Защитник Себ (Seb The Protector)

Мик поудобнее устраивается в кресле, когда привычный звук двигателей самолета наполняет окружающее пространство, нарушаемый только объявлениями стюардесс. Ему кажется, что он в полете уже много времени, хотя не прошло и пары часов – глаза закрываются от усталости, но он не может позволить себе уснуть здесь, потому делает еще один глоток горького черного кофе. Последние две недели он в постоянном напряжении, в основном из-за достаточно резкого разговора с дядей, с которым столкнулся в Имоле. Мама пыталась защитить его все эти годы, точно так же, как она изо всех сил защищала Михаэля. Единственные в семье, кто знал о том, насколько тяжелы его кошмары – это мама и Джина, конечно, им не удалось полностью это скрыть от бабушки с дедушкой или от дяди, но им пришлось врать о том, что эти кошмары редкое явление и постепенно проходят. И Мик понимает, почему пришлось прибегать к лжи – дедушка уже оплакивал утрату сына и Мику совершенно не нужно было, чтобы на него тоже смотрели с горечью и скорбью в глазах. Другое дело - Ральф, младший брат, которого всегда затмевал старший, он не изменился, даже когда повзрослел. И даже после того несчастного случая, в нем все равно осталась та темная ревность к старшому брату. Коринна тогда честно ответила Мику на его вопрос о том, почему они не сказали правду, и он навсегда запомнил ее предупреждение «Ральф – из тех людей, которые используют слабости других в своих целях, не только в гонках, но и в жизни.»

***

Мик вспоминает это предупреждение мамы, когда после завершения гонки в Имоле, дядя цепко хватает его за руку и тащит в сторону. Само только присутствие дяди в паддоке в этот уикенд заставляет чувствовать некоторое напряжение, особенно после неловкого совместного обеда в пятницу. Мик тогда сидел молча большую часть времени, пока Ральф разглагольствовал обо всем, в том числе о болиде Хаас, о новом регламенте, Льюисе, который посмел замахнуться на восьмой титул, о Мазепине. Мик чувствовал особенную неловкость, тщетно пытался перевести разговор на какую-либо нейтральную тему, надеясь, что поблизости не окажется никого, что может услышать все эти не особо приятные суждения, поскольку дядя не удосужился даже голос понизить. А уже после гонки он чувствует волну гнева Ральфа уже на себе. Ральф затаскивает его в пустое помещение в моторхоуме Хааса, куда ему, в общем-то, и заходить запрещено. Хватка его на руке Мика достаточно сильная, чтобы оставить видимые синяки. Мик знает, что его кошмары не могут не привлечь некоторое внимание в паддоке, даже несмотря на то, что никто не может определить, кто именно будит всех посреди ночи криками и плачем во время каждого гоночного уикенда. Мик даже подумать не мог, что его дядя, прознав обо всех этих слухах, догадается. Когда дверь за ними закрывается с громким хлопком, Ральф обвиняющее тыкает в него пальцем. - Я слышал, что многие говорят о ком-то, кто каждую ночь кричит посреди ночи. Тебе стоит взять себя в руки! - Я не могу ничего с этим поделать. – Мик только вздыхает. Как бы он хотел, чтобы все было так просто, он просто мечтал об этом, чтобы можно было просто «взять себя в руки». Можно было по пальцам пересчитать количество ночей, когда он не просыпался от кошмаров, с криком, за этот год. Он знает, что мешает спать остальным, пилотам, инженерам, и чувствует свою вину за это. Точно так же, как ощущал себя виноватым каждый раз, когда Джина спускалась утром на кухню с темными кругами под глазами. Мик смотрел на то, как дядя подходит к нему еще на шаг ближе, от чего создается ощущение, будто стены в комнате сужаются. Он не думает, что Ральф собирается его ударить, но инстинктивно захотелось отступить. - Тебе лучше придумать способ, как остановить это! Как будто ты недостаточно уже позоришь семью, ты еще больше хочешь выставить себя на посмешище? Ты хочешь выставить на посмешище фамилию Шумахера?! – Ральф кричит так, что буквально брызжет слюной от ярости. - Единственная причина, по которой наша фамилия такая, какая есть – это мой отец. – Мик не может смолчать, его дядя пересек черту своими нападками. Он выпрямляется, как-то даже плечи расправляет, и, несмотря на то, что не выше ростом своего дяди, но сейчас кажется, будто возвышается над ним. Ральф выдыхает, у него буквально начинает подергиваться глаз, он дергается вперед так, будто готовится ударить. - Держи себя в руках, если не хочешь, чтобы все вокруг смеялись над тобой, из-за того, что ты мелкий жалкий педик. Люди уже смеются над тобой – ты последний в каждой гонке. После этого Ральф выскакивает из помещения, как ошпаренный, с силой хлопнув дверью. Мик вздрагивает от резкого звука, машинально поглаживает руку там, где хватал его дядя. Наверное лучше было бы, если бы Ральф его и вправду ударил, это причинило бы меньшую боль, чем эти злые слова и оскорбления, от них ощущения – как бритвой по коже. Мик стоит несколько минут, старается успокоиться, привести дыхание в норму, ждет, когда бешеный ритм сердца замедлится. В груди – ядреная смесь гнева, грусти, даже ненависти, уголках глаз проступают злые слезы. За эти годы он слышал подобные оскорбления на разных языках: он заставлял себя смеяться, когда в школе дети, не особо понимая его значения, обзывали кого-то. Он слышал, как его фыркали с отвращением, когда после гонки на картинге кто-то из мальчишек обнимался. Но Мик никогда не слышал это слово, произнесенное с такой злобой, так целенаправленно, как его только что произнес дядюшка. И он задается вопросом, а откуда вообще Ральф знает о его ориентации.

***

Мику не хочется, чтобы слова дяди снова и снова звучали в его голове, но они прицепились как паразит с того дня в Имоле, они остаются с ним, когда он летит с Гран-При Португалии, и в Барселону. Он позволяет себе закрыть глаза во время короткого перелета, и из этого сна его выдергивает стюардесса, касаясь плеча. Озабоченность в ее взгляде и слова заставляют Мика буквально похолодеть изнутри. - Извините, вы кричали во сне. Мик смущенно кивает, бормочет извинения и торопливо оглядывается, наблюдая за остальными пассажирами, но, к счастью, никто не смотрит на него. Мик чувствует, как буквально тонет под тяжестью дядиных слов, он неосознанно прислушивается к чужим разговорам, опасаясь новой волны сплетен о том, что кто-то плачет и кричит по ночам. В первую ночь в Барселоне он просыпается от собственного крика и сумасшедше колотящегося сердца. Он пытается контролировать эту проблему так же, как когда впервые осознал, что кошмары стали неотъемлемой частью его жизни. Он старается меньше спать, бодрствуя максимально долго, пока не начинает болеть голова и закрываться глаза от недосыпа. Вечно работающий телевизор совсем не помогает. Он пьет все больше и больше кофе, но это не дает ему достаточно энергии, для этого нужно сочетать кофе с некоторыми таблетками, но тут его постигает неудача – ему не удается объяснить фармацевту на ломаном испанском, что именно ему нужно. Но все его попытки как-то совладать с этим, кажется, не имеют никакого эффекта, он все равно просыпается от собственного крика, со слезами на щеках, а темные круги под глазами становятся чудовищных размеров. От этого всего он входит буквально в какое-то пограничное состояние, ему кажется, что разговоры вокруг бесконечны, встречи и собрания – бесчисленны. И это они еще добрались до паддока… Мик чувствует на себе взгляды инженеров, когда идет взять очередную чашку с кофе, чувствует колкие взгляды Мазепина, на которые тот не скупиться, стоит только Мику повернуться спиной. Россиянин уже несколько раз публично высказывает свое разочарование в отсутствии прогресса и выражает свое недовольство остальными аспектами громко и показательно. Гэри отводит Мика в сторону во время подготовки в свободным заездам в Барселоне, и выдает еще одно несколько завуалированное предупреждение-совет. - Будь внимательнее к тому, что происходит у тебя за спиной. Думаю, Никита будет пытаться обогнать. – Мик кивает, принимая этот совет. Мазепин вообще тот человек, которые сочетает все самые дерьмовые качества и отношение как на трассе, так и вне ее. Никита не гнушается отпускать мерзкие комментарии, из-за которых Мику приходится прикладывать внутреннее усилие, чтобы не среагировать. Слова напарника иногда попадают по самому больному. И в этот раз, в начале командного брифинга, Никита картинно зевает, так же картинно извиняется, объясняя это тем, что плохо спал прошлой ночью. Мик мог бы проигнорировать подобный спектакль, если бы Никита не продолжил. - Ой, извините, не знаю, откуда это! – снова нарочно зевает. – Я прекрасно спал, даже никаких кошмаров не было! А ты, Мик? Тебя беспокоили плохие сны? Мик сжимает чашку с кофе так, что белеют костяшки пальцев, зубы сжимаются в момент, когда бросает взгляд на Мазепина. Это был не завуалированный удар, который попал идеально в цель. Все эти намеки на его кошмары только ухудшают ситуацию, потому что эта ночь была ужасной. Это был один из тех кошмаров, которые он не может вспомнить, но после них остается парализующий страх, который пронзает каждую клеточку тела, а после пробуждения он чувствует себя так, словно его сбила машина. Ночью он едва выпутался из простыней и на подгибающихся ногах едва дошел до ванной, чтобы выпить парочку таблеток-энергетиков. И пока искал очередной блистер, в своей аптечке он нашел спасение в виде Прозака. У Мика всегда были сложные отношения с препаратами, на которые ему выписывали рецепты. Он принимал их несколько лет, но они не помогали в борьбе с кошмарами, только будоражили, но врач настаивал, что они должны помочь. Но восемь лет спустя, единственное, что он понял о препаратах, так это то, что они вызывают у него бессонницу. И ночью он без сомнения выпил несколько таблеток Прозака, полагая, что бессонница — это то, что ему сейчас необходимо. - Никаких плохих снов. - Мик заставляет себя сказать максимально нейтрально, игнорируя взгляды, которые тайком бросают на него инженеры и слишком довольную улыбку напарника. - Зафиксируйте спинки кресел в вертикальном положении... - Мик моргает, поднимает голову, понимая, что усталость все-таки настигает его. Натягивает кепку ниже на лоб, зевая под маской, а глаза так сложно держать открытыми. Абстрагируется от сообщений пилота и стюардесс, позволяя этим звукам стать фоновым шумом, сжимает в руке стакан с мерзким кофе и смотрит в окно на приближающуюся землю. Он не слушает объявления в самолете, совершил в своей жизни уже слишком много полетов, чтобы знать, что будет сказано в инструкциях, наизусть. Его паспорт заполнен всевозможными визами и печатями. И все это из-за амбиций когда-то пятнадцатилетнего мальчишки, который так хотел пойти по стопам отца. Он так сильно хотел быть на него похожим, впрочем, как и большинство детей, но в момент, когда он серьезно начал свой путь в картинге в восьмилетнем возрасте, понял, как сильно хочет следовать по папиному пути. Мик вдыхает свежий швейцарский воздух, выходя из самолета. Он так близко к дому и готов уже буквально считать минуты до возвращения, до момента, когда можно будет позволить себе снять маску с лица и больше ничего не изображать. Мама все организовала так, чтобы его забрал водитель из аэропорта, поскольку сама она не могла бы приехать из-за нескольких лошадей, которые вот-вот должны были родить. Мик не возражает против этого. Обычно, когда их перелет совпадает, они с Себастьяном летят вместе, но в этот раз у Феттеля был более поздний рейс. Но они уже договорились, что, когда будут долгие перелеты, попросят команды организовать так, чтобы они летели вместе, чтобы составить друг другу компанию. Еще одна вещь, которая заставляет что-то сжаться в груди в приливе тоски по Себастьяну, а в голове опять мелькает миллион сценариев «а что, если», которые никогда не сбудутся. Ехать с наемным водителем — совсем не так, как с Себастьяном, конечно же — нет никакой болтовни и хихиканья, как обычно бывает, когда он оказывается на заднем сидении, зажатый между двумя автокреслами с девчушками. Вместо этого в салоне полная тишина и Мик просто погружается в свои мысли, глядя в окно на знакомые пейзажи. К счастью, поездка пролетает очень быстро и уже совсем скоро они оказываются на подъездной дорожке к дому. Мик находит маму на кухне, собаки крутятся у ее ног. Энджи поднимает голову, стоит ему только войти, тут же вскакивает и бросается к нему. Мик мягко улыбается, глядя на то, как мама вздрагивает, тут же оборачиваясь к нему. Мелькнувшие в глазах радость и облегчение от того, что сын наконец-то дома, тут же исчезают и Мик понимает, что выглядит он так же хреново, как и чувствует себя. - О, милый. - Коринна тяжело вздыхает, поднимается со своего места и тут же оказывается рядом. Мик льнет к прикосновению, когда ее ладонь мягко касается его щеки, большой палец нежно гладит темные круги под глазами. И тут же Коринна заключает его в крепкое объятие. Мик сразу расслабляется в ее руках, на периферии сознания отмечает, как Энджи прижимается головой к его ноге, предлагая и свою поддержку. - Я так устал, мама... - он склоняет голову ей на плечо и проговаривает глухо, словно признавая свое поражение. И ему так хочется снова вернуться в детство, стать достаточно маленьким для того, чтобы верить в то, что родительские объятия могут защитить от целого мира. Он не знает, откуда берутся эти мысли в его голове, но они такие отчаянные. - Я знаю, милый. Я знаю. - мама шепчет, поглаживая волосы у него на затылке, совсем как в детстве. Мик не знает, как долго они так стоят, не размыкая объятий, и не замечает, как из глаз текут слезы. Понимает это только тогда, когда ткань маминой футболки, к которой прижимается щекой, становится совсем мокрой. Он уже собирается извиниться, но мама пресекает любые попытки. В целом, ощущение такое, будто его тело стало в несколько раз тяжелее, чем обычно — даже поднять голову с маминого плеча — кажется слишком тяжелым делом. Мик так не любит видеть грусть в глазах мамы, поэтому он старается взять себя в руки, чтобы не выглядеть совсем разбитым, хотя понимает, что это совершенно бесполезно — она всегда видит его насквозь. - Тебе нужно поспать, мой милый. - Мик кивает на ее слова, когда она снова бережно касается темных кругов у него под глазами. Дома спать безопасно, ему не нужно переживать о том, что кто-то посторонний может услышать его, а семья видела его и в худшие моменты. - Я знаю, но сначала хочу закинуть вещи в стирку и увидеться с папой. - Мик подавляет зевок, склоняется над Энджи, которая все еще стоит, прижавшись к его ноге, словно пытается таким образом удержать его в настоящем, треплет собаку по голове. Есть так много причин, по которым он хочет увидеть папу поскорее — хочет подержать его за руку, почувствовать его безмолвную поддержку, хочет увидеть, потому что с последней встречи прошло больше двух недель, и Мик хочет удостовериться, в первую очередь, сам, что отец здесь, что все его самые худшие кошмары не стали реальностью. - Нет, Мик, сначала тебе нужно поспать. - мамин голос тихий, мягкий, но непреклонный. И Мик знает, что спорить бесполезно, потому что она называет его по имени, а не используя обычные ласковые прозвища. Обычно она называет его «милый», а Джину «дорогая». И парень только вздыхает, признавая своего поражение. - Хочешь, чтобы я посидела вместе с тобой? - Да, пожалуйста. - Хорошо, я только возьму с собой ноутбук и чай, и приду к тебе. - она уже поворачивается включить чайник. Мик замечает на экране ноутбука трансляцию с камеры в конюшне, которая дает обзор на денник с беременной лошадью. Мама и Джина всегда так делают, когда лошадь вот-вот должна родить — чтобы в случае, если возникнут какие-то сложности, сразу понять и отправиться в конюшню. Мик уже на пути к своей комнате, волочит за собой опустевший чемодан, как вдруг останавливается — воспоминания снова подсовывают резкие, гневные слова дяди, прозвучавшие в его адрес недавно, и чувство от этого такое — будто его ударили в живот. Это становится болезненным напоминанием о том, что вызвало его угнетенное состояние и бессонницу, и почему он принимает такое количество таблеток-энергетиков словно наркоман. Его голос звучит тихо и как-то кротко, когда он возвращается к маме, чтобы задать вопрос, ответ на который ему необходимо знать. - Ты сказала дяде Ральфу о том, что я гей? Резкий стук ложки о раковину заставляет Мика вздрогнуть и почувствовать себя худшим человеком в мире из-за обиды, мелькнувшей в маминых глазах. - Я бы никогда не поступила так с тобой. - Я знаю, прости. - Мик шепчет, прислоняясь головой к дверному косяку. В глубине души он знает, что мама бы никогда не предала его доверие, но темнота в мыслях заставила задать этот вопрос. Семя сомнений, зарожденное после разговора с Ральфом теперь дает свои плоды. - Не извиняйся. Тебе не нужно извиняться, мой милый. Я не знаю, откуда он узнал, но уверяю тебя, это не исходило ни от меня, ни от твоей сестры. - Мик кивает на ее слова, но чувствует просто необходимость снова попросить прощения за то, что не отогнал это сомнение и мысли о том, что мама или Джина могли бы выдать его секрет, единственные люди, которые об этом знают. Он выходит из кухни, когда закипает чайник, медленно поднимается по лестнице, его спальня осталась точно в таком же виде, как когда он уезжал, только запах свежего белья выдает, что произошли какие-то изменения. Его чемодан остался в гардеробной, одежда уже закинута в стиральную машину, поэтому он позволяет себе переодеться в пижаму и забраться в кровать, свернувшись калачиком под одеялом, окруженный ароматом свежести. Энджи вскакивает на кровать, и ложится рядом, Мик чувствует тяжесть ее головы у себя на боку. И уже засыпая, слышит, как тихо открывается дверь в его комнату и мама ложится на кровать рядом с ним. Но это никак не влияет на подступающий сон, и последнее, что он помнит перед тем, как отключиться — как мама гладит его по волосам. Недели дома явно недостаточно, чтобы полностью прийти в норму после трех недель внутреннего кошмара, но, по крайней мере, Мику удается перестать использовать таблетки, поэтому все блистеры оказываются спрятанными в дальний угол аптечки. Когда он упаковывает вещи на очередной гоночный уикенд, находит листок от одного из препаратов, с инструкцией по применения, читает машинально и ему хочется смеяться над абсурдностью написанного. Там говорится о том, что одним из побочных явлений приема препарата может стать появление суицидальных мыслей. Мик никогда не был склонен к этому, но вынужден признать, что наверняка именно эти таблетки сыграли роль в том, что он в какой-то момент утратил контроль за своими эмоциями. И это снова подтверждает его убеждение в том, что с подобными лекарствами у него из рук вон плохие отношения, так что в Монако он летит без них. Он не был в Монако уже несколько лет, но ему нравится эта городская трасса и уже просто не терпится участвовать в гонке. В пятницу планируется свободный день между первыми свободными заездами в четверг и субботней квалификацией, и некоторые гонщики уже планируют, как будут проводить вечер четверга в городе. Мик не ожидал, что бессонница вернется к нему в первую же ночь в отеле. Он очень устал, но все равно ворочается под одеялом, не в силах найти удобное положение. Он знает, что худшее, что он может сейчас сделать — взять телефон, и тогда уже точно не уснет, но он ворочается больше часа и сон никак не идет. В его телефоне масса учетных записей в различных соцсетях, специальное приложение для мониторинга сна, в которое он просто боится заглядывать. Листая приложения, он наконец останавливается на языковой игре. Установил несколько месяцев назад, чтобы освежить в памяти свой итальянский. И улыбается, видя, что Себастьян тоже онлайн в списке друзей. Они иногда соревнуются в том, кто наберет больше очков, выполняя задания, без какого-то маниакального упорства, просто это весело. После выполнения ряда заданий, он все равно видит, что у Себастьяна больше набранных очков, Мик хмурится и удваивает усилия, ему удается обойти Феттеля, но ненадолго, еще пара минут и тот снова оказывается на первом месте. Мик: Ты не спишь? Себастьян: Да, и, как вижу, ты тоже. Мик: Не могу заснуть, а у тебя какое оправдание? Себастьян: И я. Не хочешь зайти? Посмотрим фильм? Мик: Да, ты в каком номере? Себастьян: 428. Мик хватает маску и ключ-карту от своего номера, выбирается из кровати, немного неуклюже надевает первые попавшиеся кроссовки. Номер Себастьяна всего на этаж выше его и Мик мчится к лифтам, надеясь никого не встретить по дороге. Технически, ограничения из-за Ковида еще действуют, и хоть им уже разрешено общаться с людьми из других команд, тот факт, что он куда-то идет в полночь по коридорам отеля, может вызвать ненужные вопросы. Уже у двери гостиничного номера Себастьяна, Мик осознает, что ему, наверное, нужно было сменить пижаму на что-то другое. На нем старые пижамные штаны и старая растянутая застиранная футболка, которая кажется на несколько размеров больше. Но уже слишком поздно возвращаться назад, да и, вероятно, это будет смотреться странно, если он придет в джинсах и толстовке посреди ночи. Этим себя и успокаивает, решаясь, наконец, постучать. - Привет. - Себастьян улыбается ему, открывая и Мик буквально вздрагивает под его пристальным взглядом, которым тот окидывает его с головы до ног. Конечно, он понимает, что этот взгляд совсем не того плана, которого ему хотелось бы, но все равно это вызывает прилив тепла в душе. - Привет. - Мик наконец стягивает маску, улыбается в ответ. - Заходи. По телевизору сейчас мало что интересного, но мы можем включить Нетфликс. - предлагает Себастьян, отступая в сторону, давая Мику пройти. Номер почти такой же, как и его собственный, минимальная разница только в командных цветах разложенной одежды. Себастьян закрывает дверь, устраивается на кровати, забираясь под одеяло, с легкой улыбкой смотрит на Мика, хлопает по пустому месту около себя. - Давай, ложись и выберем что-нибудь для просмотра. Мик слегка краснеет, обходя кровать, и уже планирует лечь поверх одеяла, как Себастьян протягивает руку, откидывая его, молча предлагая устроиться. Мик неуклюже скидывает кроссовки, осторожно укладывается под одеялом, мысленно задаваясь вопросом — это только кажется таким интимным, или это нормально? Телевизор висит на стенке перед кроватью, звук приглушен, от чего кажется, что персонажи на экране шепчутся на французском. Парень устраивается на подушках поудобнее, пока Себастьян щелкает каналы, и чувствует себя гораздо более комфортно здесь, чем в собственной постели. Мик мягко улыбается, заметив с какой поспешностью Себ переключает попавшийся фильм об Эвересте, и думает, сделал ли он это из-за того, что недавно сам Мик рассказал ему о своем отношении к снегу. В конце-концов они останавливаются на «Властелине колец» и Мик чувствует, как засыпает. Дешевый линолеум выглядит грязным, окружающий шум давит на уши, приемная полностью серая — от линолеума до облупившейся краски на стенах, даже свет через окно кажется серым. Единственное цветное пятно — кровь на его руках, она забилась под ногти, размазана по пальцам и ладоням. Колени его лыжных штанов тоже красные, местами, там, где кровь подсыхает, пятна становятся коричневыми. Мик сцепляет руки в замок, вздрагивая от того, как засохшая на коже кровь хлопьями спадает на грязный линолеум. И тут же замечает красное пятно на манжете куртки, но не успевает рассмотреть, как безжизненный голос из-за приоткрытой двери вызывает головокружение. - Мы должны попрощаться с ним. Врачи сказали, что мы должны быть готовы к тому, что он не переживет эту ночь. - губы мамы дрожат, когда он говорит это, видно, как она пытается сдержать себя, произнося эти слова. Мик кивает, услышав эту информацию, поднимается молча с холодного пластикового сиденья. Он идет за мамой и сестрой по коридорам больницы, которые точно такие же серые и неприветливые, как приемная. Плач сестры эхом отбивается от стен, едва слышны мамины всхлипы. И враз Мик теряет способность слышать каике-то звуки, как только оказывается перед закрытой дверью. Он входит за ними в палату, в голове так ярко встает образ безжизненно лежащего на снегу отца. Он подходит ближе к больничной кровати, смотрит на человека, подключенного в различным аппаратам и обмотанного трубками и с его губ срывается крик, когда он узнает в этом человеке себя. - Мик! Мик! Мик просыпается от собственных рыданий, руки инстинктивно шарят вокруг, пытаясь хоть за что-то ухватится. Он чувствует, как сжимает одеяло до боли, грудь ходит ходуном от быстрого дыхания, и постепенно осознает, что находится в гостиничном номере. Себастьян склоняется над ним, в его глазах страх и беспокойство, он ухватывает Мика за плечи и снова зовет.