Равновесие

      Агустин нашел жену первый. Он забеспокоился о ней, когда спустя полчаса Джульетта так и не вернулась на праздник. Поэтому мужчина проскользнул между веселившихся горожан и поспешил в сторону Каситы. Джульетта выглядела очень обеспокоенной и бледной, что само по себе заставляло Агустина нервничать, так ещё и Мирабель тоже куда-то делась после танца.       Она так красиво танцевала! Агустин не мог прекратить улыбаться от быстрого движения её ног, от взмахов белой юбки, от её счастливых глаз. Его крошка Мирабель всегда была слабостью отца. Агустин понимал, что неправильно любить кого-то из детей больше или меньше, но ничего не мог с собой поделать. Младшая дочь украла большую часть его сердца.       – Джульетта, дорогая? – Касита была на удивление мрачной и тихой. Да, её не украшали к празднику, так как не видели в этом смысла, но сама атмосфера была какой-то густой и темной. Агустин даже начал ступать осторожнее, словно за каждым углом могла притаиться какая-то опасность. – Ты где?       Он оглядел из холла лестницу и двери комнат на втором этаже, особенно вглядевшись в его с женой спальню, но дверь была закрыта. В отличие от настежь распахнутой двери в комнату Мирабель. Агустин почти поднялся туда, когда краем глаза заметил слабое зеленое свечение из столовой.       Странно.       Агустин почти побежал в комнату за оставшимся у него револьвером, но заставил себя одуматься. Никто не смог бы пролезть в Каситу из посторонних.       – Джульетта? – в ответ на его мягкий зов раздался всхлип. И Агустин, отбросив осторожность, забежал в столовую. Там действительно оказалась его жена, сидевшая на стуле Абуэллы. Джульетта закрыла лицо руками и тихо плакала, а зеленый свет исходил от завернутой в ткань пластины. Агустин узнал в ней предсказание Бруно, но изображение за светлой тканью видно не было, та только пропускала частично свечение. Рядом на темной поверхности стола лежал прямоугольник из бумаги.       Письмо.       Письмо и пластина с предсказанием. Отсутствие Мирабель и Бруно (последнее Агустин к своему стыду понял только сейчас). Слезы Джульетты.       Мужчина не понимал всего, но на сердце стало тяжело. Что-то случилось или случится, и, по всей видимости, это что-то страшное. Раз даже Касита не зажигала свечи и не пыталась прогнать полумрак и развеять тяжелую атмосферу. Агустин подтянул ногой ближайший стул, чтобы присесть рядом с женой и взять её мягко за руку. Та была совсем мокрой от слез и ужасно холодной.       – Милая…?       Джульетта посмотрела на него этими бесконечно мягкими, добрыми карими глазами, в которые когда-то Агустин без оглядки влюбился, и отчаяние плескалось в них напополам с растерянностью.       – Что случилось, дорогая? Где Мирабель? И почему ты плачешь? – он старался говорить тихо и не позволять испытываемому беспокойству проникнуть в голос. Кто-то из них должен был оставаться спокойным. Или хотя бы казаться таковым.       – Она… – Джульетта снова сорвалась на всхлип, почти превратившийся в рыдание, но кое-как сдержалась, сжав пальцы мужа своими. – Она ушла. Вместе с Бруно.       *       – Мирабель, ты поклялась мне…       – Может и так, но ты не думаешь, что обстоятельства не немного, а сильно изменились? – Мирабель паникующим взглядом бегала по комнате, пытаясь сообразить, какие вещи ей понадобятся. В сумки летели платья, блузки, некоторые ткани и швейные принадлежности, одеяло и многое другое.       Бруно схватил её за плечи, чтобы остановить, но девушка вырвалась и уже на повышенных тонах проговорила:       – Я помню, что я говорила, ладно? Помню! Но я видела глаза мамы, а она меня любит гораздо больше бабушки! – в золостито-карих глазах читался настоящий ужас, Мирабель дрожала в своем легком белом платье. Ещё десять минут назад у неё на душе царил праздник, а теперь – лишь страшная буря.       – Побег – это не выход, я выучил это на своем опыте, Мирабель, – Бруно попытался снова прикоснуться к племяннице, зная, что обычно это могло её успокоить. Но девушка ураганом носилась по комнате, вытягивая разные вещи с полок, из шкафа и со столов.       – В нашем случае – вполне себе выход. Я не хочу, чтобы мы убегали навсегда, лишь… на несколько лет.       – Мирабель, прошу…       – Мне страшно! – неожиданно закричала девушка, бросив очередную блузку в наполненную сумку. У неё в глазах стояли слезы, а смотреть на её дрожащие пальцы было невыносимо. – Мне страшно, ладно? Я не хочу, чтобы мама ненавидела меня, а если уж она будет это делать, то лучше мне этого не видеть!       Наконец, она позволила обнять себя, и Бруно почувствовал, насколько быстро билось сердце в её груди. Насколько крупная дрожь проходила от макушки до пяток.       – Поэтому ты и давала клятву, – прошептал мужчина. Ему тоже было страшно, так страшно терять семью снова, но если они подошли к этому моменту, то…       – Мама не поверит в эту историю, – всхлипнув, проговорила Мирабель. – Она не поверит. Она поняла после нашего танца. И никакая жертва с таким огромным удовольствием не будет танцевать со своим насильником.       Бруно расслабил хватку. Действительно. Он об этом не подумал.       Вот черт. Это плохо. Это очень плохо!       – Поэтому… поэтому нам лучше уйти. Давай уйдем, на пару лет, может… может, вернемся, когда новые двери появятся в Касите? Пять лет – достаточный срок, чтобы все пережили ярость, обиду и отвращение и начали по нам скучать, да? – у Мирабель сейчас были огромные глаза, стеклянные от слез. И Бруно не знал, что ему делать.       Он впервые в жизни не желал убегать и впервые в жизни едва ли видел иной выход.       Десять лет назад он вполне мог остаться, скрыть только пророчество, обмануть мать. У него была такая возможность. Бруно выбрал тогда побег, потому что слишком боялся лгать. Боялся навредить Мирабель.       Но не сейчас. Могло ли случиться так, что трусливый ход был самым разумным в данной ситуации? Бруно совсем запутался.       – Бруно, – Мирабель посмотрела на него снизу вверх, прижав свои маленькие ладошки к груди, и сердце у мужчины заболело. Он ведь присутствовал на пятилетии племянницы и видел, как она, такая маленькая и беззащитная, стояла точно в такой же позе перед бабушкой, пытаясь понять, что же произошло.       Не её ли это всё вина?       – Дядя Бруно!       Он встрепенулся всем телом, отчего чудом державшаяся до этого на волосах шляпа всё-таки шлепнулась на пол.       – Пожалуйста… Пойдем со мной?       Что он наделал?       Пожалуй, всю дальнейшую жизнь ему придется спрашивать у себя этот вопрос. Какой выбор был верным, а какой – подсказан дьяволом, шепчущим ему на ухо? Насколько его любовь оправдывала переходы многочисленных границ, пусть Мирабель бежала ему навстречу из-за прочерченных богом и обществом линий?       – Куда мне ещё идти? – несмотря на горечь в словах, Бруно преобразился, приняв решение. – Но мы должны будем объяснить им наш уход.       Мирабель словно тоже отпустило. Она заплакала сильнее, но при этом была не такой напряженной и нервной, как мгновение назад. Девушка отошла к столу и раскрыла маленький ящичек, доставая оттуда сложенный вдвое листок бумаги.       – Это письмо маме. Я его написала после разговора с ней… о том, простит ли она меня, если я совершу что-то очень плохое. Когда я проснулась, решила высказать всё хотя бы так, – она прижала листок к сердцу, а после схватилась за перьевую ручку, почти перевернула баночку с чернилами и дописала пару строк в конце.       – Я принесу свои вещи и предсказание. Оно тоже поможет им… понять.       В головах их обоих тикали часы. Джульетта не могла слишком сильно отстать от них, а потому возможность для побега постоянно уменьшалась. Хорошо, что у Бруно не было практически никаких вещей. Он схватил одежду, предсказание, завернутое в белую холщевую ткань, а также книгу, которая так и осталась в его комнате. «Эпическая поэма о Святом Игнатие Лойоле» тоже отправится с ним за расколотую гору. Маленький кусочек дома.       Выбежав из башни, Бруно не смог не обернуться. Дверь сама собой захлопнулась, показывая суровый и бесстрастный лик, вырезанный на ней. Бруно провел ладонью по песочным часам.       – Мы ещё вернемся. Клянусь. Когда придет время.       Мирабель догадалась не тягать на себе набранные сумки, лишь подтащила их ко входу в комнату, и Бруно взвалил их на плечи, пробегая мимо. Сама девушка выскочила из кухни с корзиной припасов на первое время.       Видимо, каждый из них хотя бы раз позволил себе мысль об этом побеге. Иначе как объяснить их быстрые, пусть и немного хаотичные сборы? Письмо и завернутое в ткань предсказание были аккуратно сложены на пол. Касита же неуверенно, но перенесла их в столовую.       После того, как поймали всех лошадей чужаков, некоторые из них достались семье Мадригаль для более быстрого передвижения по Энканто.       Конюшня была построена, правда, чуть в отдалении, чтобы не портить стройный внешний вид, и уже оттуда Бруно мог наблюдать за тем, как его бледная сестра забегала в дом.       Стоило задуматься о судьбе снова.       *       – Я… я забежала и звала их, но никто не откликался. В комнате Мирабель не было, все шкафы открыты, всё перевернуто. И шляпа, в которой Бруно танцевал, валялась там на полу. Потом я побежала к Бруно, но и его башня была пустой. Тогда я побежала… – Джульетта задыхалась от рыданий, и Агустин кое-как сумел прижать её напряженное тело к груди, вынуждая замолчать и просто выплакать всё.       Это не значило, что сам он был абсолютно спокоен. Вовсе нет. В конце концов, он только что узнал, что его дочь сбежала со своим дядей посреди праздника по совершенно непонятной причине. Рыдающая от беспомощности и отчаяния Джульетта лишь усугубляла тяжесть на сердце и волнительную (в плохом смысле) дрожь.       – Ш-ш-ш, – Агустин гладил жену по волосам, шептал что-то успокоительное, а сам взглядом всё возвращался к простому листку бумаги и неизвестному предсказанию Бруно. Что могло там быть? Мирабель опять должна была принести «несчастье» семье? Это невозможно. Даже в тот раз с магией виноватой оказалась вовсе не его малышка, а Абуэлла!       Его сердце постепенно разгонялось, и он не смог не спросить:       – Ты… ты читала, что там написано?       Джульетта яростно завертела головой, заодно оставляя влажные пятна слёз на его жилетке, галстуке и рубашке.       – Мне страшно это читать. Я не… я не хочу. И видеть предсказание тоже, – и несмотря на тот факт, что женщина уже сама обо всем догадалась, ей всё равно было страшно. Это же судьба её любимой дочери, тесно переплетенная с судьбой любимого младшего брата.       Всё это попросту разбивало ей сердце, отчего Джульетта не могла перестать плакать и дрожать.       Даже ярость больше не могла найти дорогу в её душу. Всё перекрыло нежелание верить, шок и разочарование. Ведь они не нашли в себе силы признаться в открытую, довериться родным. Мирабель… даже Мирабель не смогла рассказать ей.       Почему она не попросила совета? Не рассказала о своих чувствах? Джульетта бы обязательно поговорила с ней по душам, объяснила бы всё. Агустин тоже был понимающим и добрым отцом, он бы не стал кричать на неё, не стал бы осуждать. Просто бы мягко направил в нужное русло.       Мирабель была так юна, она ещё не видела и не знала жизни! А то, что успела узнать, не было добрым и светлым большую часть времени.       Впрочем, Бруно был такой же. Брошенный мальчик в душе, закрытый ото всех водопадом песка, видящий и знающий слишком много. Джульетта даже сомневалась, что её брат кого-то любил в юности, кроме родных. Никогда он не рассказывал о понравившихся девушках, никогда ни по кому не вздыхал.       Он был мальчиком, разочаровавшимся в жизни слишком рано.       Так чья вина была в том, что произошло?       Мирабель, потому что она юна, неопытна и способна броситься в любую авантюру, если ощущает её правильной?       Всеми брошенного и забытого Бруно, впервые за многие годы почувствовавшего, как с неба ушли тучи, и его ослепило и обожгло сияние солнца?       Джульетты, не уследившей за дочерью, не понявшей всё вовремя?       Агустина, беззаботного, доброго папочки, совсем ничего не замечавшего, покуда его дочь была счастлива и бабочкой порхала по дому?       Альмы, которая довела сына и внучку до грани?       Бога, позволившего этой любви расцвести, дать плоды и окрепнуть вдали от чужих глаз?       Или Дьявола, породившего жестокость в Альме и забросившее семя желания и страсти в сердца Бруно и Мирабель, которые могли бы продолжать любить друг друга невинно и светло, что было бы приемлемо для их кровной связи?       – Давай… давай подождем, пока все вернутся? – тихим голосом спросила Джульетта.       – А если в письме или предсказании мы узнаем, куда они пошли и сможем их найти и вернуть? – Агустин переводил взгляд с посеребренной макушки жены на письмо и обратно. Любопытство, страх и волнение путали ему мысли.       – Не будет там ничего такого, – отчего-то Джульетта была в этом уверена. – Это прощание и объяснение. Не более.       Сама осознав эти слова, женщина снова заплакала, и любимые руки сжались вокруг неё крепче.       – Хорошо… Хорошо, тогда мы подождем.       *       Пробраться по городу незамеченными оказалось на удивление легко. Все собрались на площади и праздновали, поэтому окраина Энканто оставалась пуста. Все сумки были закреплены у седла лошади, а прохладный вечерний воздух иссушал слезы и успокаивал накаленные нервы.       Бруно хотел сказать: «мы всё ещё можем вернуться». Но он знал, что это лишь будет сыпать соль на их раны.       Да, они могли вернуться. Но будет ли это такой хорошей идеей? Мирабель нужно было полное спокойствие, а никакого спокойствия в доме не будет поначалу, даже если реакция родственников не будет столь… негативной. Бруно потер переносицу и вздохнул. Моментально на него обратился взгляд припухших и покрасневших от слез глаз.       – Ты жалеешь? – каким-то особенно беззащитным тоном спросила Мирабель, останавливаясь на мгновение и вынуждая Бруно остановиться тоже.       Мужчина поднял на племянницу глаза, и на его лице была смесь мучения и любви.       – Я не жалею ни об одном решении, принятом с мыслями о тебе.       Это правда. Он не жалел, что ему пришлось десять лет медленно сходить с ума за стенами дома, потому что тем самым он пытался спасти Мирабель. Он не жалел, что пошел на поводу у тени и желаний самой девушки, поддался искушению. Потому что это были самые счастливые моменты его жизни.       Он не жалел об убийствах, потому что защищал свой дом и свою любовь.       И он не будет жалеть о решении, принятом этим вечером впопыхах и с подгоняющей их Джульеттой.       – Я боюсь того, как мои решения могут повлиять на твоё будущее, но в глубине души я о них не сожалею, – честность резала по сердцу, потому что ему казалось, что такие мысли, такие чувства делали его ещё более ужасным человеком. Но Мирабель медленно, неуверенно улыбнулась, и боль ушла.       Хороший – не всегда правильный. Кому, как не членам семьи Мадригаль знать об этом?       Мирабель оглянулась и неожиданно смущенно дернула плечом:       – Я бы хотела переодеться. Глупо беспокоиться о платье в такой момент, но оно всё белое и…       – Думаю, у нас есть время.       Время. Жизнь любого человека тесно связана с этим понятием, но жизнь Бруно особенно. Он стоял рядом с лошадью, подняв взгляд на безразличное ко всему небо, с россыпью звезд, и думал о ленте времени, которая уходила далеко-далеко вперед. Было странно и, в то же время, невероятно осознавать, что какую-то часть своего пути по этой ленте Бруно предстоит пройти вместе с Мирабель.       Этот путь не будет легким, ведь они собирались войти в неизвестный мир со своими правилами, со своими законами. Войти в страну, которая переживала жестокую гражданскую войну, боль и лишения.       Но Бруно будет надеяться. Подобно Адаму и Еве они покинули Райский сад, и их ждал ад реальной жизни.       Адам и Ева, однако, смогли найти путь домой. И они тоже смогут.       *       Другие родственники подтянулись только спустя несколько часов. Они возвращались все вместе, устало смеясь и что-то обсуждая. Но безусловно прекрасное настроение не помешало им учуять ту самую странно густую атмосферу в доме.       Подобно мотылькам, они слетелись в столовую, где ни Агустин, ни Джульетта не могли никак найти покоя. Лишь малыш Антонио сладко спал на руках у старшего брата – единственный, кто обо всем узнает с лучами утреннего солнца.       – Джульетта? – Альма присела с другой стороны от дочери и мягко обняла ладонью её лицо.       – Мама! – у женщины не было сил больше плакать, но она отстранилась от мужа и обняла крепко свою мать, пытаясь и с ней разделить немного своей боли.       – Что случилось? – над резко обеспокоившейся Пеппой появилось темное облако, которое Феликс попытался убрать ласковым прикосновением и поддерживающим словом.       – Это что, предсказание дяди? – Изабелла склонилась над столом, разглядывая зеленое свечение от стеклянной пластины. Все видели, как Бруно колдовал, у всех на сетчатке был выжжен цвет его потусторонней магии.       – Агустин, скажи им, – попросила Джульетта, не отрывая лица от груди матери. Мужчина погладил жену по спине и с тяжелым вздохом проговорил:       – Мирабель и Бруно ушли.       По семье прошелся ропот и удивленные вздохи.       – В смысле ушли? – раздался непонимающий голос Луизы. – Куда? Почему?       – А ответ на это, видимо, лежит перед нами.       Агустин был спокойным человеком, но сейчас это спокойствие было совершенно напускным. Его дочь пропала, и не паниковал он только ради Джульетты и Изабеллы с Луизой. У последней уже глаза были на мокром месте.       – Так почему же вы ещё ничего не узнали! – Пеппа первая схватила предсказание и одним движением развернула ткань. Свет в полутьме столовой немного ослепил, заставил плясать зеленые круги перед глазами, но когда всё прошло… Женщина почти выронила пластину, её едва успел подхватил и положить на стол Феликс, второй рукой придерживавший покачнувшуюся жену.       – Что там? Что там? – послышалось со всех сторон, и каждый попытался заглянуть в предсказание. И каждый шокировано отшатывался с огромными глазами. Только Джульетта и Долорес, взглянув на предсказание, отреагировали мягче.       Там не было ничьих разрушенных судеб, не было смертей, не было ничего по-настоящему страшного. В глубине зеленого стекла оживало изображение их фамильного древа. Вот только Бруно и Мирабель вместе дали свои ветви. Три маленькие ветви.       И пока никто не мог вымолвить ни слова, Долорес протянула Джульетте письмо.       – Мне кажется, лучше сначала его прочесть тебе, тетя.       У Джульетты дрожали пальцы, когда она развернула листок и увидела немного неровный почерк своей младшей дочери.

      Мама!

      Прости, что не могу сказать обо всем напрямую. Моя извечная смелость и решительность покинули меня.

      Я спросила у тебя, есть ли что-то, за что ты не сможешь меня простить? И мне попросту страшно, что та вещь, про которую я здесь напишу, будет той самой, за которой не последует твоего прощения.

      Я очень люблю тебя и всю мою большую семью. Люблю папу, сестер, кузин и кузенов – всех-всех. А ещё я люблю дядю Бруно. Мне неизвестно, откуда пришло это чувство, оно просто есть. Без него мне тяжело дышать, а с ним – я словно могу всё.

      Мы не хотели, чтобы вы знали, потому что так никому не пришлось бы плакать или страдать, или злиться. Мы хотели всё сохранить в тайне. Но я, если честно, не думаю, что это возможно.

      Всё тайное становится явным.

      Мама, пожалуйста, не злись на меня или на дядю Бруно слишком сильно. Он не сделал мне ничего плохого и ни разу не обидел. Пусть это неправильно, но я добавлю: «в отличие от большей части семьи». На моей душе много обид – на Изабеллу, на бабушку, на Долорес, даже на тебя. Но Бруно всегда только пытался меня защитить. Помочь.

      Мне не стыдно, и у меня нет сожалений. Я так счастлива рядом с ним, что иногда мне кажется, что мой дар – это он.

      И это лучший дар на свете. Как и возможность родиться в семье Мадригаль.

      (на уголке снизу дописаны другими чернилами слова)

      Мы уходим, но не навсегда. Я хочу, чтобы вы прожили моё признание, осознали. Чтобы вы злились и плакали, и плевались, сколько вам угодно. Но я надеюсь, что когда мы вернемся и три новых двери засверкают в нашем доме, любовь ко мне и к дяде Бруно перевесят в вас всё наносное зло.

      Я буду скучать. До встречи, и люблю!

      Джульетта передала письмо Агустину, а сама подняла глаза на их древо, освещенное сейчас зеленым светом магии Бруно.       Бруно и Мирабель – такие далекие, но неожиданно соединившиеся. Даже на этом изображении уголки губ брата были опущены вниз, в отличие от двух его сестер. И ему не досталось никакого цветка или птички. Как и Мирабель.       Почему Джульетта раньше этого не замечала? Её брат и её дочь были так похожи, что их не могло не притянуть друг к другу.       Пять лет. Мирабель дала своим родным пять лет, чтобы они смогли по-настоящему принять её и Бруно. Не только как пару, но и по отдельности. Потому что если бы они по-настоящему видели их обоих, то возможно, поняли бы всё намного раньше.       – Пять лет? – едва слышно прошептал Агустин, и Джульетта, обратив взгляд на него, увидела белое лицо и широко распахнутые глаза. Она сжала его руку крепко в своей руке.       После шока придет отрицание, после отрицания – неконтролируемый гнев. Потом родные начнут торговаться сами с собой, избегая осознания собственной вины и пытаясь строить неосуществимые планы. И наконец, после безрадостной полосы безысходности и печали от потери Мирабель и Бруно на столь длительный срок, от невозможности восполнить потерянные годы, проведенные вдали от дорогих людей и их прелестных детей, придет принятие. И ожидание новой встречи, где вместо полных разочарования глаз будут искры и слезы радости, где вместо нервных взмахов рук будут крепкие объятья. Где любовь к близкому перевесит желание затолкать его в непонятно кем установленные рамки.       В душе всегда должна быть гармония. Но это вовсе не означает, что каждый должен становиться свидетелем того, как чаши весов приходят в равновесие.       *       Река журчала также активно, как и днем, пусть её поверхность заливало лунным светом. Лес вокруг не мог напугать больше, чем абсолютная неизвестность впереди.       – Ты идешь, Бруно?       Бруно вырвало из его наблюдения за темными водами реки. На той стороне стояла Мирабель, уже переодевшаяся в более старую и удобную юбку с белой, расшитой блузкой. Она держала под уздцы их навьюченную лошадь, и кончики её красных туфель почти касались водной глади.       Ах. Вот оно. Его будущее. В столь многих смыслах! Его последующий ответ почти оказался заглушен взрывавшимся в небе салютом, раскрасившим мир в радужные цвета и подарив всему Энканто капельку волшебства.       – Иду! – прокричал Бруно и ступил в реку.       Мирабель на том берегу улыбнулась широко и искренне. И, несмотря на холодную осеннюю воду, Бруно ответил ей тем же.