Рождество в Бруклине

В письме было написано: " Дорогая М. Д., с сожалением я отправляю вам это письмо, но сделать что-либо я уже не в силах. Дело в том, мой дорогой друг, что совсем скоро (думаю, числа 15, не раньше) они все же придут. Прошу вас запрятать все ценное и переместить мой кабинет и спальню со всей мебелью по другим помещениям. Я надеюсь, что если я все же вернусь, то обнаружу все таким, каким оно было когда-то. Хотя, конечно, изменений не избежать, но я старик и имею право немного помечтать. Декабрь дастся вам нелегко, это я знаю, а ещё я очень рад, что вы не теряете вашего боевого духа — это важно сейчас. Попрошу ещё об одной просьбе лично тебя, Майли. Тебе нужно проследить, чтобы все свечи были потушены сегодня же. Это правда важно, но объяснить почему я не могу. Постарайтесь вообще не пользоваться огнём, насколько это возможно. О, моя дорогая племянница, как жаль, что этот год, как и три предыдущих мы не встретим вместе. Как жаль, что я не смогу вернуться вовремя, даже если меня отпустят прямо сейчас. Я слышал, снег в этом году особенно обильно посыпает все вокруг. Помнишь, ты раньше очень любила снег? Наверное сейчас ты его ненавидишь, ведь когда снег — тогда и холод. К счастью, помимо грустных новостей о приближающемся празднике есть и пара весёлых. Помнишь Энди Стоунвола? Тот, который мой давний друг, с которым вы ещё играли в прятки, когда ты была младше. Так вот, он наконец-то смог вылечиться от чего-то, что мы так и не определили. Доктор то ещё неделю назад умер, а нового нам, почему-то, никак не пришлют. Наверное, считают, что для ополчения и так время настало. А я ж до генерала дослужился, а все равно меня списать со всех счетов пытаются! И все из-за того, что стар. Никакого уважения…» дальше часть письма была полностью размыта. Фицджеральд сразу подумал про то, что сейчас он держит в руках чьи-то горькие слезы. В принципе так оно и было, ведь читая, он сам был готов выть. Ведь страх, что такое может когда либо повториться был у всех, кто так или иначе жил в это время. Юноша продолжал читать с того момента, где текст стал разборчивым: «… Но не будем больше о войне, чересчур это уныло. Сейчас самое важное ты уже поняла — никакого огня и даже твоих любимых свечей. Да, я повторю это, но сейчас я очень беспокоюсь за твою жизнь. Если захочешь, то в подвале есть практически все для жизни, кроме еды, но вы ей, исходя из прошлого письма, и так не сильно располагаете. Я бы ни за что не желал бы тебе голодной смерти, моя милая Майли, если бы не то, что может с вами случится. Закройся в подвале Майли, прошу. Спрячь там все из кабинета и спрячься сама. Там есть электрический свет, но на такой глубине то количество газа, которое выделяется, до тебя практически не дойдёт. Люблю тебя, твой генерал Э. Д. 2.12.1945 17:49 " Фицджеральд аккуратно сложил письмо и положил его внутрь записной книжки дедушки, которую он всегда на всякий случай носил с собой, во внутреннем кармане. Когда он рассмотрел лежащие до этого под письмом документы, он ужаснулся. Это было что-то вроде согласия на что-то, но на что разобрать не получалось — все было написано на корявом французском, а юноша этот язык знал плохо, не смотря даже на аристократическое воспитание. Но то, что разобрать удалось было ещё более поражающим. Это было свидетельство, или что-то в этом роде (документ), по которому девятнадцатилетняя Майли Доуз была мертва. Сразу видно, что подделка, но дата на ней была за то же число, что и письмо, а время по часам было раньше. Его дед, судя по всему, искусственно захоронил свою племянницу, чтобы… Её не искали. Да, скорее всего так. Но кто тогда должен был прийти пятнадцатого числа? Зачем? Фицджеральду знать не хотелось. Его интересовала история семьи, но не настолько. Лучше все будут оставаться в незнании. Внезапно юноша задумался: «Если дверь была запрета изнутри, а ключей в общей связке не было, то есть ли шанс, что девушка выполнила указания деда?». В жилах похолодела от мысли, что где-то здесь может быть есть труп, уже наверное частично разложившийся и гнилой, но даже ещё в каком-нибудь теплом платьице и чулках. Доуз сложил бумаги в один из ящиков, в котором торчал ключ, открыл его и увидел старенький блокнот. «Записки М. Д.» прочитал он. Его содержимое читать Фицджеральд не стал. Юноша положил туда документы, включая документ о смерти М. Д., и запер ящик. Ключик был подвешен на серебренную цепочку на шее и убран под рубашку. Парень вышел из подвала и выключил свет. Он точно ещё вернётся, но не сейчас. Может, даже не в этом году и не в этом столетии. И точно не один. Фицджеральд побродил по дому в поисках Уайта и мастера, но наткнулся на группу ребят из клининговой компании и пытающиегося им что-то втолковать Тома.  — Что за шум, а драки нет? — спросил молодой аристократ.  — Мы хотим поднять цену на семь процентов. — твёрдо сказал один из ребят. — Дом в более плохом состоянии, чем нам было описано, и мы даже по часам неуспеем за тот срок, за который вы заплатили. Вам хорошо известно: мы работаем в темпе и качественно.  — Думаю, они правы, мистер Уайт. — сказал Фицджеральд, поправляя прнувици на рукавах пиджака.  — Вашего решение я и пытался их уговорить дождаться. — Том сел на уже чистый диван. Доуз расплатился с клининговой компанией, а потом присел рядом с Уайтом.  — Я нашёл кабинет. — тихо проговорил Фицджеральд. — И не скажу, что доволен находкой.  — Мрачные семейные тайны? — задумчиво спросил Уайт.  — Именно, Том. — юноша вздохнул, облокачиваясь на спинку дивана. Руку он попытался положить на подлокотник, но рана была свежей, так что Фицджеральд зашипел от боли, отдергивая руку. Уайт сразу взялся за не пострадавшее плечо и закатал рукав юноши, рассматривая повреждения. Мужчина что-то пробубнил себе под нос про неосторожность и достал из своей маленькой дорожной сумки спирт, для того, чтобы обработать рану.  — Я так понимаю, это последствия того грохота, из-за которого мне пришлось спорить с сантехником насчёт того: «Идти или не идти?». — он аккуратно поливал руку чуть ли не стонавшего от боли юноши.  — Да. — все же выдавил тот из себя.  — Думаю, на сегодня дела сделаны. Хотя, нам бы следовало снова зайти в аптеку за бинтами. — Уайт ещё раз внимательно осмотрел повреждения. — И сделать это надо сейчас. Надевай куртку, а я пока вызову такси. — Том вышел из гостиной. Фицджеральд аккуратно оделся и обулся, стараясь никак не соприкасаться с больной конечностью, что выходило слабо. Ждать «подчинённого» ему пришлось не долго — тот быстро справился со своей задачей, так что на улицу они вышли одновременно. Холод зимнего вечера окутывал юношу с ног до головы, и сейчас он как никогда жалел, что в данный момент не проживает в этом особняке. Крупные снежинки были редкими — все же, большую часть захватили мелкие белые крупицы, которые не держат форму при скоплении и рассыпаются в руках. Уличные фонари уже горели, как и гирлянды, которыми те были обкручены, что было немного странно, учитывая, что на улице было ещё не так темно. Машину они ждали не то, чтобы очень долго, но замёрзнуть все-таки пришлось, так что тепло автомобильного салона стало для джентльменов спасительным. Водитель был также молчалив, как тот, что вёз их в особняк вчера, хотя возможно даже больше. Фицджеральда это слабо интересовало — вести светские беседы он её очень любил и, если быть совсем уж честными, не совсем умел. По дороге в глаза юноше сразу бросился парк — великолепный и сверкающий, полный огромного количества людей и совершенно точно заполненный чужим счастьем. Это грело душу любому, ведь оно создавало ощущение праздника, которого так не хватало в военное время. Жители Бруклина уже который год наверстывали упущенное веселье, наполняя город таким количеством украшений, что становится странно осознавать, что город терпит не самое лучшее для себя время. Они вошли в аптеку со звоном колокольчика и с приветствием все той же девушки у прилавка, которая, судя по всему, уже заканчивала смену.  — Вас что-то интересует, джентльмены? Если моя память мне не изменяет, то вы уже заходили сегодня, хотя, конечно, я могу быть и не права. — она поправила тёмные очки на глазах.  — Снова здравствуйте, юная леди, — поприветствовал её Уайт. — нам нужны бинты. — далее она уточнила у него какой именно вид бинтов им нужен, рассчитала цену, продала товар и отправила их восвояси. Они шли до гостиницы медленно, наслаждаясь не таким сильным морозом, как обычно (из-за утихшего ветра). Фицджеральд рассматривал запутавшиеся длинные пряди выбивающихся из-под шапки волос, а Том наблюдал за юношей, чтобы тот случайно не обо что не споткнулся. В такие моменты казалось, что Доуз не восемнадцатилетний юноша, а маленький мальчик, за которым нужен невероятно тщательный присмотр. Фицджеральда никогда не смущало такое внимание от Уайта — он хорошо знал и себя, и Тома, так что беситься из-за того, что ему пытаются помочь таким безобидным способом было бы просто глупо.  — Надеюсь, эту ночь мы проведём в менее экстремальных условиях. — шутливо заметил Том. Они уже стояли на входе у гостиницы. Зайти внутрь им правда не удалось — дверь оказалась заперта. Уайт закурил, взяв сигарету озябшими от холода пальцами, а Доуз уже полусонным взглядом уставшего от долгого дня и прибаливающего человека следил, как серая струйка дыма вылетает из губ Тома и устремляется вверх, закручиваясь между мелкими снежинками и создавая серо-бело-черный узор в сочетании с только что окончательно потемневшим небом. Свет во всех окнах не горел, что давало понять — либо все спят, что вряд-ли, либо ещё не пришли. Вторая версия подтвердилась очень скоро — несколько девушек и парней так же, как и наши герои, пытались отворить дверь, и были огорчены невозможностью зайти в вожделенное тепло. Уже достаточно большая группа людей собралась перед зданием гостиницы, когда туда подъехали две полицейские машины. Они преграждали пути отступления всем собравшихся, а когда из них вышло несколько стражей правопорядка с дубинками в руках, народ охватила небольшая паника.  — Не могли бы вы объяснить, что происходит? — особо смелый и явно немного пьяный парень подошёл к полицейскому. — Мы уже минут тридцать не можем попасть внутрь. Прежде чем ему успели ответить, один из приехавших громко закричал в рупор:  — Просьба остановить бунт! Повторяю, остановите бунт и разойдитесь по домам! — громко скандировал полицейский.  — Какой, к черту, бунт? — шёпотом спросил Доуз у Тома.  — Наверное, кто-то из соседних домов пожаловался на большое скопление народу, — прозвучал незамедлительный ответ Уайта. — Здесь очень все строго с этим.  — Мы здесь проживаем! — прокричал кто-то из толпы. — Дверь запрета, вот и войти не можем! Уайт начал протискиваться ближе к стражам правопорядка, крепко держа Доуза за плечо здоровой руки, чтобы с тем ничего не случилось. Когда они наконец-то к ним подошли, Том подозвал к себе одного из них.  — Не могли бы вы, сэр, сказать вашим коллегам, что здесь не происходит никакого бунта. Люди и вправду пытаются попасть в гостиницу, где живут.  — С чего бы мне вам сейчас верить? Слишком, знаете ли, подозрительно выглядит такое собрание людей на морозе вечером. Не приближающиеся праздники же вы отмечаете.  — Вы, наверное, наслышаны о приехавшем в город мистере Доузе, — начал выкладывать свой один из последних козырей Том, — Так вот, он сейчас стоит здесь рядом со мной, и поверьте, доказать это не составит мне труда, если мне, конечно, позволят зайти к себе в номер и достать документы. Как вы думаете, стала бы такая личность участвовать в уличных беспорядках? — Уайт вопросительно поднял бровь.  — Думаю, что нет сэр, но… — договорить он не успел, так как его прервал звук подъехавшей машины. Из ярко-красного автомобиля вышли хозяева здания, с крайне растерянным видом рассматривая всех собравшихся. Женщина, обычно достаточно тихая и вечно у стойки регистрации, сейчас напоминала разъяренную дневным пробуждением сову. Она стремительно подошла к тому полицейскому, который до сих пор время от времени продолжал говорить в рупор об прекращении бунта.  — Вы не могли бы объяснить, почему здесь столько полиции? — спросила женщина, грозно смотря на полицейского. При её небольшом росте смотрелось это весьма забавно.  — Гражданин пожаловался на скопление людей по этому адресу. Сказал, что это очень похоже на бунт и нас прислали. — отчитался ей тот. Женщина удивлённо распахнула глаза, а потом, найдя ими Уайта и рядом стоящего с ним Фицджеральда, подошла к нему.  — Мистер Уайт и мистер Доуз, очень рада вас видеть, но не поясните ли вы, что здесь произошло? Мне, почему-то, просто не очень верится, что вы входите в состав бунтующих, да и живущие здесь люди обычно более мирные, хотя и на веселе время от времени…  — Дверь запрета, миссис Норман. Мы не можем попасть внутрь. — пожал плечами Том. — Походу вы или ваш супруг её закрыли. Миссис Норман прошла сквозь пропускающую её толпу и дёрнул ручку — та не поддалась. Она в лёгкой панике нашарил в своей сумочке ключи и отворила её, сначала пропуская всех остальных. Она отошла к уже, к счастью, замолчавшему полицейскому, и сказала, что за своими заботами не заметила, как по старой привычке заперла дверь. Они ещё какое-то время тихо беседовали о чем-то, но Фицджеральд уже не слышал — он вместе с Уайтом зашёл в тёплое здание, где уже начали зажигать свет. Все были остервеневшие и продрогшие, но разговоры о поиске другого жилья никто не поднимал, ведь мало где можно было бы жить за те жалкие деньги, за которые здесь снимался самый простенький номер. Фицджеральд и Том поднялись на свой этаж и зашли в номер. Через примерно час им принесли две кружки горячего ромашкового чая и порционную баночку мёда. Они отогревались, почти не обсуждая происходящее, ведь когда происходит что-то и впрямь выходящее за рамки, это нужно сначало размыслить и только потом обсуждать, потому что на эмоциях можно сказать много лишнего. Говорить «лишнее» Фицджеральд умел очень хорошо, поэтому и старался в таких ситуациях не высказываться. Ежедневная рутинная работа по заполнению документов была понемногу перенесена на завтра. Фицджеральд знал, что придётся провести целый день в доме его деда и, даже несмотря на большое количество дел, большую часть времени заняться ему будет решительно нечем. Завтра юноша попросит Уайта помочь перенести стол из кабинета в одну из наиболее чистых и светлых гостевых спален, которую предложил ему Том. Сонный дурман сильно сморил юношу, так что он еле передвигался. Напоследок напоив лекарствами и ещё раз обработав и перебинтовав руку уже не сопротивляющегося Доуза, Том сказал:  — Доброй ночи, сэр.  — Спокойной ночи, мистер Уайт…