Zombie

      Они снова встречаются — естественно, будто могло быть иначе, — в канун рождества в очередном лагере. Кими возвращается к своему отряду после реабилитации, и Себастьян с радостью пожимает ему руку, а потом быстро обнимает, когда их на несколько секунд оставляют наедине. Кими растерян, не привыкнув к тесным физическим контактам, но Себ прижимается к нему приятной обнадёживающей теплотой, и ну… Кими никогда не говорил, что не любит, когда его обнимают привлекательные мужчины.       У них почти нет времени поговорить: они оба заняты своей работой, Кими уезжает в относительно безопасные районы с частью отряда, чтобы втянуться обратно в повседневность горячей точки, Себастьян занят организацией отправки беженцев в тыл и общением с теми, кто задерживается на их базе до прибытия нового транспорта. Но Себастьян изредка находит время подойти к нему, прежде чем Кими уедет в очередной раз, иногда на несколько дней, чтобы коротко обнять, прихватив ладонью коротко стриженный затылок, чтобы плотнее прижать его к себе.       В день рождества почти перемирие — Кими старается не думать о тех, кто всё ещё находится на передовой, охраняя их покой. Они собираются где-то на окраине базы вокруг небольшого костра — всё ещё при оружии, всё ещё в полной готовности. Террористы не чтут праздники чужой религии.       Себастьян садится рядом с ним, привалившись плечом к плечу и впихивая в руки жестяную кружку, наполненную чем-то горячим. Вероятно, чай или кофе, предполагает Кими, и мягко улыбается украдкой, когда после первого глотка понимает, что Себ откуда-то принёс ему какао. Люди вокруг них — другие солдаты, обслуживающий персонал, члены миссии ООН, прибывшие с Себастьяном — негромко разговаривают, увлечённые магией рождественской ночи, разворачивающейся в тысячах километрах от них, застрявших под южными звёздами в бесконечных песках пустынь. — Кими, — он негромко мычит, давая понять, что слышит его, — ты скучаешь по дому? — Кими издаёт невнятный неопределённый звук, не имея однозначного ответа. Все они рано или поздно начинали тосковать по оставленным где-то далеко местам. — Кто-то молится за тебя в рождественскую ночь? — Не знаю, — Кими пожимает плечами, согревая горло горячим какао, отдающий привкусом детства и снежного праздника, — родители. Мой брат с племянниками. А ты? — Я? — Себ смущённо улыбается, будто искренне не ожидает встречного вопроса, и опускает взгляд на их тесно прижатые друг к другу ноги. — На самом деле, я постоянно скучаю по ним. По моим близким, я имею ввиду, — он вытаскивает из кармана военной куртки телефон, показывая Кими фотографию молодого человека — темноволосого, лохматого, с очаровательной милой улыбкой и яркими глазами. — Это Шарль, обычно мы с ним оказываемся на Рождество вместе, я даже не знаю, как это происходит, но в этот раз не повезло. Мы встретились с ним в ООН, когда ему было шестнадцать. Он был волонтёром. Пришёл помогать нам организовывать жизнь для беженцев в тех местах, куда их распределили в Европе… — Он твой парень? — спрашивает Кими, уловив нежность и тоску в его голосе и очевидную любовь, с которой Себ смотрит на фотографию. — Что? — но затем Себастьян смотрит на него с таким шоком и недоумением, будто Кими сказал самую большую глупость в мире, и это почти неловко. — Нет, конечно! — он кривится как от отвращения, так что это почти смешно. — Я его встретил почти ребёнком, он как мой маленький брат. Ещё один, только не родной. — У тебя нет детей? — Кими не уверен сам, почему задаёт этот вопрос, почему так бесцеремонно лезет в чужую жизнь, но Себастьян интригует его. В нём есть что-то, что цепляет Кими, что не может позволить ему просто так отпустить Себа, забыть про его существование и пойти дальше. — Нет-нет, — Себ мнётся, катая в ладонях кружку, не уверенный, что хочет так сильно раскрываться перед человеком, с которым он не так уж и близок, но всё же продолжает. Кими понимает его. Здесь, в горячих точках, ты по-другому оцениваешь свою жизнь. По-другому оцениваешь людей рядом. Никто не может вернуться отсюда и видеть мир таким же, каким он был раньше. — Я люблю детей, и мне всегда хотелось иметь семью, но… Каким отцом я бы был? Я спасаю детей по всему миру, но рисковал бы оставить своих собственных детей сиротами. Мы не солдаты, и обычно никто не бросается под пули, но я видел, как мои коллеги отдавали свои жизни, чтобы спасти людей.       Кими издаёт согласный шум, не видя необходимости в лишних словах, и Себастьян принимает его молчаливое понимание, снова свернувшись в клубок у него под боком так уютно, что Кими едва подавил в себе порыв обнять его. — А ты, Кими? — Себ поднимает голову, глядя на него из-под светлых длинных ресниц мягкими голубыми глазами. — Я всегда хотел семью, — он неловко дёргает свободным плечом, — но с моей работой это плохо сочетается. Люди не понимают… — Зачем ты это делаешь, — Себ согласно кивает, понимающе дёргая уголком губ. — Так и есть. Я уже думаю, что такие, как мы, в принципе не могут найти себе партнёра. — Может быть, — Кими хмыкает, кладя ладонь на колено Себастьяна. Они сидят в уютном молчании несколько секунд, окружённые треском костра, шорохом раздуваемого ветром песка и чужими негромкими голосами. Может быть, они и правда обречены на одиночество, изуродованные по меркам общества этим общим опытом горячих точек, прикованные к войне. — А может быть нет, — Себ вопросительно изгибает бровь, глядя на него, и Кими ободряюще ухмыляется, — может быть, ты хотел бы пойти со мной на свидание? Когда мы оба выберемся отсюда? — Я бы очень хотел, — Себастьян широко улыбается, соглашаясь без раздумий. Кими уступает себе, обнимая Себа за плечи. Может быть, для них всё было не так плохо.