Рождество в Бруклине

Фицджеральд достаточно скоро смог выправодить Стоунвола из здания — Темнело быстро, а тому ещё надо было заехать по работе на фирму. Клиннинговая компания, как и мастер, который должен будет заняться газом и водопроводом, должна была приехать на следующий день и ближе к вечеру, так что сидеть в почти полной темноте в полуразрушенном доме смысла не было. Ещё находясь в своём прошлом месте проживания юноша смог забронировать номер в гостинице с двумя спальнями — для него и мистера Уайта, так что им оставалось лишь до неё добраться. Дороги сильно замело, и машины были крайне редкими. Такси вызвать не представлялось возможным из-за отсутствия телефона, а идти пешком бесполезно, ведь дороги они не знали. Даже забавным можно посчитать это зрелище. Как труп аристократа девятнадцатого века, закутанный в огромный шарф и кофейного цвета пальто, Фицджеральд был весь осыпан снегом и пытался найти кого-нибудь, чтобы доехать автостопом. Мистеру Уайту данная картина тоже показалась забавной, и он пытался сдерживать смешки, которые все же вырывались, за что тот получал укоризненные взгляды от Доуза. Наконец одна из машин все же остановилась около наших высокоуважаемых джентльменов. Чёрный, немного поскрипывающий чем-то, Форд выглядел немного побитым, но выбирать особо не приходилось. — Вам куда? Метель — просто ужас, не пойму чего вам дома не сидится. — незнакомец поиграл чёрными густыми бровями рассматривая Фицджеральда с интересом человека, увидевшего особо уродливые изображение в картинной галерее. — Нам бы до гостиницы «У Розетт». Это за парком насколько мне известно. — Доуз постарался быть приветливым с мужчиной, не выдавая раздражения. Хотя данное чувство у него вызывало достаточно много народа, никогда не получится объяснить всем, что это его стиль общения. — Мне как раз чуть дальше, в ту же сторону! — незнакомец хлопнул в ладоши, почему-то очень обрадованный перспективе подвезти кого-то до гостиницы. — Вы, это, забирайтесь внутрь. Холодно на улице, хотя и давно у нас не было такой красивой зимы… — он мечтательно улыбнулся, что смотрелось весьма комично на его грубом лице. Они сели в машину — Уайт спереди, а Доуз расположился на задних сидениях. Мужчина, который их подвозил, оказался очень болтливым, из-за чего джентльмены узнали о нем практически все и даже больше. Хотя на самом деле Фицджеральду всегда казалось, что такие люди рассказывают самый максимум сразу, а потом, при дальнейшем общении, крупицами вскрывают все карты и спрятанные в рукаве тузы. Понятное дело, что это была только догадка, ведь с людьми юноше редко приходилось иметь дело. Зато ему очень нравилось просто напросто представлять это самое общение, но и эта забава не продолжалась долго — просто наскучило. По дороге снегопад немного поутих, но не прикратиося уж точно, ведь всем известно выражение «затишье перед бурей». Фицджеральд рассматривал витрины магазинов, хотя, скорее, те их части, что можно было рассмотреть через миллионы малейших крупиц снега. Каждая, до единой, малейшая лавка с промерзлыми овощами была украшена гирляндами и мишурой, а точнее, украшалась бы сейчас, ведь часть была явно накинута в спешке, дабы закончить до метели, но это не сильно меняло немного аляповатую картину всеобщего праздничного настроения. Чья-то брошенная стремянка покачивалась от ветра, а крыши были донельзя наполнены снегом. Картинка сменялась одна за одной, до самой гостиницы. Там все тоже было в процессе украшения, вот только нельзя сказать, что выгнанные в такой мороз служащие так уж радовались, украшая фасад. Доуз заплатил слегка сопротивляющемуся незнакомцу (про которого он теперь знал все, кроме имени), за помощь, и они с Томом направились ко входу. Внутри гостиница была уютной и тихой. Все было, как будто обжигающе горячим, после леденящей до глубины души улицы: и камин в углу, и красный бархат штор, и даже позолота на напольных часах, стоящих у стойки регистрации. Они, насколько вообще возможно, быстро разобрались с документами и поиском номера, что не могло не радовать продрогшего и более бледного, чем обычно юношу. Слегка поскрипывающая кровать тот момент показалась царским ложем, а мягкий свет лампы — успокаювающим, согревающим душу отблеском огня свечи или камина. К сожалению. ложится спать было рановато, и не только потому, что время слегка перевалило за восемь вечера, но и потому что надо было разобраться со счетами по ремонту и частичной постройке здани, а так как несмотря на незаурядный ум, Фицджеральд все-таки немного принебрегал подсчётами и больше занимался логической частью, то и вся бумажная работа привратилась в каторгу. Его единственной надеждой и отрадой в эти моменты становился Уайт — всегда знает какое значение куда записать и всегда при исполнении. На пару они справились гораздо быстрее, чем если бы Доуз самостоятельно разбирался во всех этих таблицах. Ночь, именно по времени, ведь небо почернело ещё достаточно давно, медленно опускалась на город, вместе с всеобщей сонливостью, выходившими на работу сторожами и детьми, сбежавшими через окна своих спален, чтобы поиграть с друзьями в темноте и снегу. Метель не утихала, а постепенно набирала обороты. Детей это приводило в восторг, их родителей — пугало. Ничто не может быть хуже, чем потерять часть себя в этих сугробах. Белый снег на чёрном небе и часть черноты неба на блестящем от своей чистоты снегу. — У вас завтра интервью в газету. — тихо сказал Том Доузу, уже сидевшему полуукрытым на кровати с книгой. — Ладно. — вздохнул Фицджеральд, потирая уставшие и уже покрасневшие глаза. — И что их так может интересовать? Как долго продлится стройка? Я и сам не знаю. Собираюсь ли я потом продать особняк? Тут я тоже не в курсе. — он откинулся на подушки, задумчиво рассматривая Уайта. Тот, в свою очередь, старался не смотреть на юношу, зная, что это может спровоцировать его крайнее недовольство. — Вам причина не меньше моего известна, — Том присел на стул у небольшого столика. — эта часть города беднее с каждой неделей, а может и чаще. Все богатое население пытается перебраться поближе к более большим и развитым городам… — Вместе с собой они уносят и свои компании. — доплнил рассказ своего «подчинённого» Доуз. — Жаль, конечно. Мест меньше, на заработки приезжает меньше людей, вот тебе и проблемы. Только я с этим не помощник для них. Сам не имею ни малейшего понятия, как с этим справлятся. — Главное конечно, чтобы все не накрылось. Снег то не утихает, а нам в центр Бруклина добираться. — Уайт зевнул потирая глаза. — Уж полдесятого вечера, пора бы спать. Спокойной ночи, Сэр. — он улыбнулся, шутливо поклонившись на прощание, как делал практически всегда. Фицджеральд вновь вернулся к рассмотрению книги. Под хлиплым перелётом прятались страницы произведения, на которых так же сохранились карандашные пометки его деда. Издание было очень старым, наверное, даже ближе к началу века, а часть страниц были вырваны, скорее всего, на растопку камина в военное время. Долго читать он правда не смог. Внезапно свет в комнате погас, и как будто сразу стало немного холоднее. Доуз встал с кровати и вошёл в другую спальню, где так же не было света. Он подошёл к Уайту и несколько раз легонько толкнул того в плечо. Тот спал очень чутко и быстро встал. — Что-то произошло? — хриплым ото сна голосом спросил Том. — Свет походу из-за метели накрылся. — Фицджеральд немного нервно заламывал длинные пальцы на руках. — часто это сопровождается ещё и отключенным отоплением, помнишь? А теперь представь, что в здании будет так же как и на улице. Эти рассуждения взбодрили Уайта. Тот быстро оделся, и, проверив то, что отопление и вправду теперь не работает (трубы были чуть тёплые), вышел спросить у персонала о том, что собственно случилось. Юноша остался один в тёмном, холодном номере. Зная, чем ему может обернуться нахождение в таком холоде, он закутался в тёплое одеяло. Хотелось конечно ещё накинуть сверху шарф, в развёрнутом виде напоминающий не очень большой плед, но тот ещё не до конца высох, да и не высохнет — батареи ведь уже не горячие. Фицджеральд втсал, все так же с одеялом, и подошёл поближе к окну. Ночь казалась необычно звёздной из-за снегопада, а уличные фонари не работали. «Походу какая-то крупная поломка.» — подумал Доуз. Он хотел было сесть на подоконник, но вовремя вспомнил, что тот сейчас, скорее всего, по температуре напоминает поручни лестницы на входе в гостиницу. Юноша пошарил по ящикам, и откопал пару крупных свечей. Скорее всего они лежали здесь именно на такой случай, так что Фицджеральд достал свои спички и поджёг одну из свечек. Он поставил её на тумбу, а сам сел спиной к окну, чтобы если сильный порыв ветра отворил одно из окон (которое было единственным, имеющим возможность открыться), то был шанс сохранить такой тёплый и светящийся огонек. Через минут пять вернулся Уайт с новостями о том, что света не будет до утра точно, а отопление дадут где-то через час. — Вы не сильно замёрзли? — немного обеспокоенно спросил он, смотря на посиневшие от холода губы юноши. — Нет, все хорошо. Думаю, нам пора спать, хотя, конечно, было бы неплохо выпить хотя бы горячего чая. — Доуз прикрыл глаза, облакачиваясь о спинку кровати. — Не забудьте затушить свечу, мистер Доуз. — и Уайт ушёл в свою спальню. Юноша ещё сильнее закутался в тёплое одеяло и очень быстро погрузился в спасающий от мороза сон. Утром здание уже было отапливаемым, хотя света ещё не было. Юноша лежал в постели, пытаясь встать, но уже точно понимал, что болезнь все-таки добралась до него. Главным было сейчас, сжав зубы, встать, ведь такие мелочи освобождали от обязанностей, когда он был младше, но сейчас это не являлось хорошим оправданием к бездействию. Обслуживающий персонал принёс завтрак джентельменам в номер, вот уж что было загадкой для Доуза: Как они смогли что-либо приготовить в кромешной темноте? Уайт и Фицджеральд ели почти не разговаривая — Том сразу заметил то, в каком состоянии находится юноша, но благоразумно смолчал, а у больного болело горло, так что сказать что-либо он просто не мог, не выдав себя. — Дороги сейчас во всю чистят, так что до места доехать мы сможем, — наконец прервал тишину Уайт. — Правда, электричества практически во всем Бруклине сейчас нет, так что скорее всего, журналисту придётся строчить в ручную или машинкой, а не записывать на диктофон. Отнесись пожалуйста с пониманием, и постарайся не обращать внимание на так раздражающий тебя звук письма или нажимаемых кнопок. — он посмотрел на Доуза немного насмешливо, после чего Фицджеральд закатил глаза. — Не беспокойся, все должно пройти нормально, Том. — тихо прохрипел юноша. — И с каких пор мы снова на «ты»? Что, уже надоело играть услужливого помошника? — Фицджеральд усмехнулся. — С тех самых пор, с которых ты должен вылечить горло перед интервью, хотя бы минимально. — Уайт насмешливо фыркнул. — Заметил, все-таки. — уныло сказал юноша. — Ещё как. — немного грустно улыбнулся Том. — Тут аптека за углом, сходим туда, чтобы заодно тамошний врач тебя осмотрел. Дальше они почти не разговаривали. Лишь ели, пили чай, а потом пошли собираться. Длинная лестница стала для них испытанием — Доузу было не настолько хорошо, чтобы, не падая, спуститься, так что Тому пришлось ему помогать. Погода на улице была отменная: Метель наконец-то закончилась, и лишь редкие снежинки падали с неба, напоминая о том, что было ночью. Деревья покрылись слоями искристого пуха, а протоптанные и частично очищенные тратуары из-за небольшой корки льда были слегка скользкими и хрустели под ногами. Отдельное впечатление создавало большое количество гирлянд — на каждом столбе хотя бы одна. У каждого прохожего — по паре штук в руках. Жаль, они сейчас не горели, но даже так это смотрелось внушительно. На пути нашим героям так же встретилась наимилейшая картина: семья (двое детей и двое родителей), все вместе, даже самый младший сынок, тащили с, судя по всему, ярмарки или ещё какого-нибудь мест, где можно достать подобное, красивую, хотя и не очень большую, ель. Фицджеральд, конечно, не мог сравнить её с гигантской красавицей, стоящей когда-то в особняке его деда каждое Рождество, но что-то было в этом тёплое и настолько домашнее, привычное (что странно, учитывая то, по каким принципам жил мальчик), что словами передать было очень сложно. Да, он не настолько уж чтобы любил праздники. Но зато у него сразу вспомнились те моменты, когда он прятался за широкими и мягкими шторами, слушая музыку из зала и ждал, пока можно будет выйти, чтобы его никто не видел. Дорога до аптеки в этих размышлениях для больного показалась гораздо короче, что не могло не радовать. Если бы не сильная слабость, он бы, наверное, даже смог улыбнуться, что делал не так уж и часто. После того, как Уайт открыл дверь с характерным для таких магазинчиков звоном, перед джентельменами предстало множество полок с различными баночками и коробками, полными лекарств. Прилавок оказался пустым, но это очень быстро изменилось, ведь через дверь в подсобку вышла девушка в белом халате. — Здравствуйте! Сегодня, к сожалению, большого количества товаров нет из-за проблем с электричеством и погодных условий, но возможно я смогу вам чем-то помочь. — она, вообще, выглядела забавно, особенно учитывая слишком белую кожу с угольно чёрными бровями и солнцезащитные очки, скрывающие её глаза. — Что-нибудь противопростудное и от горла. — сказал ей Уйат, подходя к прилавку. — Правда, я не уверен в точности диагноза… Но по общим признакам именно это нам и нужно. — Да, — подтвердил слова Тома Доуз — И с как можно более быстрым эффектом. — просипел он напоследок, и зарекся больше ничего не говорить, пока не выпьет какую-нибудь микстуру или таблетку. — Конечно, сейчас. Думаю ваш… Друг все же прав, сэр, хотя, возможно, это что-то и посерьёзнее. Надо будет смотреть по дальнейшему развитию или, что будет лучше, выздоровлению. — сказала она, а потом быстрым шагом зашла подсобку. Через пару минут она вышла оттуда с парой флаконов, объяснила что, когда и для чего нужно и отпустила их восвояси. В гостинице они сразу заметили появление электричества и очень обрадовались этому факту. После кучи микстур и часа ожидания Фицджеральду стало гораздо лучше. Так, что он смог нормально говорить, не сипя и не хрипя. На интервью они поехали вдвоём, чтобы в случае чего Доузу смогли сразу помочь, но юноша собственно и не был против — его и так всегда окружали няньки, а такую, как Уайт найти тяжело, так что конфликтовать с ним он не любил. Здание, в котором все проводилось, было красивым домом в центре с симпатичным фасадом из белого камня и тремя этажами. Уже внутри мистер Том остался на диване, в комнате ожидания, не далеко от помещения, в котором находился Фицджеральд. Юноша никогда до этого не давал интервью — слишком опасным было доверять слово ребёнку, который много чего бы сделал дабы насолить так раздражаещему окружению. Так что сейчас он чувствовал себя как минимум не комфортно, как максимум загнанно. — И так, начнём. — журналистка хлопнула один раз в ладоши и включила чудом работающий диктофон, на отсутствие которого мистер Доуз почти молился. — Вы мистер Фицджеральд Доуз, верно? У вас есть второе имя? Это так, деталь для заголовка. — она выжидаюде смотрела на юношу. — Нет, мне при рождении дали всего одно имя. — ответил тот, нервно теребя мочку уха. — Как вам Бруклин, мистер Доуз? Я знаю, вы здесь всего пару дней, но нашим читателям будет интересно узнать ваше мнение. — Не знаю, кому это может быть интересно, но город вроде бы не плохой. Да и к тому же, здесь я не первый раз, ведь своего дедушку мне доводилось видеть, и на его приёмах я тоже бывал. — Фицджеральд уже был готов начать раздражаться, но вовремя вспомнил наказ Уайта, с которым его сюда отправляли, и пришлось поумерить свой пыл. — О вас уже говорят в городе. Как вы думаете, с чем это связано? — Просто все стараются отсюда уехать, а я наоборот, остаюсь. Вот и получилась странность. А к чему был вопрос? — О, раз уж вы сам об этом заговорили, то может расскажете о том, почему вы приехали? — про себя юноша уже тысячу раз назвал эту даму скользкой гадюкой, хотя внешне он никак это не отображал. — Чтобы восстановить дедушкин особняк. Это же вроде не было таким уж неизвестным никому фактом, не так ли? — ему становилось труднее сдерживать нотки яда в своём голосе. — Но зачем? Можно же было просто продать участок и больше никогда его не видеть, но вы приехали и лично будете следить за стройкой. — Для меня это важно. Это почти наваждение, но, скорее, просто внезапный порыв восстановить то, что принадлежит мне, как единственному наследнику. — ядовитость в нем сменилась холодом, что уже почувствовала и журналистка. — То есть, это было своеобразное желание приключений? В новом городе, с новым домом и новыми задачами? — Не переводите все в лирику, прошу. — поморщился Доуз. — Может это и был, как вы варажаетесь: «Зов приключений», но чересчур он своеобразный. Думаю, вам уже хватает материалов для статьи. — это был не вопрос, а утверждение, так как Фицджеральд уже и вправду настроился уходить. — Думаю, что да. — журналистка выключила диктофон. — До свидания, мистер Доуз, и простите за некоторые неудобные вопросы — профессия такая, как-никак. Доуз ничего не ответил, а постарался ей, как можно менее фальшиво, улыбнуться и вышел. Уайт сразу начал задавать тому вопросы, но ответы его не столько порадовали, сколько рассмешили. Для него вообще все эти проблемы «известности и т. п.», казались жутко забавными, хотя он и понимал всю их важность. — Теперь едем в особняк принимать сначала мастера, а потом клиннинг? — со вздохом спросил Доуз, на что получил утвердительный кивок от Тома. — Тогда нужно вызвать такси. Знаешь, у кого здесь можно попросить телефон? Мистер Уайт без лишних слов надел свое пальто, удалился на небольшой отрывок времени, а потом вывел уже одетого Фицджеральда на улицу, и вместе они прождали такси не больше пяти минут. Дорога была не длинной, но скользкой и ехали они медленно, чуть не проскользив шинами на тратуар на особо резком повороте. Ездили сейчас так все — против погоды ведь не пойдёшь, вот и аварии были каждые два квартала. Когда они подошли к особняку, около него уже стоял мужчина лета тридцати с крупным ящиком-чемоданом. — Здравствуйте, починка сантехники и проверка газа? — спросил его Уайт, на что получил утвердительный ответ. — Тогда заходите, простите за ожидание. Все трое вошли в дом. Фицджеральд сразу же отправился на поиски кабинета, чтобы потом показать клиннинговой группе, какие комнаты трогать нельзя. Мастера же он оставил на Тома — тот точно справится. Кабинет априори должен быть спрятан лучше чем спальня, ведь там должны быть и ценные бумаги, и записи, и другие вещи, которые могут послужить ценностью для Фицджеральда. Юноша осмотрел второй и первый этажи, что с учётом болезни далось ему тяжело, и уже думал идти к Тому и спрашивать, как там дела с газом, и можно ли уже зажечь свечи, когда его глаз зацепился за скромную лесенку в подвал. В него он никогда не спускался, но если вспомнить дедушкин заскок по поводу пожаров и желания располагать все ценное как можно ниже, то скорее всего она всегда была запрета и закрыта от лишних глаз скучной и ничем не примечательной дверью, так что и интереса такого у маленького мальчика, итак не сильно интересовавшегося домом, никогда не возникало. И да, ведь в подвале, по когда-то услышанным разговорам слуг, лампы электрические, ведь там же по некоторым слухам среди родственников хранился личный сейф старого генерала Доуза. Дверь никак не хотела открываться, и полуизможденному юноше пришлось взять из соседней комнаты один из табуретов, и с помощью него выбить её. Получилось у него, правда, не с первого раза — сначала появилась дырка, в которую он недальновидно засунул руку, чтобы проверить: «Мало ли она запрета каким-то образом изнутри?», но, как уже было сказано, он лишь поставил себе несколько заноз, и разодрал предплечье (свой старый пиджак он благоразумно снял, а рукава рубашки закатал), так что оставалось лишь добивать бедную дверь ножкой, от сломанного стула. На петлях она держалась очень хлипко, так что ему хватило несколько раз ударить именно по этим самым петлям, чтобы дверь свалилась прямо на него. К счастью, по голове ему почти не попало. Он встал, подняв с себя дверь, и очень удивился тому, что на весь этот грохот ещё не прибежал седой Уайт, который в свои тридцать шесть был чересчур нервным, а особенно в сторону Фицджеральда, который по его словам: «И так может от каждого чиха попасть в могилу, а я очень не хочу, чтобы из-за меня благородная семья осталась без наследника!». Вход теперь казался ещё более мрачным, чем когда его закрывала белая дверь с облупленной краской, когда-то скрывающей реальный серовато-коричневый цвет двери. Фицджеральд аккуратно, нащупывая ногой каждую ступеньку, шёл вниз, проверя стены в поисках, возможно, работающего выключателя света, но его в доме не использовали, на сколько известно юноше, ещё с начала Второй Мировой, когда его дед уехал, заперев эту дверь, так что он не был уверен, что все будет исправно работать, даже не смотря на то, что он отправлял деньги с просьбой, снабдить дом электричеством, что он сделал ещё очень давно (пока только планировал возможную поездку, и не выяснил все детали и особенности этого здания) в надежде, что все свечи уже были заменены, и какого было его удивление, когда он уже успел проклясть все и вся за то, что деньги были вложены в здание, в которое вкладывать эту сумму было бесполезно, а ему все подтвердили снабжение электроэнергии в особняк. Доуз уже подошёл к самому концу лестницы и все же нашёл выключатель. Он был небольшим и белым, а глаза, уже привыкшие к темноте, легко его нашли. Нажать на него было довольно сложно то ли из-за сильно забитых щелей, то ли из-за уже сильной усталости юноши, но факт остаётся фактом — теперь в подвале горел свет, и он уже мог войти, видя все, что его окружает. Подвалом теперь конечно было трудно назвать это место — богато украшенное, хотя и пыльное, оно было как будто самым дорогим во всем доме. Резное кресло, обитое кожей, наверное, простояло здесь кучу лет, а на столе брошенные когда-то в попыхах бумаги. Положил их сюда явно не его дед — он был жуткий педант и с крайним трепетом относился к каждой ценности, которую добыл, как и другие из семьи Доузов, тяжким трудом. Каждый из их рода сделал что-то для семьи. Каждый трудился и учился в поте лица, не оставляя лишними ни цента. И только он — юноша восемнадцати лет, Фицджеральд Доуз, никогда не сможет что-то такое сотворить. Он не изобретатель. Он может лишь с чем-то помочь, и что-то доделать, но не более. Фицджеральд Доуз никогда не станет великим человеком. Эти невеселые мысли уже давно сводят юношу в могилу. Он всегда пытался как-нибудь от них отмахнуться, но отказаться от правды для него было высшим пороком, которого Фицджеральд был бы не в силах осуществить. Как минимум в этой жизни. Бумаги те были написаны идеальным дедушкиным почерком, так что Доузу не составляло труда их разобрать. Он сел в кресло и принялся за чтение письма, лежащего на небольшом количестве то ли документов, то ли счетов.