гайд: как купить героин

Модест больше со мной не разговаривал. Он тщательно избегал моей компании в курилке и садился как можно дальше на общих предметах. Он мельком бросал на меня взгляд в коридоре, немо поддерживая монолог Монтаны, и задерживал его не более, чем на несколько секунд. Он с уверенностью рассекал полный людей коридор, стараясь уклониться от любого вербального и нет контакта со мной. Я чувствовала, что сходила с ума. Когда Модест Купер решил то ли отдохнуть от моей компании, то ли окончательно от неё избавиться, понаблюдав за моей слабостью в его отношении, я начала задаваться вопросом, не выдумала ли я эту историю вообще. Я размышляла об этом, сидя на лестничной площадке в курилке на фоне бурного спора Монтаны и Гидеона, или, прячась от физической активности на самой верхушке трибун спортивного зала, по периметру которого бегали мальчишки, в числе которых был плод моего воображения. Я знала, что Модест Купер был реальным человеком. Я знала набор фактов о его жизни, цвет его глаз и с какой частотой бьётся его сердце, когда он спит. Я не знала, что из этого реально, а что – вымысел моей больной башки, которая, по всей видимости, решила, будто бы единственное, что мне в жизни не хватает, так это любовной интриги. Паранойя развеялась на четвёртый час её начала. Стейси, наблюдая, как Модест Купер удачно игнорирует её пристальный взгляд, спросила: - Он охренел не здороваться? Я перекладывала материалы по биологии из сумки в шкафчик, меняя их на толстые, потрепанные тетради по литературе и экземпляр «Завтрака у Тиффани», сворованной из библиотеки моего отца. Не глядя на подругу, я спросила: - Тебя это оскорбляет? Стейси перевела пристальный взгляд на меня. - Нет, - она затянулась «вапорлаксом» и укрыла дым воротником своей толстовки. - Тогда не парься, - сказала я и закрыла шкафчик. Я обернулась на увлечённо болтающего Тони в компании молчаливого Модеста. Он снова смотрел на меня. Второй раз паранойя сломалась, когда я открыла свой ноутбук, чтобы написать статью для своего псевдо-кинокритического альманаха, который так отчаянно ждал отец, и нашла документ с эссе для Честера Гидеона. Произошло это в курилке во время перепалки заказчика сочинения и приятеля настоящего автора работы. Тони, потягивая комично тонкие «Кисс», с долей агрессии говорил Гидеону, что он не волен осуждать искусство за его индивидуальность. Честер был категорически не согласен. - Понимаешь, Честер, - сказал Монтана, затянувшись, - Да нет, не понимаешь ведь, - искусство есть ни что иное, как способ самореализации творца, и идентичность творца индивидуальна, прошу прощения за тавтологию. Творец выражает свой уникальный опыт, орудуя подручным материалом, и передает своё духовное в мир материального, - и если ты не понимаешь его уникальный опыт, потому что у тебя его не было, это не значит, что этот опыт или результат воплощения опыта творцом нужно осуждать. Ты не имеешь права. Честер помотал головой. - Тони, понимаешь, - Гидеон бросает бычок в пожелтевшую траву. – Я понимаю, какова задача искусства – вернее, одна из, потому что реализация уникального опыта творца не единственная причина, почему он создает предмет искусства. Зачем же он тогда несёт искусство в массы: на городские выставки или, например, в Лувр? Чтобы его увидели зрители? Конечно, нашему эго каждому нужен зритель, это без сомнений. Но зритель способен не только наблюдать, но и – конечно, не все, но большинство – критически мыслить. Почему же я не могу критиковать результат искусства за, например, неправильное выражение опыта? - Потому что каждая ошибка в искусстве является новым искусством, Честер, - твёрдо произносит Монтана. - Ты же понимаешь, что это бред, Тони? – Честер хмурится. - Почему? Гидеон закуривает ещё одну сигарету. Он собирается прогулять алгебру. Перед моими глазами появляется эссе имени Честера Гидеона. Под клавишами ноутбука, как в бреду, чувствуется тепло не его пальцев. - Бред – это то, что ты сейчас говоришь, Честер, - вдруг вырывается у моего приятеля-наркодилера. – Может, моя реплика и звучит пафосно, но она правдива. В искусстве уже давно нет правил. Творец – единственно верный критик своего творения, и только он знает, как верно выразить свой собственный опыт. Если ты считаешь по-другому, то лишь потому, что смотришь на этот опыт через призму своего опыта. - А есть ли смысл выражать свой опыт вообще, если уже существует тысяча интерпретаций таких же? – спрашивает Гидеон. - Ты обесцениваешь чужой опыт. Я смотрю на Честера. Его голову снова обрамляет нимб солнечных лучей. Иудейское лицемерие. - Нет, не я обесцениваю, - говорит он. – А сам факт того, что творец может быть не единственным человеком – и, что более важно, не единственным творцом, имеющим конкретный опыт. Возьмём в пример опыт изнасилования. Сколько людей стали жертвами сексуального насилия? А сколько творцов? Все они твердят об одном и том же в одних и тех же красках. Есть ли смысл… - Гидеон, - вдруг ворвалась в спор я. Оба участника посмотрели на меня. Я сидела у их ног. - Да, куколка? – Честер хитро ухмыльнулся мне. Меня побудил приступ рвоты. Я сдержалась. Стейси тут не было. - Как твоё эссе по Сорокину? – равнодушно спросила я. Гидеон секунды три пристально смотрел на меня, а затем блаженно улыбнулся. - Пять с плюсом, - сказал он, а после хмыкнул: - Кстати, где Модест? Мне надо передать ему свою невероятную благодарность в помощи с этим эссе. Я просмотрела документ с эссе ещё раз, мельком перечитывая аргументы один за другим и надеясь найти в них завуалированное послание. Я отчётливо помню, что на третьем аргументе я уснула у Модеста на плече. Я отчётливо помнила его руку у себя на ребре. Так моя паранойя надломилась на шестом часу её существования. Окончательно моя паранойя прошла, когда Стейси отправила мне смешное видео в «Инстаграм». Ожидая загрузку «Директа», я увидела диалоговое окно с @mkuper и единственным сообщением от меня, отправленным днём ранее. Паранойя угасала на деривационном шуме из коридора, которым эхом отзывался в крайней кабинке туалета. Я видела из окна, как Тони Монтана в очередной раз идёт курить. На этот раз – в сопровождении Модеста Купера. Шум резко усилился буквально на одну секунду, заколоченный в хлопки дверью как в скобки. Я спрятала электронную сигарету в рюкзак, а кабинку закрыла. Издать звуки выстреливающей мочи не получилось. С громким шарканьем подошвы к крайней кабинке туалета подошли и остановились напротив. Я пыталась разглядеть обувь, но дверца открылась быстрее. В этом туалете невозможно было спрятаться. Передо мной оказалась красноволосая Алирия Рейв. - Ты общаешься с Модестом Купером? – шокировано спросила она. Я сидела, поджав к себе колени. - Ни «здрасте», ни «до свидания», - прокомментировала я. - Так «да» или «нет»? – настаивала Алирия. Я вздохнула. - Больше нет, - я встала с унитаза и подняла рюкзак. – Можешь не беспокоиться. Рейвовая девчонка нахмурилась. - Если он тебя обидел, я надеру ему задницу, - сказала она. Я усмехнулась. - Ты и так надерёшь ему задницу, Алирия. Мы вышли из туалета. В коридоре творилась чёрная месса. - Но сейчас у меня есть весомый повод, - важно произнесла она. - А с чего ты вообще взяла, что мы с ним общаемся? – спросила я. Алирия, задумавшись, нахмурилась. У меня было два варианта: либо ей проболталась Стейси, либо ей проболталась Стейси, попавшаяся на возможном контакте с Честером Гидеоном. Его Алирия Рейв тоже больше не воспринимала за человека. - Кошечки намяукали, - сказала она. – Подслушала разговор Монтаны с Купером, пока шарилась в своём шкафчике. Про тебя говорили. Меня это напрягло ещё больше. Я решила нервно отшутиться: - Что, они оба обсуждали вероятность того, насколько я хорошо сосу за мефедрон? Шутка вошла Алирии в одно ухо и исказилась, выйдя во второе. Она с ужасом прижала меня к какому-то шкафчику и спросила так, словно бы заявляя: - Ты же не сосала Модесту Куперу? Алирия могла с таким же ужасом спросить меня всё, что угодно, в отношении Модеста Купера: в этом вопросе самое страшное было вовсе не слово «сосать», а его имя. Проблема в том, что не на все вопросы в его отношении я могла бы ответить «нет», но я не знала, догадывается ли она об этом. - Нет, - ответила я. – Просто лишила девственности, купила ему дом, посадила дерево. Рейв отпустила меня от кабинок, но злость из её глаз не сходила. Шутка ей явно не понравилась. - Скарли-Джи, - произнесла Алирия, понизив тон. – Если этот опущеннец хоть пальцем к тебе прикоснется, я его прикончу. Прозвенел звонок на урок. - Я запомню, - я улыбнулась. Мы направились вдоль коридора. Обкуренные старшеклассники рассеянно разбегались по кабинетам, опаздывая на урок. Алирия распрощалась со мной на лестнице вниз – у неё была литература. У меня – алгебра. Я незаметно прошмыгнула в кабинет математики, пока профессор раздавал задания с контрольной, и решительно прошла к своему привычному месту у окна. Сегодня оно было занято. Я обменялась непонимающими взглядами с девчонкой, сидящей на моём месте, и она в молящем жесте сложила ладони под губой. Меня окликнул профессор. - Мисс Янг, - он указал на свободное место в первом ряду. Я обернулась. Там сидел Модест. Отказываться от предложения профессора я не могла и не стала – так же, как и от неведомой панической безысходности на протяжении сорока пяти минут контрольной. Я ни разу не взглянула на своего соседа по парте, да и вряд ли он нашёл бы свободную секунду обратиться ко мне взглядом: алгебра была важнее. Тригонометрические функции смазывались на листе от головокружения, но я находила в себе смелость их разобрать. Меня тошнило. Я решила половину контрольной за весь урок. Прозвенел очередной звонок. Профессор просит сдать работы по готовности, но не с концом перемены. Модест встаёт из-за своего места, накидывает рюкзак на плечо и забирает работу. У меня нет сил встать. - Подожди! – срывается у меня. Модест смотрит на меня. Я всегда знала, что у него абсолютно пустые, чёрные глаза, и меня всегда пугала эта пустота внутри них. Она всегда что-то выражала. Когда Модест смотрел на меня после контрольной по алгебре на протяжении каких-то жалких трёх секунд, по его глазам можно было понять одно: он всё помнит. Я трясущейся рукой протянула ему лист с работой. Он молча взял мою контрольную и ушёл. Я сидела на месте до конца перемены. У меня не было сил встать. Профессор по алгебре, вернувшийся с ланча, спросил, всё ли у меня хорошо. Я сказала, что просто задремала. Я встала и ушла. Моя паранойя прошла окончательно, когда я поняла, что Модесту Куперу просто больше не нужно общение со мной.