забрала у Бруно с коленей Педро и сама потянула дядю за рукав. В голове она не переставала звать его так, хотя чтобы не путать детей опускала родственную приставку.       – Бруно? Как я выгляжу? – отчего-то ей было так важно явиться во всей красе. Показать, что она жива, здорова, счастлива. Бруно всегда готов был сказать ей комплимент, и весьма искренний, но сейчас понимал, что девушке нужен серьезный ответ. Поэтому он обвел её фигуру с макушки до пяток.       Идеал. Даже спустя пять лет – идеал.       От кудрявых темных волос, которые Мирабель по традиции держала довольно коротко стриженными, до новых модных очков (которые на деле, лишь поменяли цвет с салатового на бледно-желтый); от пухлых подкрашенных губ до маленькой серебряной цепочки на шее – подарка от Бруно после рождения тройняшек; от покатых плеч под темно-зеленым платком и геометрическим узором до кончиков пальцев и тускло поблескивающего золотого кольца; от небольшого изгиба талии и до кончиков пяток, выглядывающих из-под зеленой юбки. Она была прекрасна. Мирабель также немного выросла, хотя осталась довольно невысокой. К тому же изгибы её тела стали окончательно женскими, очень приятными для взгляда. (Несколько сцен ревности, устроенных Бруно, Мирабель хорошо запомнила, как и их окончание).       Поэтому Бруно вздохнул довольно и улыбнулся:       – Ты очень красивая, Мирабель. Выглядишь здоровой и энергичной, как и всегда.       И ведь не сказать, что так было всегда. Роды так сильно подкосили её, что Бруно по-настоящему испугался, что потеряет Мирабель так скоро. Она была белой, как снег, и кровь останавливали так долго. Ни капли румянца на щеках, и синякам под глазами мог позавидовать сам Бруно.       Она восстанавливалась три месяца.       Их уверили, что это чудо и божье благословение. Ведь часто после таких родов не восстанавливаются вовсе.       Однако Бруно проследит, чтобы Мирабель первым делом отведала стряпни Джульетты. Чтобы уж наверняка.       Мирабель сощурилась, словно пытаясь проверить, правду говорит Бруно или нет. И отца поддержали дети, подобно маленьким птичкам щебеча:       – Красивая!       – Очень красивая!       – Самая красивая мамочка на свете!       И Мирабель вся расцветала изнутри. Она расцеловала пухленькие щеки тройняшек, а потом завершила все поцелуем в любимые губы и счастливым смехом.       – Ладно-ладно. Верю. Вы тоже ничего, – девушка подмигнула, и это вызвало звонкий детский смех. Впрочем, она не лукавила тоже. Бруно постарался выглядеть презентабельно и серьезно: вычищенные темные брюки, новые туфли и рубашка бирюзового цвета, расшитая по рукавам белой нитью. Просто, но элегантно. К тому же Мирабель подстригла его и собрала густые волосы, в которых прибавилось ещё немного серебряных прядей, в низкий хвост.       Если бы они не ночевали совсем рядом под открытым небом, Мирабель бы показала Бруно, насколько ей нравился этот образ. Но придется отложить всё это до момента, когда они смогут запереться в башне.       Хотя об этом ещё рано было говорить.       Жизнь за пределами Энканто не была райской. Там невозможно было выздороветь с помощью одной булочки, там непогода заставала врасплох, а люди не относились к ним с уважением только из-за фамилии. Там им пришлось построить фундамент на лжи. Но с другой стороны, никто в городе их не знал, они косо смотрели из-за разницы в возрасте, но постепенно и это перестало волновать новых соседей. Они видели лишь мужа и жену, и трех детей, живших в маленьком домике, постепенно ремонтируемом и приобретавшем симпатичный вид.       Здесь же, дома, все знали, кто они такие. Мирабель выросла, стала молодой женщиной, матерью, но не узнать её было невозможно. Бруно вообще мало изменился, может, только лицо у него стало выглядеть менее больным, и он набрал немного веса. Всё ещё был худым, но не настолько. Ах, и он совсем перестал горбиться, потому что каждый раз получал по спине специальной палочкой, которой девушка разглаживала ткани.       Всё это подтвердилось, стоило им въехать на главную улицу. Даже новые жители оборачивались, замечая, как их соседи огромными глазами смотрели на приезжую семью.       – Это же Бруно, не так ли?       – И Мирабель! Они пропали пять лет назад…       – Чьи это дети..?       Шепотки проходили поверх голов жителей, и Мирабель инстинктивно подобралась ближе к Бруно. Дети-то ничего вокруг не замечали плохого, в их глазах сменялись цветные флаги, они рассматривали красивую, красочную одежду и иногда даже махали рукой. Понимая, что в любой момент с ней захотят поздороваться, девушка отыскала на дне телеги туфли и надела их, заодно заставив обуться и тройняшек.       У неё сердце наполнялось теплом от вида их маленьких ножек, хотелось поцеловать каждую пяточку. И она часто так делала, когда дети были совсем малышами. Сейчас они могли боднуть её в нос от щекотки, поэтому Мирабель так не делала.       Она думала, что первым делом обнимется с матерью, но нет.       – Мирабель! Мирабель! – звонкие голоса раздались почти из-под колес телеги, а потом девушка увидела три знакомые мордочки. Дети, которых она помнила четырех- и пятилетними, вытянулись, выросли и стали совсем другими. Но что-то в их лицах буквально кричало: «Это же мы!».       Мирабель не могла не спрыгнуть с телеги (тем более, Бруно замедлился и почти остановился), чтобы обнять всех троих.       – Я так скучала по вам! Сессилия, ты стала такой красавицей! А вы, мальчики, так выросли и возмужали! Ты до сих пор носишься с кофе? – Мирабель поддела пальцем кружку, которая была прикреплена к ремню ребенка. Все трое дружно рассмеялись.       – И мы скучали! Ты так надолго пропала! Где ты была? Расскажешь нам? А кто эти дети? Познакомишь?       Вопросы сыпались, как из рога изобилия, и Мирабель бы с удовольствием осталась поболтать с теми, кому когда-то заменяла старшую сестру, но Бруно красноречиво кашлянул сзади.       – Семья ждет, Мирабель.       И он сказал это так, как будто речь шла об очередном тяжелом испытании, которое им придется преодолеть. Он не был так уж неправ. Мирабель прикусила губу, оглянулась на большеглазых сыновей и дочь и вздохнула.       – Да, нам пора. Но я обязательно поболтаю с вами попозже, хорошо?       Расстроенные лица разрывали ей сердце, но…       – А можно мы поедем с вами к Касите? – неожиданно спросила Сессилия, и снова надежда заискрилась в чужих глазах. Однако Мирабель не считала это хорошей идеей. Если вдруг встреча пройдет не очень хорошо, стоило уменьшить количество свидетелей этого до минимума. Поэтому она мягко покачала головой.       – Потом, хорошо? Вы расскажете мне, что у вас нового, а я расскажу про мир за пределами Энканто, идет?       Кажется, дети хотели настоять, но прочувствовали на себе тяжелый и до сих пор многих пугающий взгляд Бруно (но теперь он так смотрел, только когда сам хотел произвести впечатление) и поежились, активно кивая.       – Ладно-ладно. Но мы будем ждать!       Дети отбежали от телеги, и Мирабель прыгнула на задний бортик. Так она сможет очень быстро побежать навстречу маме. Лишь родив собственных детей, Мирабель в полной мере осознала, какие чувства могут связывать мать с ребенком. Это было нечто невероятное: она не понимала более, как существовала в мире без половины сердца, ведь именно столько занимали места Педро, Риос и Санча.       И сбежав в ту ночь, Мирабель словно оторвала кусок от сердца Джульетты. Теперь она это понимала. Поэтому так спешила, поэтому так хотела упасть в её объятья и залечить все нанесенные раны, которые невозможно залечить печеньем.       Бруно относился к детям иначе. Мирабель в одну из ночей, когда они проснулись в очередной раз из-за младенческого крика (если плакал один, то почти сразу просыпались и двое других, Альма была героиней, раз смогла вырастить всех сама), спросила его об этом.       – Я… не знаю. Иногда мне кажется, что я плохой отец, потому что когда ты смотришь на них, я вижу в твоих глазах безусловную, горящую, как огонь, любовь. Но моя любовь к ним намного тише. Я рад. Смотрю на них и думаю о том, что теперь от меня что-то останется в этом мире. Кто-то увидит в Педро мои глаза, а у Риоса – мой нос. Но это… эгоистично? Я люблю их, как отражение себя. И увы, себя я люблю не очень сильно.       Тогда Мирабель напугала честность Бруно. Если бы рядом была мама или хотя бы тетя Пеппа, она бы спросила у них, но пришлось идти к немногочисленным знакомым. Они сказали, что это совершенно нормально, просто многие мужчины в этом не признаются.       Они сказали, что отцы начинают по-настоящему любить детей через какое-то время. Когда начинаются разговоры и игры, и осознанные взгляды.       И как же у Мирабель отлегло от сердца, когда спустя несколько месяцев, у Бруно пропало растерянно-виноватое выражение лица при взгляде на детей. В его глазах постепенно расцветала та же любовь, что и в её.       Вероятно, в том числе поэтому, Бруно не так рвался назад, домой. Он тоже скучал – Мирабель узнала о детстве мамы и тети и сестер с кузиной гораздо больше, чем от них самих, потому что иногда дядю стукала по темечку ностальгия, и за бокалом вина рассказы лились рекой – но не ощущал кожей боль своей матери. Не как Мирабель.       Бруно на козлах тихо выругался, скорее взволнованно, чем зло.       – Они все вышли нас встречать.       Мирабель вскинула голову, вынырнув из своих мыслей, и у неё на глаза моментально навернулись слезы. Вся её большая семьи вышла во двор, включая и тех, кого девушка никогда не видела. Время замерло, повозка остановилась чуть по диагонали и в нескольких шагах от входа, и воцарилась ненадолго абсолютная тишина. Даже тройняшки притихли, прижавшись друг к другу и смущенно переглядываясь.       В конце концов, время снова пошло, и девушка спрыгнула на землю. Она почти подвернула ногу, но едва ли это заметила, потому что уже бежала в сторону собравшихся родственников. Из небольшой толпы отделилась Джульетта, до этого тоже стоявшая истуканом, и мать с дочерью буквально врезались друг в друга, падая на землю – хорошо, что Изабелла успела сориентироваться и создать под ними цветочное одеяло.       – Мама! Мама! – Мирабель повторяла это слово из раза в раз, обнимая всё крепче, вдыхая полной грудью родной запах сладкой выпечки, зарываясь лицом в голубой ворот её платья. Джульетта не отставала, пусть имя дочери и застряло в горле, но объятья были сильными и крепкими.       Агустин нервно переминался с ноги на ногу совсем рядом, а потом плюнул и тоже плюхнулся рядом на цветочный ковер, обхватывая руками сразу и жену, и дочь.       – Моя малышка, мы так скучали! Моя Мирабель! – хоть у кого-то разум оставался рабочим, и он смог составить цельное предложение.       И пока происходило это первое маленькое воссоединение со слезами и бешено бьющимися сердцами родителей, вновь обретших одну из дочерей, Бруно соскочил с козел и помогал спуститься детям, аккуратно поднимая их за талию и опуская на ноги. Правда, те почти сразу прятались за него, сжимая пальцами либо ремень, либо ткань брюк. С учетом того, что их отец был худым, а их было трое… спрятаться особо не получалось. И это ещё пока внимание было уделено, в основном, Мирабель.       Луиза переглянулась с Изабеллой и передала Хуана мужу, который лишь понимал, что событие происходило важное, но сам видел и Бруно, и Мирабель лишь на семейном древе и фотографиях. После чего сестры подбежали к родителям и, когда те вместе с младшей дочерью кое-как поднялись на ноги, обняли со всех сторон. Их часть семьи, наконец, воссоединилась, и это было прекрасно.       Изабелла не плакала, зато Луиза делала это за них обеих. Из них всех лишь Агустин долго переживал стадию гнева. Он часто начинал сыпать проклятьями на голову Бруно, который посмел тронуть его дочь, а потом ещё и увести её под носом у семьи. Мужчина смягчился лишь после свадьбы Луизы, и окончательно его отпустило после рождения Хуана. Вместо проклятий были теперь длинные и тяжелые вздохи, да долгие взгляды на призрачные фигуры трех его внуков, которые росли вдали и без его участия. Джульетта отошла быстрее всех и помогла дочерям принять ситуацию.       У них просто в голове не укладывалось то, что Мирабель могла состоять в отношениях с Бруно. Они по-своему любили дядю: Изабелла помнила некоторые светлые моменты с ним из детства, Луиза тоже, и ничего плохого он им никогда не предсказывал. Просто Бруно был странным. Нелюдимым. Пугающим иногда. А ещё он был старым. Никто не говорил об этом вслух, потому что всем старшим тройняшкам Мадригаль нельзя было дать их возраст, но все знали.       Луизе помог смириться с выбором сестры собственный брак: Алехандро был старше, конечно, не на столько лет, всего на десять, но его жизненного опыта хватило бы и на все пять десятков. И тем не менее, они сошлись и были счастливы. И, наверное, для Мирабель Бруно был таким же незнакомцем, как и Алехандро для Луизы.       Другой вопрос – Бруно.       И, если честно, семья Джульетты решительно не углублялась в такие размышления. Если Мирабель будет счастлива, если они увидят её здоровой и радостной, то ни за что не будут разлучать с человеком, которого она полюбила. Это была бы неоправданная жестокость.       Пусть Альма, удивляясь от самой себя, почувствовала ужасный укол тоски по Мирабель, она не стала пока подходить к внучке. Вместо этого, она направилась к Бруно. Десять лет он жил близко, но недосягаемо, а после спустя пару месяцев, вновь пропал ещё на пять лет. Это было ужасно – сколько времени матери не было рядом со своим сыном. Да и могла ли она искренне сказать, что «была рядом» с ним до этого?       Она стала ещё старше, как и Бруно. Но до сих пор, как и пять лет назад, как и двадцать лет назад, взглянув в светлые глаза единственного сына, Альма легко представляла на его месте маленького мальчика. При её приближении дети ещё теснее прижались друг к другу и к ногам Бруно, но как бы ни играло любопытство и желание познакомиться с – правнуками? внуками? неважно… – ребятами, взгляд женщина держала только на сыне.       И тот ответил неловкой и привычно грустной улыбкой.       – Привет.       – Брунитто… – Альма вздохнула так, словно какой-то тяжелый камень упал у неё с души, и это было одновременно больно и так невыносимо приятно. – Ты хорошо выглядишь, – она провела мягкой, теплой ладонью по его бритой щеке, и Бруно прильнул к прикосновению.       – Стараниями Мирабель, – в тихом выдохе послышался смешок. Ещё долгую секунду выдержав дистанцию, они всё-таки обнялись. Крепко и с совсем никуда не исчезнувшей привязанностью. – Прости, мама, что, возможно, разочаровал тебя. Я часто это делаю, но…       Бруно говорил тихо, так чтобы слышала только Альма, но не дети. И мать перебила его:       – Достаточно. Я не вынесу мысли о том, чтобы не видеть тебя ещё больше. Столько времени потеряно, и больше я не собираюсь тебя никуда отпускать, – объятья стали на удивление крепкими для почти восьмидесятилетней женщины. Альма, действительно, словно боялась расцепить руки, лишь бы Бруно снова не исчез. Потом это волнение немного растворилось, и, наконец, внимание обратилось к тройняшкам. – Тем более, ты привел в дом новое поколение Мадригалей. Я ждала этого тридцать лет назад, но лучше поздно, чем никогда.       Альма никогда не была человеком, который любил шутить или говорить что-то несерьезное. Но сейчас она явно попыталась пошутить, а потому Бруно стыдливо улыбнулся, почесав затылок.       – Да, об этом… Дети, – Бруно повернулся к тройняшкам и присел рядом с ними на одно колено, чтобы они почувствовали его присутствие лучше и поменьше смущались. – Это ваша прабабушка Альма, глава нашей семьи. Представьтесь.       Дети смотрели взволнованно большими глазами на старую женщину, про которую слышали лишь рассказы и видели изображения, когда отец приглашал их присоединиться к его ритуалам. В видениях она бывала очень строгой, но сейчас Альма по-доброму улыбалась и не выглядела такой уж страшной.       Наконец, старший из тройни сделал маленький шажок вперед и вскинул кудрявую головку:       – Меня зовут Педро, и я старший брат! – было видно, что вторая часть предложения – это, скорее, пересказ частой фразы, слышимой от родителей, но мальчик всё-таки имел представление о том, каково это – быть старшим. За реакцией Альмы, однако, внимательно следил Бруно. Это по его инициативе старшего сына решили назвать в честь отца. Он боялся, что мать могла отреагировать слишком бурно.       Но в итоге, у Альмы просто навернулись слезы на глаза после секундного удивления. Она тоже опустилась на колени, пусть они уже были совершенно не такими, как в молодости, и обхватила взволнованного мальчика за щечки, оставляя поцелуи на обеих.       – Ах, Педро, такое прекрасное имя для такого прекрасного мальчика! Настоящий старший брат! – и Педро весь раздулся от гордости за себя. Это придало уверенности и младшим детям.       Наперебой они представились и уже сами потянулись за объятьями. В конце концов, родители учили их любви к родным и столько рассказывали про других членов семьи, что пусть они и встречались в первый раз, но уже всех заочно любили.       Альма зажмурилась, так как не вспомнить собственных трех детей было невозможно. Они тоже тянули к ней маленькие руки и крепко обнимали. А потом они получили дары, и всё постепенно изменилось. Прижимая к себе внуков – неважно, с приставкой «пра» или без – Альма поклялась, что в этот раз всё будет по-другому.       Был в семье Мадригаль ещё один ребенок, который потерял очень многое с уходом Мирабель. И именно он дольше всего переступал через жгучую обиду, что удивляло поначалу его родителей. Это был, конечно, Антонио, для которого Мирабель являлась почти самым близким членом семьи. Они жили с детства в одной комнате, кузина поддерживала его, играла с ним, и Антонио тянулся к ней очень сильно даже после получения комнаты.       И вот – она ушла.       Маленькому мальчику было тяжело понять разговоры про «неправильность любви» и даже концепция беременности не особо укладывалась в его голове. Всё, что он понимал в полной мере – отсутствие человека, очень важного для него.       Антонио вырос, ему уже было десять с половиной, и он, правда, хотел дуться всю встречу. Но стоило Мирабель найти его глазами в толпе, когда она прекратила обниматься с родителями и сестрами, как вся детская обида исчезла. Антонио спрыгнул с ягуара и побежал к ней, зарываясь носом куда-то ей под грудь (все шепотом говорили, что ростом младший сын пойдет не в мать, а в отца) и по-детски открыто рыдая. Он даже не мог ничего сказать, только обнимать и плакать. Мирабель обхватила его руками, укачивая и приговаривая дрожащим голосом:       – Ты так вырос, тигренок, стал совсем большим!       И пожалуй, это было одной из тех вещей, о которой Мирабель почти жалела. Она не увидела, как рос Антонио, не была рядом с ним, пока он из ребенка превращался в подростка. О чем говорить, если девушка просила Бруно показать ей в видении именно Антонио, даже не Джульетту.       Просто она знала, что с мамой всё будет хорошо. А вот подсмотреть хотя бы так за тем, как рос её кузен, хотелось невыносимо.       Мирабель расцеловала всё его лицо, кудряшки и снова прижала к себе.       За Антонио подтянулись Долорес с Камило, которые никогда не были слишком близки с кузиной, но тем не менее, тепло обняли и поздравили с возвращением.       – Тетя Пеппа? – девушка неуверенно раскрыла руки, чтобы обняться с тетушкой. У той над головой висела сероватая тучка, без дождя или грозы. Она говорила, скорее, о двоякости ощущений Пеппы, о запутанности. Мирабель буквально могла прочитать мысли в её глазах. И увидела момент, когда тетя решила – «это не моё дело» – и всё-таки притянула племянницу в объятья.       Стало ясно, что Пеппу смущал такой союз племянницы и родного брата, но так как большая часть семьи это приняла – каждый по своим причинам – то встревать она не хотела. И так уже испортила жизнь Бруно однажды своей обидой и странными попытками справиться с его уходом: настолько странными, что её старшие дети были в ужасе от собственного дяди.       Ещё раз подставлять младшего брата Пеппа не хотела и не собиралась. Поэтому она мягко поцеловала племянницу в висок:       – С возвращением в семью, Мирабель.       Феликс в стороне выдохнул и притянул жену вместе с племянницей в медвежьи объятья.       У Мирабель отлегло от души. Их приняли. Её решение оказалось правильным. Боже, как же ей было страшно ошибиться! Она столько раз думала вернуться обратно, особенно, когда в отношениях с Бруно наступали непонятные, кризисные времена. Но им удавалось решить проблемы. И они продолжали строить жизнь дальше.       Потому что всему своё время. И их время вернуться домой наступило сейчас.       Никто не бежал так к Бруно, как бежал к ней, но его не игнорировали. Джульетта подошла к брату и смотрела ему в глаза долгие секунды. Мирабель видела в нем жгучее желание сгорбиться и стать поменьше, сжаться под таким взглядом. А потом она вскрикнула, потому что над двором разнесся звонкий хлопок – на щеке Бруно остался красный след ладони, которой старшая сестра и дала пощечину. А потом обхватила брата за шею.       Дети испугались неожиданного звука, а потому Мирабель отошла от родственников и вернулась к тройняшкам, улыбаясь им сверху и заодно помогая Альме подняться с колен.       Бруно не успел отойти от удара и шока, обнять в ответ, а Джульетта уже отстранилась, и всё её внимание ушло к детям, теперь спрятавшимся за зеленой юбкой матери.       – Дети, познакомьтесь, это ваша бабушка Джульетта, – Мирабель аккуратно выгнала сыновей и дочь из-за своих ног и подтолкнула к матери, у которой восторг и умиление ярко горели на всем кругленьком лице.       – Когда-то я обещала вашей маме, что обязательно затискаю и зацелую мордочки её детей. Кто будет первым? – Санча хихикнула, а потом неожиданно первая оказалась в объятьях бабушки. – Какая сладенькая принцесса, так и хочется откусить кусочек!       – Не-ет! – смеясь, заверещала девочка, в шутку вырываясь.       – Значит, дедушка удостоится чести познакомиться с внуками первым, – Агустин материализовался с другой стороны от их маленького собрания и опустился на один уровень с мальчиками. – Как я могу обращаться к маленьким кавальеро?       Риос схватил старшего брата за руку, но представился первым.       – Я – Риос. А это – Педро.       – Какие хорошие имена. Ну а я…       – Дедушка Агустин! – воскликнули мальчики одновременно, показывая, что хорошо запомнили многочисленные имена Мадригалей. Агустин поднял удивленно брови, но потом добродушно рассмеялся.       – Верно! И дедушка Агустин так долго ждал встречи с вами, что просто должен получить объятья!       Мальчики с удовольствием их предоставили. А потом Санча пошла на руки к дедушке, а Педро с Риосом испытали на себе всю глубину бабушкиной любви.       Дальше всё пошло легче и быстрее. Дети бегали по Касите, которая сама, как маленькая, играла с тройняшками, пока на двери четко вырисовывались три новых лица. Только сейчас Бруно с Мирабель заметили пристроенный третий этаж, пока совершенно пустой, даже без дверей, но они появятся через пару дней. В этом никто не сомневался. Там будут жить не только их дети, но и Хуан и Апони, когда подрастут достаточно.       Мирабель была в восторге от племянника и двоюродной племянницы. Такие прелестные малыши! Она познакомилась с Алехандро, и тот показался немногословным, спокойным человеком с тяжелым, но не злым взглядом. Уже то, с какой нежностью он мог держать сына или с какой тихой настойчивостью помогал жене вспомнить про отдых, вызывало уважение и симпатию.       Ближе к семейному ужину – первому в полном составе! – Изабелла выцепила сестру, переходящей из рук в руки, потому что каждому хотелось поговорить с ней, и отошла с ней во двор. После минутного повторного объятья девушка призналась, что побег Мирабель помог ей.       Она рассказала, что не замужем, потому что сейчас её сердце принадлежало дочери пекаря, приехавшего в Энканто полтора года назад. И что никто так легко не принял бы в семье эти чувства, если бы не прорабатывали в течение столь длинного времени «неправильные» чувства Мирабель к дяде. В идеальных, красивых глазах Изабеллы светилась искренняя благодарность.       – Мирабель, ты действительно чудо. Заставляешь всех быть добрее друг к другу.       Девушке жаль было слышать, что вряд ли она увидит племянников или племянниц от Изабеллы, но с другой стороны, кому как не ей понять, что сердцу не прикажешь. Возможно, это всё влияние несбывшегося будущего, толкнувшего сестру искать более нежную и спокойную любовь – кто знает. Главное…       – Если ты счастлива, Иса, то я за тебя только порадуюсь.       – Я вас познакомлю на празднике даров, – Изабелла улыбнулась почти смущенно, и это было очаровательно.       Бруно оказалось тяжелее влиться обратно в семью. Его не избегали, но что-то во взглядах родственников нашептывало «ненормальный». И Бруно, наверное, было бы обиднее, если бы только он с этими взглядами не вырос. А потому он улыбался, слыша смех детей со второго этажа, он уверенно и не скрываясь отвечал на вопросы, которые родные рисковали задать, и всем своим видом показывал простую истину.       Кто бы что ни думал, но он не жалел. И не стыдился.       И всем придется это принять.       После ужина Бруно и Мирабель готовились отправить детей в башню, чтобы можно было поговорить с родными, но Джульетта мягко их остановила.       – Мы не будем допрашивать вас. Мы все решили, что всё неважно, пока вы рядом с нами. Поэтому… – и дальше она заговорила громче, – лучше скажите нам, когда у малышей день рождения. Чтобы мы приготовили праздник!       Через три дня Педро, Риос и Санча уже бегали по дому так, словно жили здесь с детства. Они перезнакомились со всеми детьми в деревне, ведь им нечего было бояться, пока они были друг у друга. В семье уяснили, что между собой Бруно и Мирабель договорились использовать обращения по её стороне. Прабабушка Альма, бабушка Джульетта и дедушка Агустин, тети Изабелла и Луиза. Они не хотели путать детей в детстве. Возможно, когда они подрастут, то либо сами всё поймут, либо родители попытаются им объяснить хитросплетения судьбы.       Три маленьких мадригальчика не смогли не растопить сердца всех. А потом даже когда на праздник прибыла половина города, никто не смотрел на них косо и не шептался за их спинами. Мирабель одела каждого ребенка в уникальный наряд: она расшила зеленые рубашки мальчиков цветами и птицами, а на темных брючках создала незамысловатые узоры (треугольники для Педро, круги – для Риоса); Санче досталась прелестная юбочка бирюзового цвета с бабочками и белая блузка с пышными рукавами и большим бантом на поясе. Вместо того, чтобы идти по очереди рождения, братья взяли сестру за руки и уверенно вышагивали навстречу родителям и своей огромной семье. Идти пришлось дольше, чем обычно – всё-таки третий этаж! – но Касита им помогала.       Три сверкающие золотом двери ждали, пока их откроют, и Бруно смотрел на своих детей, вспоминая, сколько подобных ритуалов наблюдал за свою жизнь. Сначала его сестры. Потом Изабелла, Долорес, Луиза, Камило, Мирабель. И вот ещё трое детей открывали двери судьбы.       Мирабель беспокоилась, что они перенимут её судьбу. А Бруно – что его.       Они не плакали, лишь улыбались, потому что стоя перед дверями, дети смотрели на них и искали поддержку.       А потом ручки провернулись, и перед детьми открылся целый новый мир. Мирабель выдохнула, обнимая Бруно за руку. Бруно же застрял на середине выдоха.       Его прекрасная Санча видела эмоции людей («Мама, ты вся светишься! Я знаю, это потому что ты нас любишь!»), и теперь мир для неё был намного более красочным, чем до этого.       Комната Риоса стала полной противоположностью башни его отца. Везде была вода: сверкающие водопады падали с потолка, бурные потоки кружили вокруг небольших круглых платформ, на котором было достаточно места для книжных шкафов, кровати, тумб и всего, чего только захочет ребенок (а после и взрослый). С возрастом он сможет целые реки поворачивать вспять. Но сейчас с помощью новообретенных сил Риос лишь брызгался в брата с сестрой прохладной водой.       А вот Педро… Педро, кажется, был всё-таки тем самым «сыном своего отца». Его комната была просторной и мрачноватой с длинными, но узкими окнами в стенах. В углу стояла кровать со светильником, шкафов Касита также дала ему побольше, в отличие от спальни в башне, но самым удивительным была разбитая белая чашечка, лежавшая прямо по центру комнаты на темном, деревянном полу. Зашедший в комнату Бруно (пока Мирабель побежала к Санче, а остальные с восторгом разглядывали водный дворец Риоса), нахмурился, но искренне постарался не показывать собственного волнения.       Педро словно знал, что должен сделать. Он подошел к чашечке, присел и протянул над ней руку. Бруно застыл, наблюдая за тем, как время под ладонью сына замерло, а после… после побежало назад. Ровно до того момента, когда чашка была разбита.       Звонкий детский смех заставил Бруно вздрогнуть. Сын смотрел на него с неуверенной улыбкой и протягивал восстановленную чашку. В его больших руках она не рассыпалась обратно. Она полностью вернулась в прошлое состояние.       Жизнь Бруно Мадригаля была тесно связана со «временем». Он мог заглянуть в будущее, мог прогуляться по прошлому, мог изменить настоящее. И это принесло ему много бед.       Жизнь Педро Мадригаля также в тот день тесно переплелась с этим понятием. К беде или счастью – покажет только это самое злополучное «время».       А пока песочные часы совершили ещё один переворот. И судьба стояла на пороге.