Сердце демона

      Олег привычно возится на кухне, отмеряет муку, молоко. Оладьи для завтрака всегда идеальны: быстро, просто, вкусно! Жаль только нет ни варенья, ни сгущёнки, ни мёда, но есть шоколадная плитка, и ещё, во вчерашние Серёжины покупки каким-то чудом попали несколько яблок, так что можно сделать часть с топлёным шоколадом, а часть с яблочным припёком. Рыжикам должно понравиться.       Рыжикам… Так непривычно было проснуться и обнаружить рядом с собой сразу двух спящих Разумовских.       Конечно же Птицу они вчера ночью разбудили, и пока тот сонно плюскал глазами, со смехом утянули в свой клубок, рук, тел, губ. Было так странно ощущать между собой и Серым ещё кого-то, и ещё более странным было ловить себя на желании этого кого-то касаться, гладить, целовать в острые лопатки. Смотреть как Серёга, сначала бросив на него обеспокоенно — вопросительный взгляд, и получив его, Олегово, беззвучное разрешающее «можно», жарко целует в губы своё «отражение» и видеть в этом какую-то одуряющую красоту. Желать от этого рыжего ещё больше. Обоих рыжих.       А Птица плавится в четырёх руках, доверчиво тянется к Серёже, хватает губами, словно напиться не может. Не знать, что демон, так парень как парень: худые плечи, острые лопатки, рёбра, ямочки на пояснице…       Олег мягко целует выступающие позвонки, плавно оглаживая ведёт ладонями по слегка подрагивающему телу ниже и ниже, пока не чувствует, как мышцы под пальцами нервно напрягаются.       Птица неожиданно вздрагивает, замирает на миг, весь словно подбирается, закрывается и порывисто бросается Разумовскому на шею. Серый удивлённо глазами над плечом двойника хлопает, на Олега непонимающе пялится.       — Ты первый, Серёжа!       Выдыхает Птица куда-то Серому в шею, и тот обнимает, тихо смеётся в ответ:       — Вместе Птичка! Теперь мы все вместе! Одновременно! Ты, я и Олег!       Птица только всхлипывает, головой мотает, и Волков понимает, что он… Боится.       Пара мгновений на осмысление, сопоставление услышанных ранее фраз, фактов и вот уже Олег усмехается понимающе, по-доброму:       — Нет, Серый, сейчас только ты и он! Глаза в глаза.       — Почему? — ошарашено лепечет Разумовский.       — Потому что я не насилую девственников, — Волков коротко целует удивлённого Серёжу в губы. — Я буду рядом! А ты уж про меня потом не забудь!       Олег отодвигается, садится по-турецки, кидает себе на колени одну из подушек, тянет хтонь за плечо, заставляя улечься головой, вторую подушку суёт ему пониже поясницы. А потом улыбается Серому, гладит Птицу по голове, скулам, щекам, плечам, убирает с лица волосы, ловит мечущиеся руки, подхватывает выгибающееся тело, всё то время, пока прямо перед ним творится любовь и нежность. Серый, такой заботливый и осторожный, невероятно прекрасен с этого ракурса, а Птица, открытый, уязвимый, с дрожащими ресницами, розовеющими скулами и вовсе похож на ангела со столь любимых Разумовским картин Возрождения, пусть и без крыльев сейчас.       Подушка между коленями оказывается как никогда кстати, и Олег очень надеется, что у Серёжи останутся силы и на него, в противном случае всё это скоро рискует превратиться в пытку. Когда же в конце Птица распахивает глаза, несколько мгновений заворожено смотрит на Сергея, а потом переводит одуревший, абсолютно чёрный от разлившегося зрачка взгляд на Олега, и также неотрывно пялится на него, в голове у Волкова, само собой, всплывает когда-то услышанное слово «импринтинг». Было что-то такое про новорожденных птенцов…       Входная дверь резко хлопает, отвлекая от ночных воспоминаний, и Олег, отложив венчик и вытерев руки полотенцем, удивлённо выглядывает в коридор.       Куртки Разумовского на вешалке нет, его ключей в замке тоже. Волков непонимающе заглядывает в комнату, и находит рыжего сидящим с ногами на всё ещё разобранном диване. «Серёжа?» — окликает Олег, и получает в ответ лишь отрицательное покачивание головой.       На Птице невесть откуда откопанная фланелевая рубашка в клетку, какого-то невероятного размера, видимо что-то из Серёжиных запасов на тему «побольше и потеплее», даже в вороте широкая настолько, что почти соскальзывает с плеча. Волосы слегка растрёпаны, пальцы рук в расстёгнутых манжетах утопают, а голые острые коленки торчат комично и почти трогательно.       Что ни говори, а у Разумовского и демон такой же неординарный, как и он сам. И, всё же, есть в нём что-то знакомое. Нет, не в том смысле что выглядят они с Серым почти неотличимо, а что-то иное, узнаваемое, близкое. Олег это ещё вчера заметил. Что-то почти родное в мимике, взгляде, в движениях, в интонациях, словно он уже видел его, разговаривал с ним. Словно в те моменты, когда Серый был сам на себя не совсем похож, из него Птица проглядывал. Может, так оно и было. И именно поэтому Олег его так безоговорочно принял, словно не познакомился, а просто узнал, вспомнил, вложил в свою картину мира какой-то недостающий кусочек пазла. Что-то необъяснимое на уровне звериного чутья, инстинктов, запахов. Они обязательно поговорят ещё об этом, позже. А пока Волков даже кожей ощущает: Птица свой, близкий, родной, его, их с Серёжей.       — Доброе утро, Птица! — Олег заходит в комнату, на всякий случай ещё раз окидывает взглядом пространство. — А где Серый?       — Он вышел, — Птица осторожно опускает босые ноги на холодный пол, встаёт с дивана. — Решил немного прогуляться.       Хтонь подтягивает, обнажая предплечья, рукава, зачёсывает назад волосы, разбирая их на пряди длинными пальцами. Такой домашний, уютный в этой рубахе, чуть ли не по колено, и при этом, такой тонкий, красивый, соблазнительный.       Олег смаргивает несколько раз, отводит взгляд от глубокого, открывающего ключицы, выреза.       Он видел Птицу обнажённым, прикасался, прижимал к себе, откровенно желал душой и телом, но за всю ночь между ними так и не случилось даже поцелуя, не говоря уже о чём-то большем. Волков уважает чужой выбор, чужие границы. Он понимает страх Птицы (который сейчас невыносимо напоминает ему Разумовского в их неопытные шестнадцать) и благодарен ему, за то, что демон не устроил сцену ревности, наблюдая за тем, что происходило дальше, но уже без его участия. Птица только внимательно, с каким-то трепетом следил за Серёжиным лицом, ловя каждую эмоцию, иногда лишь невесомо поглаживая пальцами или осыпая короткими лёгкими поцелуями, а потом просто улёгся щекой на грудь Серого и обессилено провалился в сон. А Волков смотрел на них и думал, что если все демоны такие как Птица, то он совсем не против попасть в ад.       — А вы разве можете отдельно друг от друга? — Олег всё ещё пытается разобраться в тонкостях взаимодействия этих двоих.       Птица подходит ближе и неопределённо пожимает плечами:       — Если не очень далеко и не слишком долго, то можем.       — А чего ты с ним не пошёл?       Они стоят теперь близко-близко, почти впритык. Птица, как и Разумовский, чуть ниже Волкова, заглядывает в глаза снизу-вверх, так вкрадчиво, обволакивающе.       — Тебя жду, — почти шепчет демон.       Олег опускает взгляд и видит, как изящные пальцы неторопливо, но ловко проходятся по пуговицам клетчатой рубашки, расстёгивая их одна за другой до самого конца.       — Не понял?       Удивляется Волков, и чувствует, как Птица берёт его руки и кладёт себе на талию, прямо на голое тело, под рубашку.       — Понял, — хмыкает Олег. — Но яснее не стало.       Птица смотрит с каким-то лёгким разочарованием, словно и правда недоволен подобной недогадливостью.       — И что тебе не ясно, Волче? — голос у него спокойный, ровный. — Возьми меня! — поясняет всё так же безэмоционально.       Волков вздыхает устало, смотрит на хтонь мягко, но укоризненно, как на ребёнка:       — Птица, я уже вчера сказал, я не…       — Ты не насилуешь девственников, — перебивает он его. — Я помню. Я не девственник, и я хочу этого.       Птица предельно серьёзен и настроен явно решительно, но Олег лишь убирает свои ладони с его тела, и, не отводя взгляда от лица, осторожно разводит в стороны полочки рубашки.       — Знаешь, в чём преимущество того, чтобы встречаться с парнем? — Волков многозначительно выгибает бровь. — Ты всегда точно знаешь, хочет он тебя или нет!       Они опускают глаза одновременно, и Птица стыдливо заливается румянцем: слишком очевидно — не хочет.       — Зато ты меня хочешь! — цепляется за последний контраргумент хтонь, как-то даже зло сверкая янтарными глазами.       И это тоже очевидно и отрицать бессмысленно, но Олег и не пытается:       — Вчера это не имело значения и сегодня тоже не должно.       — Волков, да просто трахни ты меня уже! — почти выкрикивает Птица и в его голосе наконец слышны эмоции, вот только совсем не страсть, или возбуждение, а какое-то почти обречённое отчаяние.       — Да что случилось-то? — Олег успокаивающе кладёт ему на щеку ладонь и обеспокоенно заглядывает в глаза.       — Серёжа сказал, мы должны быть все вместе!       Он проснулся сегодня абсолютно счастливым! По-человечески счастливым! Его любят! Его принимают! Рядом Серёжа — самый дорогой, самый родной, самый любимый! Такой тёплый, такой близкий! Его! Теперь точно его! И пусть он любит Птицу не совсем так, как Олега, но им же было хорошо и искренне, а хтони сейчас и того достаточно, так по ласке изголодался! Олега рядом нет, они с Серёжей только вдвоём и Птица не может удержаться, чтобы не потянуться к ещё сонным губам, и улыбается, когда чувствует, что ему отвечают, пока ещё лениво, разморено, но тепло и сладко.       — Доброе утро, Птичка! — потягивается Разумовский, последний раз коротко чмокает демона. — А Олег где?       — Кажется в ванной, — Птица прислушивается к доносящемуся шуму воды.       — Вы тут без меня не шалили?       Серёжа улыбается лукаво, на Птицу посматривает многозначительно, но тот в ответ лишь яростно рыжей башкой мотает:       — Я только твой!       А дальше… Дальше всё падает в пропасть. Прекрасный воздушный замок рассыпается царапающими льдинками, ссыпается к ногам.       Серёжа становится серьёзным, собранным. Он садится в постели, размеренно и обстоятельно объясняет Птице, что изменять Олегу или заводить гарем он не намерен, а Птица волен выбирать: или отныне они все вместе, втроём, одной семьёй, единые телом и душой, или же всё будет как раньше и Серёжа будет только с Волковым, а Птица… Птица навсегда останется в его сердце, как ангел-хранитель, как друг, но не больше отныне.       Разумовский поспешно одевается, кутает хтонь в уютную безразмерную рубашку, просит всё обдумать, решить, просит поговорить с Волче. Чмокает Птицу в тёплую щёку, обещает скоро вернуться («Я только мешаю, отвлекаю тебя! Мне лучше немного прогуляться!»), выскальзывает из комнаты, тихо хлопает входной дверью, оставляя растерянного демона наедине со своими мыслями и шуршащим на кухне Олегом.       — Или мы все вместе: ты, я, Серёжа, или он только с тобой!       У Птицы глаза тоскливые, обречённые, покорные.       — Ах вот оно что! — понимающе вздыхает Волков, и убирает свою руку с его лица. — Вот что, Птичка, — он бережно запахивает на груди хтони рубашку, словно кутая во фланель, — давай мы с тобой пойдём на кухню, я оладушков напеку… Ты каких больше хочешь, с шоколадом или с яблоками?       — С ш-шоколадом, — запинается от удивления демон.       — Ну вот, я напеку оладушков с шоколадом, мы с тобой попьём чая, а когда вернётся Серый, скажем ему что ты был ласковым и мне очень понравилось. Хорошо?       Олег улыбается ободряюще, смотрит на Птицу сочувственно, заботливо, и внутри у демона царапается что-то непривычное, по отношению к кому-то, кроме Серёжи, что-то похожее на робкое чувство благодарности.       — А как же дальше?       — А что дальше? — философски пожимает плечами Волков. — Пару дней выкрутимся как-нибудь, а потом вы в Москву вернётесь и Серый весь твой, до нашей следующей встречи. Привыкнет уже за это время.       — Почему ты это делаешь, Волч?       Птица внимательно вглядывается в тёмные глаза, словно пытается именно там ответ прочитать и начинает тонуть. Карие, почти чёрные, цвета горького шоколада. Он помнит их вчера ночью, такие внимательные, такие заботливые. И ещё Серёжины ясные, пронзительно-синие. Сладостно-невыносимые. Словно земля и небо, и он между ними. В раю. В своём собственном. В другой демону путь закрыт. Так почему, Волче?       — Потому что люблю его, — уверенно отвечает Волков. — Я ничего не могу сделать с тем, что в моём парне живёт хтонь, но у меня есть выбор, будет этот демон ревнивым и неудовлетворённым, или же спокойным и довольным жизнью. Я выбираю второе. Я не хочу, чтобы у тебя снесло крышу, ты занял Серёгино тело и снял в баре какого-то мужика. Лучше пусть он будет с тобой, чем с кем-то ещё. Вы же всю жизнь вместе, и ближе тебя у него никого нет.       — Я не поступлю так! — жарко заверяет Птица. — Я люблю его!       — Вот и славно, — Олег примирительно улыбается, нежно заправляет за ухо длинную рыжую прядь. — Заботься о нём. Ему было хорошо с тобой.       — Ты так думаешь? — с надеждой спрашивает Птица, всё так и не отводя взгляда от карих глаз.       — Я это видел!       — Надеюсь, хотя бы вполовину так же хорошо, как с тобой…       Птица выдыхает последнюю фразу почти шёпотом, благодарно обвивает плечи Волкова практически невесомыми руками, падает лбом в плечо.       От футболки Олега пахнет домом, теплом кухни и подогретым молоком. Хтонь не может сдержаться и тянется носом к открытому вороту, осторожно трётся кончиком о кожу, вдыхает въевшийся запах сигарет, утреннего шампуня и ещё чего-то неопределяемого, живого, человеческого — самого Олега. Птица прикрывает глаза, вдыхает глубже и, неожиданно для себя, целует, прихватывая губами, основание шеи. Неспешно, чувственно…       Слышно, как Волков сглатывает судорожно:       — Что ты делаешь? Я не железный, Птица! — пока ещё довольно ровно предупреждает он.       — Мы с ним похожи? — вместо ответа спрашивает хтонь и снова целует, чуть выше.       — Да! Похожи! — выдыхает Олег.       — Тогда покажи мне, как ему нравится! — снова влажный поцелуй в шею. — Научи меня!       — Тебе не нужно быть как я, — у Волкова начинает сбиваться дыхание, — ты прекрасен сам!       — Я не смогу ему соврать! Не в этом! — Птица мягко засасывает кожу под челюстью. — Помоги мне, пожалуйста!       — Хорошо!       Сдаётся Олег и мягко отстраняет от себя хтонь. Птица отрывается с некоторым сожалением, прикусывает губу, смотрит внимательно, ждёт продолжения.       Особых иллюзий Птица не питает: Волков видит в нём Серого, вот и весь секрет его расположения и влечения. Но так даже проще! Его ведь Волче тоже не интересует, он только Серёжу любит. А ради Серёжи всё вытерпеть можно. А это… Ну будет опыт! Что ни говори, а Олег знает, как доставить удовольствие Разумовскому, Птица ночью убедился! Да и кто помешает ему самому в этот момент думать о любимом и представлять его на месте Олега?       — Но у меня есть условие! — Олег отходит в сторону, хлопает ящиком с аптечкой. — Я не хочу тебя «трахать»! Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Нам обоим, — он выкладывает на стол, несколько извлечённых из ящика предметов, и хтонь заинтересованно подходит ближе. — Поэтому если ты передумаешь или если тебе будет неприятно, мы сразу же прекратим. Ты понял?       Птица хмурится, настороженно следит за приготовлениями: тюбик геля, антисептические салфетки, узнаваемый фольгированный квадратик… Это не про заботу о себе. Не только о себе. Волков, ты что, серьёзно? Неужели тебе правда есть дело до какого-то демона? Ну почему ты такой внимательный? Даже тошно.       — Я не хрустальный! — с вызовом фыркает хтонь, кивая на стол. Не хватало ещё снова благодарностью проникнуться!       — Хрустальный! — усмехается в ответ Олег, легко подхватывает Птицу и тот успевает лишь охнуть, как оказывается усаженным на стол. — Для меня — хрустальный! — повторяет он уже шёпотом и тянется к губам. — Расслабься!       Птица втягивает голову в плечи, отворачивается плавно, но уверенно:       — Только не в губы!       Олег берёт его за подбородок и заставляет снова взглянуть себе в глаза:       — Тебе не идёт цинизм. Не сейчас.       — А что мне сейчас идёт? — тёмный взгляд почти завораживает, и желание ершиться тает само собой.       — Нежность, — Олег целует в щёку, близко к губам, но всё же, соблюдая установленную границу, — чувственность, — поцелуй в подбородок, — отзывчивость, — Птица откидывает голову, подставляет под губы шею, — хрупкость…       Он закрывает глаза.       Если не смотреть, то можно попытаться представить себе Серёжу, что это его руки, его губы, дыхание сейчас так близко, буквально везде. Как вчера. Вчера он их тоже чувствовал, на спине, на плечах, на лице. Прикосновения, поцелуи… Надёжные, ласковые, бережные. И сейчас от этого узнавания внутри такое тепло разливается. Олег… Не Серёжа, Олег! Тело без перьев такое предательски чувствительное, податливое… Такое человеческое. Оно не ошибается и не обманывается, узнаёт безошибочно. Губы Олега совсем не похожи на Серёжины, но, при этом такие чуткие. Он целует иначе. Мягко. Приятно. Бережно прикасается губами у самого основания шеи, неспешно зацеловывает ключицы, задерживается на яремной ямке, нежно проводя по ней кончиком языка… Так что дыхание на миг перехватывает и пульс сбивается…       Птица цепляется пальцами за чужие плечи, скребёт короткими ногтями по ткани футболки, такой ненужной, такой мешающей сейчас, рвёт наверх, тянет, сам из рукавов рубашки выпутывается, чтобы ничего лишнего, кожей к коже, тепло и близко. Чтобы самому касаться, тыкаться слепо губами в грудь, плечи, чувствовать его горячие ладони, влажные пальцы, везде, где можно, и где нельзя тоже…       — Такой красивый! — жарко выдыхает Олег, задевая губами мочку уха, и внутри Птицы что-то падает с сожалением: Серёжа красивый, а он монстр в перьях…       — Я демон! — напоминает он. Выходит почти со стоном.       — У тебя охрененные крылья!       И Птица улыбается, подаётся навстречу рукам, губам, пальцам. Прижимается к Олегу тесно, грудью, животом, обнимает руками, ногами, крепко, почти стыдно, потому что так Волку ни смотреть, ни спрашивать не нужно, хочет ли демон чтобы он продолжал. Хочет, очень хочет! И Олег продолжает.       Птицу током прошибает, до звёзд в глазах, до загнанного дыхания. Замирает сжатой пружиной, хватается тонкими пальцами за крепкие плечи, облизывает пересохшие губы, сталкивается лбами с Волковым, в глаза пьяно смотрит:       — Ты сейчас так сделал, потому что ему… Ему так нравится, да?       У Олега смеются глаза, губы, головой отрицательно качает:       — Нет, потому что так ТЕБЕ нравится!       Птица помнит свой принцип: не целоваться с ним в губы! Нет! Слишком личное, слишком интимное! Не целует. Кусает! Прихватывает Олега зубами за нижнюю губу, хищно, но аккуратно тянет к себе.       Волче усмехается не зло и не обидно, только вперёд подаётся, мягко, но настойчиво, раздвигает языком чужие зубы, плавно проводит кончиком по кромке, — рискованно, демон же, и откусить ведь может за такую наглость… Да к чёрту принципы!       Птица целуется глубоко, мокро, жадно, страстно до головокружения, с рваными всхлипами. Зарывается изящными пальцами в короткие чёрные волосы, царапает ноготками шею, подрагивает вслед за движением чужих пальцев. А вокруг колышется и накрывает с головой море…       — Хочешь так закончить, или в кроватку?       Голос Волкова, внимательный, заботливый, как через толщу воды слышится.       — Больше хочу! Всё хочу! — жарко стонет, Птица в чужое плечо, дышит часто, сорвано, и тихо, просящее: — Вооолч!       — Что, маленький?       — На ручки!       Олег улыбается, бережно подхватывает хтонь на руки. Тот как обезьянка цепляется руками, ногами, такой лёгкий, беззащитный. И вот этот котёнок гопоту пачками полосовал? Даже не верится!       Осторожно укладывает на диван, нависает сверху, целует томно, тягуче, прижимается тесно, гладит широкой ладонью по выступающим рёбрам, опускается ниже, тянет на себя.       — Олег!       Волков замирает мгновенно, встревожено вглядывается в янтарные глаза:       — Что-то не так? — кажется, демон первый раз его по имени назвал.       Птица не отвечает, ловит ртом воздух, наконец, едва заметно мотает головой — «нет». Олег осторожно подаётся вперёд.       — Олежа! — рваным всхлипом.       Волков улыбается, гладит по разрумянившейся щеке, и демон выгибается, ловя новое движение его тела:       — Олеженька!       Серёжа открывает дверь почти бесшумно, стараясь не звенеть ключами. Осторожно протискивается в образовавшуюся щель, тихо скидывает ботинки, расстёгивает куртку, вслушивается в царящую в квартире тишину.       Возвращения Птицы он пока не чувствовал, а значит демон всё ещё материален и, даже, скорее всего, где-то здесь. Ну не ушёл же он, в конце концов, в мороз в одной рубахе, сверкая голыми коленками! Хотя, если подумать, с него станется!       Ещё вчера утром Разумовский с уверенностью бы сказал, что Птица — отбитая на всю голову хтонь! Когтистый, клыкастый, резкий, язвительный, крайне агрессивный ко всем Серёжиным обидчикам, и заботливо-опекающий по отношению к нему самому, — в общем, классический демон-защитник! И кто бы мог подумать, что под всеми этими перьями вдруг обнаружится что-то мягкое, нежное, доверчивое, почти испуганное, но трогательное и ласковое до одурения!       Серёжа на носочках крадётся к комнате, заглядывает с интересом и замирает прямо на пороге в крайнем удивлении.       Птица, закутавшись в плотный непроницаемый кокон из крыльев, неподвижно сидит на диване, изображая из себя гигантскую куколку Винного бражника, а оседлавший стул Волков, наблюдает за ним с самым что ни на есть потерянным видом.       В целом, Разумовский был готов увидеть любой результат общения этой парочки, будь то красноречиво разбитая постель, развёрнутая по всей квартире зона активных боевых действий, или же флегматичное чаепитие в духе английской королевы, но к такому исходу жизнь его явно не готовила.       — О-олег? — только и может он удивлённо выдавить из себя.       Волков, встрепенувшись, оборачивается на голос:       — Серый, похоже, у нас проблема, — растеряно кивает он на окуклившуюся хтонь, — он так уже полчаса сидит.       Разумовский подходит ближе, присаживается на диван, внимательно рассматривает плотно сомкнутые крылья, ловит себя на том, что беспокоится и пытается расслышать дыхание: кажется, дышит.       — Что-то случилось? Ты его обидел чем-то? — Серёжа осторожно касается пальцами чёрных гладких перьев.       — Да нет вроде, — Волков действительно выглядит озадаченным. — Не знаю. Всё было нормально, а потом я вышел покурить, вернулся, а он вот так сидит и не реагирует!       Серёжа аккуратно, но настойчиво зарывается пальцами в оперенье, тянет в стороны, словно пытается выковырять демона из его своеобразного яйца.       — Птица! — зовёт он. — Выходи. Ну что с тобой?       Крылья удаётся немного развести и в темноте укрытия сияют подрагивающим золотом два широко распахнутых глаза. Ещё мгновение, и к Серёже летят тонкие гибкие руки, человеческие, обвивают в отчаянном порыве шею.       — Серёженька, прости меня! — всхлипывает Птица, пряча лицо на плече у Разумовского.       Серёжа бросает на Олега удивлённый взгляд, ожидаемо не находит ответа, мягко обнимает Птицу, тянется ладонями к лопаткам, успокаивающе почёсывает мягкий пушок у основания крыльев.       — Ну тихо, тихо! Что случилось?       Птица в ответ непривычно хлюпает носом, бубнит в свитер:       — Серёжа, мы с ним переспали!       У Разумовского от облегчения падает с души камень размером с постамент Медного всадника, не меньше! Они же теперь все вместе, втроём, как один! Это же прекрасно! Это именно то, чего так хотелось!       — Ну, Птичка, — он гладит его по волосам и старается не рассмеяться, — вообще-то в этом и был план, если ты не понял!       Птица отрывается, наконец от чужого плеча, обхватывает Серёжино лицо мягкими ладонями, начинает зацеловывать суетливо, мелко, часто.       — Серёженька, любимый, прости! — и в глаза с таким отчаянием заглядывает, словно каждым поцелуем прощение вымаливает. — Прости, я больше так не буду!       — Птичка, тебе так не понравилось?       Серёжа озвучивает единственное пришедшее ему в голову относительно логичное объяснение, ловит руки хтони, отцепляет от себя, сочувственно заглядывает в уже наполнившиеся влагой медовые глаза, и чувствует неприятный укол совести. Может он действительно погорячился? Да не может, а точно! Дебил ты, Разумовский, дебил и эгоист! Он тебя любит, а ты его под другого парня подложил! Потому что тебе так удобнее, потому что ты свою совесть успокоить хотел и якобы верным остаться. Это ведь для тебя Олег самый лучший, самый классный, самый нежный, а для Птицы? Привык же, что твой демон жёсткий и циничный, а он, в личном, вон какой трогательный оказался, тебя ждал! Он же только с тобой хотел, для него это важно было, а ты… Ему же больно, наверное! Если не телом, так душой. Ну что, как теперь извиняться будешь, предатель?       — Мне о-о-о-очень понравилось! — совершенно неожиданно подвывает Птица, вырывая Разумовского из лап морального самобичевания.       Серёжа совсем теряется. Ошарашено хлопает глазами, мечется взглядом от Птицы к Олегу, ищет у Волкова поддержки, но тот, судя по выражению лица, понимает в происходящем ещё меньше.       — Так и в чём проблема? — осторожно уточняет Серёжа, и Птицу этим вопросом доламывает окончательно.       — Я теперь и Олега хочу-у-у-у! — уже натурально рыдает хтонь, трагично поджимая дрожащие губы.       — Так и хорошо! — расплывается в счастливой улыбке Разумовский.       — Я шлюха-а-а-а-а! — давится слезами Птица.       — Какая ещё шлюха? — прыскает Серёжа не сдержавшись.       — Инфернальная-а-а-а-а!       — Птичка! — Серёжа старается смеяться хотя бы сочувственно, утешительно поглаживает хтонь по руке, смотрит ласково.       — Я же только тебя люблю-у-у-у! — продолжает завывать в рыданиях демон, и в глаза в ответ заглядывает так честно, так преданно. — Правда! Я не суку-у-у-уб! Вороны вообще моногамные-е-е-е!       Олег осторожно пересаживается на диван к рыжикам и искренне пытается сдержаться от рвущегося наружу смеха. Придаёт лицу максимально возможно серьёзное выражение, нежно поглаживает хтонь по голому плечу:       — Волки тоже моногамные, так что, похоже, и я шлюха, раз и мне понравилось. Да ещё и зоофил!       Птица, даже рыдать перестаёт, хлюпает носом, по-детски недовольно на Олега из-под нависшей чёлки косится.       Поникший, расстроенный, с мокрыми щеками, раскрасневшимся носом, забавный и трогательный, озирается по сторонам взъерошенным зверьком, супится пару мгновений, дёргается строптиво и снова к Разумовскому тянется.       — Пусти! — обиженно требует он; тянет на себя и без того широкий ворот Серёжиного свитера, скребётся внутрь как котёнок. — Пусти меня в себя!       Хтонь растворяется неожиданно, слегка пыхнув чёрным дымком и Олег с Серёжей срываются, ржут в голос в волю, уже не сдерживаясь.       Разумовский утирает слезящиеся глаза тыльной стороной ладони:       — Олег, ты мне Птицу сломал! — смеётся он.       — Он так сильно расстроился?       Серёжа задумывается, смотрит куда-то внутрь себя, улыбается мягко:       — У него просто когнитивный диссонанс и экзистенциальный кризис: сначала девственности лишили, теперь вот моногамность порушили. А ещё ему просто стыдно за эту истерику. Дай ему время всё осознать! Придёт в себя маленько и вылезет.       — Будем надеяться! — соглашается Олег. — А мы пока чем займёмся? Я там завтрак собирался приготовить.       — Ну, — лукаво тянет Серёжа, — я, вообще-то, задубел, пока гулял, так что, мужчина с пониженной социальной ответственностью, можешь погреть меня! Заодно покажешь, что именно так понравилось Птичке!       Завтрак по времени становится настолько поздним, что начинает подозрительно напоминать ранний обед. Снова пригревшийся в постели Серёжа упорно отказывается вылезать из-под тёплого одеяла ровно до тех пор, пока Олег не притаскивает прямо в комнату большую тарелку с оладьями и дымящийся чайник: ход в отношении голодного студента возмутительно подлый, но удивительно действенный! Разумовский заинтересованно ведёт носом, принюхивается, предвкушающее облизывается и вот он уже нетерпеливо ёрзает на стуле, одетый и даже с поспешно собранными в низкий хвост волосами. Волков улыбается, садится напротив, разливает чай, раскладывает по тарелкам оладьи.       Хтонь материализуется тихо и неожиданно для обоих: стягивается в облако ниточками тёмного тумана, и вот уже Птица, в полном демоническом обличии, восседает на табурете между Серёжей и Олегом.       — Ты обещал мне оладушки с шоколадом! — напоминает он Волкову высокомерным тоном английского лорда.       — Птичка, — Разумовский аж подпрыгивает от радости, — ты вернулся! Ты как? Больше не расстраиваешься?       — Я? — хтонь возмущённо передёргивает крыльями. — Птенчик, я всегда спокоен, ты же знаешь! Где мои оладьи?! — в его голосе прорезаются капризно-требовательные нотки.       — Но…       — Больше не повторится! — резко прерывает его Птица. — Просто гормональный всплеск. Забудем!       — А у тебя гормоны есть? — удивляется Серёжа.       Птица закатывает глаза: да откуда ему знать? Есть, наверное! Не так уж он сильно от человека отличается, если подумать. Но в ответ лишь фыркает недовольно:       — Может, ты меня ещё к ветеринару на приём запишешь, чтобы проверить?       — Запишет, если надо, — твёрдо обещает Волков, — только к терапевту. Твои оладьи с шоколадом. — Он с улыбкой пододвигает хтони тарелку и тот заинтересованно ведёт носом: пахнет вкусно. — А ты так и будешь в перьях ходить? Когти есть не помешают?       — Что, не нравлюсь ТАКИМ? — Птица скалится с вызовом, демонстрирует острые клыки. — А говорил крылья красивые! — хмыкает с презрительным разочарованием.       — И таким нравишься, — совершенно спокойно отвечает Олег. — Красивые. Я б тебя за них лентами к кровати привязал!       У Волкова улыбка не менее вызывающая, но такая настоящая, что Птица с замиранием сердца понимает — не врёт! Нравится! И да, привязал бы! Лентами. Шёлковыми!       — Фу, какое варварство! — фыркает демон, а сам прикусывает длинным клыком губу, и в Олега янтарными глазами стреляет: мы с тобой, милый, цвет лент позже обсудим! Красные хочу!       — Ты всегда красивый, Птичка! — снова подаёт голос Серёжа. — А ещё такой нежный оказывается!       Он тянется к демону мягко поглаживает тёплую щёку, коротко целует в губы. Птица смотрит в ответ влюблено и смущённо немного:       — Слабый.       — Ласковый! — спорит Серёжа, и переводя ладонь на шею.       — Нравлюсь нежным? — плавится под лаской хтонь.       — Очень!       Разумовский продолжает поглаживать Птицу по перьям на плече, и с удивлением чувствует подушечками пальцев гладкую кожу. Проводит ладонью по ключице, мажет пятернёй по груди и видит, как перья под его рукой словно стираются, открывая обнажённое тело.       Демон улыбается хитро и лукаво, глядя на по-детски восторженного Серёжу, не препятствует забаве даже когда, сначала осторожно, а потом всё более азартно, к нему присоединяется Олег. Птицу оглаживают в четыре руки, стирают перья, когти, и он в ответ посмеивается тихо и коротко. Кто бы сказал ему что такое возможно: ещё вчера у него не было даже надежды на отношения, а сегодня у него уже целых два парня, и каких! В какой-то момент с особо резким смешком, последние перья и крылья исчезают, и Птица остаётся сидеть на табурете абсолютно обнажённый и слегка смущённый, но всё ещё улыбающийся.       — Парни, кто меня вчера раздевал? Вы мои шмотки куда дели?       Птица зажимается слегка, то ли ещё немного неловко в таком виде, то ли зябковато, и Серёжа подрывается за лежащей на диване фланелевой рубашкой (куда делись вещи Птицы он совершенно не представляет), накидывает на плечи двойника. Хтонь быстро скользит в рукава, застёгивает пару пуговиц и тянется к Разумовскому с благодарным поцелуем:       — Птенчик мой, люблю тебя! — целует легко, нежно, сладко, и, оторвавшись, почти небрежно бросает через плечо: — Ну и ты, Волч, ничего!       — А я думал я уже Олег! — беззлобно ухмыляется Волков и тоже наклоняется к губам.       — Много чести! — фыркает Птица, отвечая на поцелуй.       Выходит томно, тягуче, хмельно. Птица вздыхает и сыто облизывается:       — Оле-е-е-еж? — блаженно щурится он.       — Да? — слышно, как Волков довольно улыбается.       — А тебе ещё долго служить осталось?       — А что?       — Ждать буду!