Эребус

Сергей Лазарев — Так красиво

(Orchestral version)

      Ранним утром в Петербурге прохладно и моросит дождь, когда Олег выбирается из комнаты отеля на пробежку.       Покидать теплую кровать немного жаль, не хочется — особенно только проснувшись и уткнувшись носом в рыжую макушку рядом. Сережа сжимает крепко руками и ногами — облепил, как зверек.       Пригрелся.       Первые несколько минут, стоило только завозиться — сонно протестовал, цеплялся за плечи и хныкал, впрочем, всё еще не просыпаясь.       Олег, поцеловав аккуратно, прошептал:       — Спи, Серый, я скоро вернусь. Пробегусь и обратно. — Накрыл собственным сбившимся с них обоих ночью одеялом и только тогда вышел.       — Зеленый, блин. Олеж... — протянул тот напоследок, но больше спорить не стал: укутался гусеничкой в одеяло и отвернулся спать дальше.       Это было нужно — очень нужно, просто чтобы подумать и проветриться, осознать то, куда они вообще попали после вчерашнего.       Асфальт под ногами пестрит и отражается от солнца, пробивающегося через облака: несмотря на дождь, его лучи всё равно достигают земли и падают теплым светом на здания и дорогу.       Даже курить не хочется — вчера хотелось, после того напряжения и тех событий, навалившихся огромным комом, после огромного вороха сомнений и надежд — они распались с вечером. И Олег снова не может думать ни о чем другом, кроме Сережи — только вот к обычным воспоминаниям теперь отдельно вплетаются и другие, новые, недостающие, но очень нужные фрагменты.       Его губы.       Прокушенные от волнения, заветренные, но манящие и вкусные — Олег не знает, как смог от них оторваться вчера и не примкнуть сегодня с утра снова.       Тело под руками — не в том смысле, в котором раньше. Каких же сил стоило держать их на ткани и не опустить с талии, не развязать пояс халата и огладить везде.       Его голос — тихий, срывающийся…       Олег резко останавливает себя от разыгравшейся фантазии — думать об этом нужно не здесь и не сейчас. Бег помогает больше к ним не вернуться, отвлечься, уносит мысли вместе с ветром, — но они снова возвращаются, стоит сделать небольшую передышку.       А потом мелко накрапывающий дождь заканчивается, и солнце всё сильнее показывается из-за облаков: а вместе с ним и радуга.       Олег смотрит на мир вокруг и не узнает его: он слишком яркий и красочный. Как будто вернулось то, что было отнято давным-давно — краски разрисовали всё вокруг, даже пасмурное небо.       Мир стал цветным — наконец проявился весь спектр, или Олег попросту начал замечать только сейчас, увидел всю зелень и свет и пестрость — но раскрасил его Сережа.       Художник, который раскрасил его мир.       Олег вдруг распахивает глаза резко, когда мозг прорезает внезапная, до боли быстрая и ошарашивающая мысль:       Олег Сережу всегда Серым называл — а Серый исправлял.       Доисправлял — изменил всё так, чтобы цвета… и правда вернулись.       Вместе с мыслью внезапно прорезается и боль физическая — Олег спотыкается, не удержав равновесия, и падает на асфальт, проезжается коленом по земле.              Царапина на нем небольшая, но обработать стоило бы — удар, конечно, совсем не сильный, поболит и перестанет, может, синяк будет, но рассеченную кожу надо промыть хотя бы. Олег смотрит по сторонам в поисках аптеки и глупо улыбается: он последний раз коленки расшибал еще в детстве, плевался потом на подорожник. В детстве всё казалось легче.       Сейчас от тепла внутри почему-то даже не больно.       А аптека находится совсем рядом — в следующем доме, наверняка каком-то или историческом, или отреставрированном, слишком уж богато выглядит фасад. Только вот дверей две; Олег открывает первую, массивную и деревянную, даже усилие прикладывает.       Звенит колокольчик на входе, и только оказываясь в затемненном помещении с занавешенными окнами, Олег понимает — перепутал. Не та дверь.       Кажется, что он попал вообще куда-то… не туда. Как в другую реальность, отличную от оживленного современного Петербурга за дверью.       Место напоминает старую антикварную лавку. Не то чтобы Олег в таких бывал, но наполнением похожа: дорогой паркет под ногами, стеллажи с книгами — на вид очень старинными — и очень, очень много застекленных прилавков, набитых… всем, чем только можно. Глаза разбегаются от расписанного позолотой глобуса и висящей вверху хрустальной люстры до небольшого ювелирного прилавка с кулонами, кольцами и прочей атрибутикой — наверняка еще с какой-то пометкой мистической хрени, которую любят впаривать суеверным покупателям.       Рука почему-то сама тянется к кулону на шее — Сережа еще вчера вечером отдал, сказал, что не примет как подарок. Металл, на удивление, прохладный — кончики пальцев касаются острого клыка и чуть надавливают, пока Олег всё еще оглядывается по сторонам.       — Аптека левее, — звучит за спиной.       Олег разворачивается — резко, как будто на льду всё еще, одним слитным движением — и видит перед собой человека.       Непонятно, как и откуда он успел показаться здесь так быстро и бесшумно — и всё же он здесь.       — А, да, — кивает, уже собираясь уходить: и так задержался здесь дольше положенного. А потом хмурится. — А откуда вы зна…       Взгляд мужчины красноречиво опускается ниже, на рассеченное колено. Он обезоруживающе улыбается и разводит руками, а после медленно, словно скользя по полу, движется из-за прилавка в центр комнаты. В руках — несколько цепочек, которые наверняка просто хочет положить обратно под стекло.       — А, точно. — Олег глупо кивает.       На человеке черный строгий костюм и красный галстук, и ткань совсем не кажется дешевой на вид. Волосы длинные, но не длиннее Сережиных, а глаза… карие с желтоватыми вкраплениями — какие-то нечеловеческие.       Олег вдруг понимает только сейчас, видя, как тот полностью показывается из-за прилавка — черная трость с позолоченной орнаментированной рукояткой помогает держаться. Он хромает, и то плавное движение несколькими секундами назад было иллюзией.       — Что-то приглянулось? — спрашивает мужчина, когда Олег снова замирает на выходе.       Почему он не может просто взять и уйти?       Взгляд снова скользит к предметам в лавке — назвать их «товаром» язык не поворачивается: тут ничего не повторяется и ничего не является чем-то… обычным.       А после Олег замирает и даже, кажется, затаивает дыхание — когда видит на деревянной подставке в дальней части магазина… коньки.       Не просто коньки. На вид — не старые, но старинные, вышитые и сделанные, сразу видно, вручную — даже сейчас, не вблизи, Олег видит серебряную вышивку на боковинах — как нитками, так и вставками из металла.       При взгляде на лезвия Олег хмурится и делает несколько шагов вперед, словно тянет кто-то, и, только подойдя ближе, разглядывает: лезвия не обычные. На полотне — узоры из волн, у задней стойки — рассыпанные по поверхности звезды, а вместо зубцов — вырезанные птицы с раскрытыми в полете крыльями.       — О, — раздается рядом тихий выдох с насмешливой улыбкой: человек останавливается рядом и, кажется, замечает, куда направлен взгляд Олега. — Они прекрасны, не правда ли? Ручная работа середины позапрошлого века, но своей функции они не потеряли до сих пор.       Олег косится недоверчиво — что, реально позапрошлого? Да не может быть, они, конечно, выглядят старинными, но чтобы настолько…       — Что? — мужчина вскидывает брови и насмешливо разводит руками. — Самая чистая классическая музыка получается лишь на тех инструментах, которым уже довелось прожить немало лет. Никогда не слышали про скрипку Страдивари?       Он кивает на коньки. Олег хмурится, снова обращая на них свой взгляд: при чем тут музыка ко льду и скрипка к конькам, если…       А потом понимает. В ушах звенят Сережины слова — всплывают ярко перед глазами, как будто он их сейчас произносит.       Лед для него тоже искусство. Картины, которые он пишет, это же…       Олег чувствует движение — касание к собственному плечу, и, моргнув, вскидывается, резко оборачиваясь: человек тут же отводит руки.       — Простите, — медленно говорит, Олег видит: тот держит что-то в руках, сжимает между пальцами. Это… волос? — У вас был волос, не хотелось бы, чтобы упал на чистый паркет, — пожимает плавно плечами и опускает руки.       Рыжий волос.       Сережин?       — Сколько они стоят? — спрашивает приглушенно — по голове как обухом ударили.       Олегу они нужны — они нужны Сереже, и если это сейчас не знак, тогда что? Не могло же так сложиться, что он просто попал сюда случайно и именно здесь оказалось то, что Серому точно понадобится?       Лучший инструмент для его картин.       — О, боюсь, у вас не хватит средств, — раздается смешок недалеко от плеча.       Мужчина проходит вперед, улыбается — то ли сочувственно, то ли издеваясь. Олег возмущенно хмурится — в смысле, а ему какая разница, хватит или не хватит, что еще за разделение по внешнему виду?       Человек не дает ответить:       — Но, к счастью, у меня есть еще несколько вариантов. Две пары, посмотрите, может быть, приглянется что-то из них? — рука указывает в противоположную сторону.       Олег готов поклясться на чем угодно — тех коньков там не было.       Да и… не цепляли. Совершенно. Взгляд проезжается мимо, Олег мотает головой, не раздумывая.       — Нет. Так сколько? — Поворачивается вновь уверенно. — Как вас вообще…       — Можете называть меня мистер Голд, это не так важно, — мужчина поспешно разводит рукой и улыбается.       «Мистер, блин. Иностранец, что ли?»       — Значит, всё-таки эти, — Голд кивает. — О, я понимаю. В конце концов, вижу, вы сразу заметили: это не обычные старинные коньки.       «А впаривает-то как… хорошо говорит». Олег качает головой, говоря самому себе не слышать — он уверен, если хватит, то заберет их сейчас, и никакие слова это не изменят.       — Эти серебряные коньки волшебные. Приносят удачу, держат хорошо на льду… если, конечно, в самом себе иметь светлые чувства.       Тут Волков не выдерживает: усмехается краем губ. Магия, как же.       — Еще скажите, что у вас тут всё волшебное.       — А почему нет? — Голд становится перед ним. — Вы же сами это чувствуете. Особенно от них.       — Чудес не бывает, — сам не зная почему, вступает в спор Олег. — Люди достигают всего своим трудом, и чудо на это не влияет.       Сережа поднялся, потому что сам этого захотел — думает Олег. Потому что поверил в него, Олега, потому что согласился попытаться, потому что перестал вгонять самого себя в глубокую яму и захотел из нее выбраться — а не потому что какая-то феечка просыпала волшебную пыльцу.       Он хмурится, переступает с ноги на ногу под чутким взглядом — тот кажется вдруг очень старым и повидавшим многое.       — О, нет, вы немного ошибаетесь, — Голд качает головой. — В этом мире чудеса творят сами люди.       Кажется, в комнате стало темнее — даже шум со стороны улицы затих.       — Для того, чтобы чего-то добиться, — Голд продолжает тем временем, и Олегу вдруг кажется, что он буквально вытягивает сейчас его собственные мысли из головы, ниточка за ниточкой. — Людям нужно во что-то верить. Например… в любовь. — Он разводит руками и улыбается, отходит чуть дальше.       Олег непонимающе моргает:       — Любовь? При чем тут…       — О да, любовь, — выделяет тот громче. — Самая сильная магия. Она движет этим миром, именно благодаря ей — создаются чудеса и… — Голд обводит взглядом комнату, вот только потом останавливается им на Олеге. — Произведения искусства.       Олегу кажется — это совсем не тот разговор, которого он ожидал. Этот диалог и эта встреча в принципе не должны были произойти.       — Знаете, скажу сейчас одну вещь… — Голд чуть клонит голову, смотрит внимательно. Олегу не нравится, что его читают, как открытую книгу, но… ни одной попытки воспрепятствовать этому не принимает, только слушает дальше. — Любовь способна разрушать любые заклятья. Излечивать от любых болезней, — он делает паузу. — Исцелять любые травмы. Даже в самые темные времена любовь — сильнейшее средство.       Олег замирает — как прибитый к месту осознанием.       И дело сейчас ведь совсем не в коньках — Олег даже не спрашивает, он знает.       — А касательно цены… — Голд продолжает, не собираясь ждать, когда Олег отомрет. Чуть хмурится и смотрит с искренним интересом. А потом открывает рот и говорит цену.       Сердце ухает в пятки.       Да.       Не хватит.       Олег смотрит на коньки снова — да, конечно, на что он вообще надеялся? Ручная работа, еще и такие старинные, по чужим словам… Непонятно, почему он вообще верит, это вполне можно свалить на лохотрон и развод какой, вот только… нет. Тут верится — всё так и есть.       Олег прокашливается и делает пару шагов назад — слишком с усилием, как увязший ногами в земле. В горле зарождается комом и устремляется вниз разочарование — надо же было так лохануться.       Движется на выход, прощается коротко, мотает головой — клянет себя, почему вообще сразу не вышел, теперь ведь из головы не выйдет…       Голд останавливает его у порога тихим покашливанием.       — Однако… я вижу, как они запали вам в душу. — Олег непонимающе хмурится в ответ на это. Что еще за… — Предлагаю вам равноценную сделку.       Он хромает ближе, становится напротив — цепкий взгляд скользит ниже и останавливается на вороте футболки.       А потом Голд поднимает руку — и берет кулон, рассматривая со всех сторон.       — Удивительно красивая вещь. Старинное серебро, да? Совсем не простая подвеска. — Поднимает на Олега глаза и смотрит немигающе.       Олег сглатывает и, давя в себе желание вырвать вещь из чужих рук, устремляется взглядом к конькам.       А после кивает.

II

      Сережа уже сбился со счета, сколько раз за это утро они с Олегом успели поцеловаться.       Когда он просыпается к одиннадцатому часу, Олег уже в комнате, — туманно помнится, что он уходил куда-то, но он забыл, куда, — и Сережа тянет его к себе, так и не вылезая из-под одеяла.       Сейчас, на трезвую, отдохнувшую голову, когда не бьют эмоции так сильно, это кажется еще слаще, — запоминается каждое движение губ, не хочется прекратить от уплывающего так далеко сознания.       Не то чтобы оно не уплывало — просто не так сильно.       Просто теперь Сережа может чувствовать всё то, что пропустил на эмоциях вчера — и это гораздо, гораздо лучше.       И — для Сережи одно из главного — он был очень хорошим учеником, и скоро планирует превзойти учителя.       Они отрываются только лишь по той причине, что тело, за ночь пролежавшее в одном положении, болит у Сережи нещадно — он отлежал себе бок и теперь, стараясь не ныть, быстро собирается на прогулку. Пишет Марго — та недавно звонила (один пропущенный висит в уведомлении), но заходить к ним, очевидно, не стала.       Это значило одно — сегодня, по крайней мере на эти несколько часов, у них выходной. Может, повезет, и на катке проведут не двенадцать часов как обычно, а… ну, пять.       Они спускаются из отеля на улицу и идут по оживленным переулкам в сторону небольшого парка, — и Сережа крепко стискивает руку Олега, переплетает пальцы. Пришлось одеться не так, как хотелось — после вчерашнего тут могут быть журналисты, так что кепка с солнцезащитными очками — единственная попытка скрыться.       Сережа замечает — Олег снова где-то витает, совсем не там, где нужно (не рядом с Сережей уж точно), — и едва ощутимо пихает его локтем в бок.       Олег поворачивается и улыбается — не натянуто, искренне, но растерянно.       — Ты чего такой? — Он почти что уверен, что сейчас Волк, да, впрочем, как и сам Сережа, глаз не может отвести от лица. Снова хочется потянуться и коснуться губ — теперь уже можно, не страшно, теперь… да вообще всё можно.       — Да так. Сюрприз один есть. — И дальше, зараза, лишь улыбается загадочно и тащит через дворы.       — Это… это какой-такой сюрприз?! Олег! — Сережа сопротивляется, нет, вот сказал а, Волков, говори и б, что за сюрпризы такие? Олег хмыкает так довольно и сыто, прямо как настоящий волчара, и не раскалывается.       Не рассказывает даже тогда, когда Сережа припирает его к стенке, — ставит обе руки по сторонам, закрывая проходы, становится на цыпочки, чтобы сравняться лицом к лицу, и сурово шипит:       — Волч, если прямо сейчас не расскажешь…       Руки на талии на секунду сбивают уверенный настрой, — Олег стоит расслабленно, опираясь спиной о стену дома, и широко улыбается.       — И… что же ты сделаешь? — Ведет рукой чуть выше, и ткань футболки от движения приподнимается сама по себе: кожей живота чувствуется порыв легкого летнего ветра.       Вместо ответа Сережа подается вперед — медленно, аккуратно и вдумчиво — но после, так и не целуя, только касается губами щеки и ползет к мочке уха.       Олега наконец пронимает — это чувствуется по напрягшимся плечам и рукам, сомкнувшимся чуть сильнее.       — Лапы не дам распускать, — шепчет Разумовский и улыбается краешками губ, отходя на несколько шагов назад.       Смотрит, сам теперь довольный, на результат: скулы у Олега слегка покраснели, дыхание сбилось, а взгляд… такой обиженный.       — Вот так вот. — Сережа щурится, играя роль до последнего (хотя сам уже хочет забить на всё и поцеловать возмущенного Волкова в нос, чтобы не куксился), а после делает обратный шаг ближе.       — Потерпеть совсем не можешь? — Олег ловит обратно так яро и сильно, что на мгновение роль снова рассыпается: как будто тот всерьез всё воспринял.       Сережа не знает, греет его, умиляет или заставляет влюбиться сильнее та мысль, что Олег вовсе не шутил, когда сказал, что не хочет его отпускать.       — Ладно, волчара. — Раз уж так, то и Сережа успокоится: сам себя одергивает, перестает вредничать, но всё-таки не удерживается от короткого поцелуя. — Храни свои секретики, — шепотом в приоткрытые губы. — Куда кулон хоть дел, скажешь?       На секунду ему мерещится, что Олег мнется: пока тот просто не пожимает плечами и не целует в висок, притягивая в объятия.       — Да в номере забыл.       Сережа только кивает послушно и остается стоять — плевать, что на улице, что подворотня пусть и не оживленная, но в центре, что они встречаются от силы несколько часов.       Они до этого знакомы были, кажется, всю жизнь.       Не сразу доходит, каким образом они с Олегом снова оказываются на катке.       Просто… в какой-то момент, после того, как ветер начал дуть сильнее, а небо, как с утра, затянулось тучами, они случайным образом оказываются прямо у здания спорткомплекса — откуда еще вчера выходили спортсменами, а сегодня…       — Покатаемся? — предлагает Олег спокойно.       Он уже предлагал такое — еще в Иркутске, после Байкала и согласия Олега стать его партнером. Даже притащил его на открытый каток и почти заставил обуть коньки, только вот не вышло ничего.       Сережа смотрел на взрослых и детей — и так и не решился ступить на лед.       Сейчас — после вчерашнего, после той толпы и восторженной встречи, тысячи возгласов браво… становится легче.       Сережа кивает и сам тянет Олега за собой — проблемой становится только то, что коньки придется взять напрокат, свои-то они брать не стали.       — Точно уверен? — голос Олега доносится будто издалека.       Тем не менее Сережа кивает — да, он готов попробовать.       На самом катке народу достаточно — от стен отражаются эхом чужие голоса, играет фоном музыка, гулом прокатываются разговоры, вскрики от падений и смех — Сережа ежится от всей этой какофонии, но уверенно идет к скамейке и прижимает выданные в прокате коньки к себе. Надев и зашнуровав, замирает так — сцепив руки на коленях, выдохнув весь воздух из груди и закрыв глаза.       Олег рядом кладет руку на плечо — она чувствуется приятной тяжестью — и молчит, не отвлекая.       — Ты со мной ведь? — спрашивает Сережа, не открывая глаз. Собственную руку поднимает на уровень плеч и касается аккуратно пальцами его пальцев.       — Всегда, Сереж.       — Ну тогда пойдем, — он улыбается и, наконец, вдыхая прохладный воздух, поднимается.       И на лед выходит уже уверенно: когда Олег рядом, когда поддерживает аккуратно за талию, чтобы на первых порах не поскользнулся (удивительно, но у Сережи даже сейчас получается) и не споткнулся о собственные ноги, — Сережа чувствует, что может всё.       Поток людей сразу уносит вперед — только Сережа пока еще не готов. Откатывает несколько метров, но останавливается, вцепившись руками в бортик — со стороны кто посмотрит, скажет, первый раз на льду, «позорище».       А потом видит.              В противоположной от них стороне — знакомое лицо, только вчера виделись, а сердце ноет снова, соскучившись.       Антон катается за руку с какой-то девочкой — и сразу видно, что девочка эта тоже фигуристка: держится ровно и скользит, как будто летит, улыбается счастливо. И Антон улыбается ей в ответ — широко и уверенно.       А потом Сережа видит и Арсения Сергеевича — рядом, за бортиком, он не катается, но смотрит внимательно и тепло за учениками. А потом только немного удивленно приподнимает брови, когда Разумовский быстро оказывается рядом: преодолевает разделяющее их расстояние в несколько секунд, вместе с Олегом, снова останавливается у бортика и ловит ответный взгляд.       — Арсений Сергеевич, вы тоже тут!       — Ну здравствуй снова, Сережа. Олег, — Арсений кивает ему и в следующую секунду — Олегу. — Чего не отдыхается?       — Да мы… — тянет Сережа и пожимает плечом неуверенно. — Да решили, просто…              — Просто, — Арсений понимающе улыбается, и Сережа замолкает: взгляд тренера очень пронзительный, останавливается на них обоих с секунду и скользит Сереже за спину. Что-то там увидел?       А после снова исчезает с них и переносится на каток — как раз в этот момент Антон с девочкой проезжают неподалеку и закручиваются в простое парное вращение.       — Ваша новая ученица? — Сереже вдруг тепло становится от мысли, что у Арсения помимо них с Антоном есть еще ученики: обычно он редко брал сразу много ребят. Видимо, начал.       Арсений же вдруг растерянно моргает — именно растерянно, потому что раньше Сережа такое выражение лица у него редко видел, — и заторможенно кивает.       — Да, это… — и голос у него другой. Сереже бы хоть немного проницательности Марго, чтобы понять, да только…       Арсения понять может только сам Арсений, если он не хочет с кем-то чем-то делиться (и если это не касается льда). Ну и Антон, может быть — просто потому, что Сережа прекрасно знает и понимает, что они даже раньше казались гораздо ближе друг другу. Близки они и сейчас — вряд ли что-то изменилось не в эту сторону.       — Это моя дочь, Кьяра, — говорит Арсений, и Сережа запинается на ровном месте.       Тут же — как будто реакцией на моментное резкое движение, — рука Олега смыкается на талии и подхватывает под живот — это не нужно, Сережа успевает восстановить равновесие раньше, чем пошатнулся бы, но мимолетно и почти незаметно.       Олег всегда так делал и делает сейчас — с тех самых пор, как Сережа встал с коляски и начал тренироваться.       Взгляд тренера проницательный и долгий, — Сережа неловко улыбается и изумленно вскидывает брови: он правда не знает, как реагировать на новость.       — Я… вы не говорили, я думал… ого. Это здорово. — Улыбается уже шире.       Сережа смотрит в глаза тренера, видит тающий лед и понимает: это явно то, что нужно было сказать — то, что правильно. Арсений открылся ему, своему бывшему ученику, и это стоит ценить.       — О господи! — слышится неподалеку и привлекает внимание всех троих.       Та девочка — Кьяра, запоминает Сережа, — всё еще держит Антона за руки, но стоит, изумленно смотря в их сторону.       Антон машет рукой приветственно и лыбится широко и ярко, снова напоминает солнце, с которым Сережа был знаком раньше, — а после тянет Кьяру к ним. Сережа обращает с этого момента всё свое внимание лишь на девочку и Шаста.       Не знает, что стоит сделать сначала: поэтому лишь просто клонит голову чуть набок и снимает солнцезащитные очки и кепку с головы: устал уже таскать на себе. Олег глухо хмыкает, но не перечит и не тянет надеть кепку обратно — только сам забирает из рук, и Сережа очень, очень ему благодарен, после и вслух скажет, потому что руки свободны, чтобы обнять Антона снова.       — Ты меня всё-таки разблокировал, — тот тянет настолько довольную лыбу, что даже самому слишком весело становится: Сережа кивает головой и слегка пихает его ладонью вбок, мол, не задавайся. — Арс уже представил вам Кьяру?       Сережа замирает, слыша неожиданное фамильярное обращение — Арс, значит? Глядя на спокойно отреагировавшего тренера, только с удивлением понимает: похоже, за этот год что-то достаточно сильно изменилось.       В очень хорошую сторону — иначе никак. Антон, кажется, сам не замечает, что говорит это, — теперь смотрит на замершую Кьяру и подмигивает ей.       — Да, конечно. Так ты новая ученица? Я Сережа. — Он решает не смущать вопросами про родство — ну ни к чему это вообще, Арсений сказал ведь, что и ученица тоже.       Теперь всё внимание привлекает именно девочка — достаточно высокая, почти догнала самого Сережу, но до Шаста, конечно, ещё ой как далеко.       Она стоит и теперь как будто боится двигаться — даже пошевелиться или вдохнуть неправильно, смотрит — прямо на Сережу, во все глаза.       Тогда начинает медленно доходить, что что-то не так: Сережа замирает таким же истуканом и пялится в ответ, моргая несколько раз. Он что-то сделал или сказал не так? Она даже руку… не пожала. Протянутая ладонь начинает опускаться — а потом Кьяра, будто опомнившись, хватает ее обеими руками.       — Да, да, вы… вы же Сергей Разумовский, — говорит она, и тогда Сережа замечает то, что не понимал раньше в ее глазах: узнавание.       Кто бы мог подумать.       — Да у тебя есть фанаты, Серый, — Олег говорит тихо, словно старается не подавать тут голоса вообще, и всё же на это высказывание Сережа оборачивается и смотрит с прищуром: ну, Волков, тебе конец.       Девочка тушуется и краснеет — так очаровательно, что на лицо само собой наползает улыбка.       — Не фанаты, а поклонники, — говорят вдруг Арсений с Антоном хором: и на этом слитном высказывании брови Сережи ползут вверх. Ого, даже так.       Только — это Сережа замечает и обдумывает уже позже, когда вспоминает — если у Арсения это было сказано с доброй усмешкой, Антон казался… каким-то напряженным. Всё продолжает приобнимать Кьяру за плечи и улыбаться, но в нем что-то изменилось в тот момент, когда они подъехали ближе.       — Ну… — Сережа чувствует себя снова в центре внимания, как под пристальным взглядом жюри: ежится слегка, но успокаивается сразу, как дает сам себе подзатыльник. Тут все свои.       А люди вокруг не обращают на них внимания.       — Рад с тобой познакомиться, Кьяра, — говорит он, и глаза ребенка вспыхивают счастьем.       От того и у него внутри что-то тепло поворачивается и загорается.       — Не хочешь покататься? — предлагает он, сам своим ушам не веря — только поздно. — Как с Антоном.       Ребенок — а ей, Сережа точно уверен, не больше тринадцати, не такая уж и большая у них разница, — замирает с приоткрытым ртом. Сереже неловко хочется сбавить возникшее напряжение, он откидывается назад, чувствует за спиной теплое плечо Олега, опирается, даже не глядя — и ждет ответа.       — Можно ведь, Арсений Сергеевич? — спрашивает у тренера, повернув к нему голову.       — Да, пап, можно? Пожалуйста! — подхватывает Кьяра.       Какое же чудо.       Арсений слегка хмурится, но не недоверчиво — Сережа знает этот взгляд, помнит его еще с собственных тренировок: тренер сканирует взглядом всё пространство, как будто планируя, как в шахматной партии, каждый ход — а после тянет губы в улыбке и прикрывает глаза, кивает.       Сережа подмигивает Антону и тянет руку к Кьяре, почему-то ощущая в сердце спокойствие и уверенность от собственных действий — девочка, не удержавшись, радостно взвизгивает и подхватывает его под локоть.       Последнее, прежде чем окунуться в катание, видит Сережа, когда отъезжает и оборачивается — внимательный взгляд Олега. Сережа уехал, не посоветовавшись с ним — Волков наверняка сейчас себя от волнения грызть начнет, так что Разумовского начинает грызть уже сейчас совесть — он улыбается и машет Волку, посылает воздушный поцелуй.       А после смотрит на Кьяру, ведет ее аккуратно, едва касаясь пальцами худой руки, и спрашивает заговорчески:       — Уже умеешь с поддержками? Самые простые, — приходится для этого наклониться всего немного, но это не катастрофа: сейчас раскатаются.       Сережа почему-то сразу понимает, что скатаются они быстро — взгляд у Кьяры… очень знакомый.       Такой, как у отца. Такой, как у него самого — даже чувствуется, как под лезвиями лед гудит, одобрительно встречая.       Кьяра довольно щурится и кивает несколько раз — закручивает в небольшое вращение.       — А какая программа?       — Такая, какая захочешь. Сымпровизируем? — Сережа клонит голову.       Ребенок, кажется, в восторге, — по крайней мере, хочется на это надеяться.       А потом они начинают.       Кьяра легкая, как пушинка — даже несмотря на то, что Сережа обычно не катается в паре с девушками, поменяться местами с партнером выходит на ура, и поддержка у них всё-таки получается — самая простая, с маленьким полукругом над поверхностью, даже без прыжка — Сережа не рискует заходить дальше и тянет ребенка в вальсовый танец.       А потом — ему, возможно, чудится, — даже шум в зале словно бы стихает, не отдается по голове таким эхом.       Кьяра ловкая и очень, очень умелая — в свои годы катается так, как у многих бы и в шестнадцать не получалось бы. Умело поворачивается, скользит легко и быстро.       Сережа не знает, как катается Арсений — из уважения к тренеру никогда не лез в интернет сам, чтобы это узнать, и не докапывался с просьбой самому выйти на лед — но почему-то думается, что вот она, кровная связь: глаза у Кьяры сияют точно так же, тем же блеском и счастьем.       Он ускоряется, размыкает на секунду их сцепленные руки, и, говоря лишь одним молчаливым кивком, выходит на винтовое вращение — улыбается при этом, надеясь, что девочка поймет.       Чего он не особо ожидает — так это того, что поймет она практически сразу, и сделает всё так синхронно, как может — через несколько секунд Сережа выводит ее на еще одно вращение и прокатывается под рукой, как в вальсе, не удерживается от удивленного «как же здорово» при мягком выезде в стойку.       — Лутц сможешь? — спрашивает тихонько между делом, а после кивка тут же отстраняется.       Прыжок. Выход на вращение в ласточке, и места теперь, кажется, стало больше: понятливые люди расступились и дали свободного пространства для маневра.       Они останавливаются друг напротив друга с мягким, плавным выездом в совместную стойку на концовке — сделав всего несколько элементов, с первого раза удавшихся практически идеально.       Сережа видит, как Кьяра часто-часто дышит, пытается набрать воздуха побольше и одновременно успокоиться для того, чтобы что-то сказать, но успевает первым:       — Ты большая молодец, — на выдохе, а потом воздуха не хватает и вовсе: девочка с визгом бросается ему на шею.       А реальность медленно возвращается обратно во внимание — теперь кроме льда под ногами пятнами начинают замечаться и стены дворца, и кляксы-люди вокруг, и — различимые уже отдельно друг от друга — фигуры неподалеку. На Сережу смотрят теплые карие глаза — Олег улыбается и показывает большими пальцами вверх, Антон с Арсением — смотрят только на них.       А зал наполняется аплодисментами.       Как долго они прокатались и как долго весь зал молча за ними следил? Сережа не знает.       Сережа оглядывается растерянно, моргает, только в этот момент понимая, что происходит, что они, что он действительно это сделал — вышел на лед без Олега и выступил, сам, только с его маячившей рядом поддержкой.       — Вы… вы такой классный! — голос Кьяры у самого уха, но многочисленные хлопки немного заглушают его. Сережа пьяно кивает и аккуратно опускает девочку на ноги, улыбается растерянно и неловко. — Я… поверить не могу, что вы со мной решили, это же… скажите, а как вам удается… ну… рисовать?       «Отвлекись от людей», — говорит Сережа сам себе, и уже внимательнее вслушивается в слова Кьяры.       — Рисую?.. — переспрашивает. — Да я… — ведет плечами неопределенно.       Он почти всегда так умел — еще с детства, когда папа дал идею маленькую, а Сережа не остановился и продолжил, а потом и Арсений Сергеевич с методикой помог.       — Это же просто потрясающе!       — Смотри. — Сережа вдыхает глубоко воздух и кивает им под ноги.       Под коньками, на изрезанной уже многими людьми поверхности, плохо видно, но просматривается — прямо поверх: цветок.       И они с Кьярой — в самом его центре.       А хлопки не умолкают. Наоборот, шум разрастается на весь зал, теперь уже он отдается от стен эхом, и абстрагироваться от него не выйдет никак, даже если уши закрыть.       Сережа неуверенно сглатывает и улыбается уже меньше — улыбка и вовсе, дрожа, пропадает с губ, когда настигает понимание: до этого он в центре такой толпы оказывался уже очень, очень давно. Ладно на выступлении, там трибуны, но здесь…       Становится некомфортно — хлопки безумно приятны, на несколько минут после проката они вселили такую эйфорию, которая поселилась теперь в сердце и отдается уверенностью и радостью, вот только…       Толпа кричит: «молодцы!»       Толпа скандирует: «на бис!»       И как бы приятно всё это ни было, Сереже вдруг становится нечем дышать.       Кьяра, девочка, говорит что-то, только слова теряются в шуме и звоне в ушах — губы ее шевелятся, а ни слова не слышно. Тем не менее он улыбается, — широко, тянет силой губы, дает руку и старается отъехать с центра в сторону, к краям, ухватиться за бортик или хоть за что-нибудь надежное…       Натыкается на руку — теплую и крепкую, хватающую, обнимающую поперек спины как спасательный круг, — Олег говорит что-то Кьяре, что-то спокойное и веселое, никто ничего не заметил, не заметил ведь? — и ведет к выходу с катка.       Медленно, с каждой секундой нахождения рядом с теплым телом звуки возвращаются — слышатся и уже стихающие хлопки и выкрики, ни одного беспокойного возгласа, даже девочка, к счастью, ничего не заметила — Олег подскочил вовремя.       — Серый, всё хорошо. — Олег не спрашивает: он уверен, он сам успокаивает. — Перенапрягся? Перенервничал?       — Угу. — Сережа крепко хватается и теперь не улыбается вовсе, сил не хватает, но рядом с ним — можно и побыть просто уставшим. — Я… я никого не…       — Нет, нет. — Олег знает, как Сереже это важно: поэтому сразу кивает и помогает сойти со льда на пол, ведет к скамейке. — Никто не заметил, я сказал, что тебе просто воды попить надо. — Сажает его и садится сам, теперь уже напротив, смотрит внимательно и оглядывает встревоженным взором. — Серый, порядок? Паника?       — Порядок. — Сережа кивает и закрывает глаза: те от напряжения немного болят. — Просто… не ожидал, что так громко. Можешь, правда, воды принести?       Олег смотрит со снисходительной улыбкой и протягивает бутылку, — Сережа даже моргнуть не успевает.       А Олег-то когда успел? Сходил, пока они с Кьярой катались?       — Я тебя обожаю. — Теперь не улыбнуться широко просто невозможно.       Постепенно становится легче — сердце перестает биться с повышенной скоростью, тепло тела рядом согревает и снова наполняет уверенностью, а весь страх остается позади. Да нечего было бояться, на самом деле — просто эмоции, снова чертовы эмоции, всё так быстро и ярко в последние дни, что выдерживать это просто невозможно — чуть что глаза на мокром месте.       Сережа сжимает руку Олега, переплетает привычным движением пальцы и поднимает голову наверх: встречается взглядами с довольным Арсением, радостной Кьярой и спокойным, но от чего-то напряженным Антоном.       А в душе остается и расползается к кончикам пальцев только тепло от признания людей вокруг и счастливых, наполненных восторгом глаз девочки со знакомой любовью ко льду.