Эребус

Сергей Лазарев — Пусть весь мир подождёт

      Олег стягивает мокрый пиджак не доходя до номера, шлепает мокрыми кроссовками по паркету и всё равно практически не поспевает за Серым.       Тот буквально летит по коридору, игнорируя олеговы оклики и других мимо проходящих людей, даже не оборачивается, как будто знает, что Олег пойдет следом — и тот идет послушно.       — Серый, — начинает он в который раз, устало вздыхая и стирая с лица капли дождевой воды.       Да всё же нормально прошло, чего он так…       — Не трогай меня! — шипит Сережа, отходя еще на несколько шагов вперед: хотя Олег, в общем-то, даже не прикасался. — Надо же быть таким идиотом, я же говорил тебе, почему ты никогда, никогда меня не слушаешь? — Он горит возмущением, вот только Олег даже лица не видит и не может понять, взаправду ли Серый настолько разозлился или просто вредничает.       Если первое… что ж, придется извиняться.       Олег перехватывает его за запястья и тянет в ванную комнату ровно тогда, когда они оказываются в номере и Олег успевает лишь стянуть полностью мокрую футболку с тела — «ну нет, Сережа, если ты и правда думаешь, что мы сначала поругаемся, а потом поговорим, ты глубоко в этом ошибаешься, я ссориться с тобой не собираюсь».       Сережа, кажется, с этим не согласен — начинает вырываться, не так уж и сильно на самом деле. Олег понимает: если бы он на самом деле хотел, то вдарил бы посильнее и не молчал бы, только зыркая притворно-обиженно да сдувая агрессивно рыжую челку с лица.       — Честно говоря, я бы предложил забыть всё и продолжить то, на чем мы закончили, — Олег слегка улыбается, поглаживая пальцами тонкие запястья и предплечья.       А потом получает — несильно, но ощутимо кулаком прямо по ребрам.       «Ага, понял, не лезу».       — Я бы предложил пойти тебе к черту, сходить в душ, отогреться и, желательно, обзавестись мозгами, Волков. — Глаза его сужаются в две тонкие щелочки. — Ты что там устроил за ревнивое представление?       Олег замирает, не предпринимая больше никаких попыток сделать что-то, — даже руки опускает послушно, отпускает Сережу из собственных объятий.       От стены, однако, не отходит — так же, как и Серый продолжает к ней прижиматься спиной.              Так значит, и правда обижен? Так сильно?       Укол вины начинает слегка болеть в районе центра груди, отдается импульсами в мозг и заставляет только виновато пожать плечами: ну да, сглупил.       Зато, наконец, понял, кто такой этот Антон Шастун и почему он вообще дорог Сереже — а главное, как.       Так что извиняться не сложно, слова выходят в звук спокойно и даже, на удивление, искренне:       — Ну прости, Сереж, — тихо говорит Олег, поднимая голову и вглядываясь в глаза-озера напротив. — Переборщил.       Напряжение, скопившееся в сережиных плечах, опускается. Сережа словно начинает дышать наконец нормально, а не через раз, и игла вины вонзается всё глубже.       Он испугался.       Наверняка очень сильно.       — Я думал, вы там поубиваете друг друга, — говорит он в подтверждение.       И — как в каком-то мультике, даже меньше размером становится от разлившегося спокойствия.       — Не переубивали бы. — Олег чуть тянет края губ в короткой улыбке. — Так, слегка покалечили.       От Сережи — усталый раздраженный вздох и взгляд, проницательный и очень характерный.       Они не знают, кто тянется первым — одновременно скорее, проводят кончиками пальцев по рукам и переплетают, Олег подается ближе и касается лбом лба.       Буря миновала — Сережа смотрит в глаза и не метает злые молнии, значит, нормально всё.       — Я просто…       — Ты просто ревнивый дурак, Волч, — слышится смешок.       «Пусть так», — думается.       — Запомни уже, ладно? — просит Сережа тихо, отпускает руку и скользит пальцами выше, касается голой спины и шеи, влажной от дождя. — Антон ни в чем не виноват, ты же сам прекрасно это понимаешь. — Олег кивает: да, теперь понимает. После того разговора уж точно. — И мы с ним просто друзья.       Сережа вдруг тихонько смеется, не сдержавшись. До кожи доходит теплое дыхание.       — Ты чего?..       — Да ничего. Меня бы Арсений Сергеевич еще бы год назад сам с лестницы скинул, если б думал, что мы вместе, так о чем вообще может идти речь? Да и если б Антон попытался, я бы его знаешь куда послал, ну, Олеж. — Он поднимает вторую руку, тоже на шею, и гладит мелко кончиками пальцев кожу на затылке.       Олег прикрывает глаза и слушает — восстанавливает в картинке недостающие фрагменты. Вспоминает слова их тренера, Арсения: и сам себя корит от собственной тупости, что такую дружбу попросту не разглядел и сразу начал что-то выяснять.       — Ты мне нужен, — говорит Сережа тихо, поворачивает голову и становится на носочки: Олег, не мешкая, делает шаг ближе и крепко обнимает.       Что ж, они хотя бы говорят, а не ругаются — и Сережа, кажется, не слишком зол.       — И даже не вздумай так больше делать с моими друзьями, понял? — продолжает он пропесочивать голову и отстраняется лишь спустя пару секунд: Олег отвечает долгим взглядом. — Я всегда на твоей стороне, но… просто знай, что когда ты неправ, молча стоять я не буду.       Сережа закусывает губу и сдувается как-то весь — стало быть, успокаивается полностью.       А Олег смотрит и не может отвести собственного взгляда — тот цепляется за мельчайшие детали, от веснушек до текстуры на покусанных губах, возвращается обратно к ставшим уже гораздо ярче точкам.       С зимы они буквально расцвели — и только почему-то лишь сейчас удается разглядеть это лучше всего: до этого давили соревнования, выступления и дела, после — эмоции, а теперь…       — Я понял, — просто кивает Олег и заставляет себя запомнить это в голове и не забывать. Он и правда в этот раз загнался почти с нихрена — первое впечатление не в счет, Олег Шастуну уже за то падение врезал и теперь больше претензий быть не должно.       Олег нужен Сереже.       Это отзывается немного с задержкой, потому как доходит до ушей и плохо соображающего мозга не сразу, — но очень ярко.       — Больше не злишься?       — Еще один такой вопрос, точно разозлюсь еще больше, — шипит Серый, но Олег вовремя тянется вперед и прижимается губами к веснушкам на щеке.       — Значит, буду извиняться дальше, — коротко бросает Олег в ответ, не отстраняясь.       Сережа замирает теперь в руках и даже головы не поворачивает, будто задерживает дыхание, — когда Олег спускается от скулы поцелуями ниже, перехватывает оранжевые крапинки, как будто солнечные капли оставили свой след.       Пересчитать бы их все.       Внутри тяжелеет от осознания, что Сережа такой наверняка… весь. Везде.       И перед сознанием теперь только картинка из прошлого, тот день, единственный, когда Сережа остался у него в квартире после Байкала, когда в ванной еще отогревался. Олег даже не думал о том, что они когда-то окажутся в этом моменте в это время — он очень, очень боялся тогда, что не успел и сделал катастрофическую ошибку.       Сережа теплый и мягкий здесь и сейчас, и Олег льнет ближе, накрывая губами шею, пока не слышит тихое ойканье:       — Так, Олег, нет, а ну быстро в душ. — В грудь упираются руки, а сам Сережа вскидывает голову и смотрит чуть потемневшими глазами прямо. — И так замерз, заболеть хочешь?       Олег другого хочет, но не спорит: послушно кивает, закрывает глаза и тянется, чтобы коротко поцеловать в губы.       — Я не… не шучу, Олег! — шепотом в приоткрытые губы, легонький удар по плечу, и Волков поднимает голову, отстраняясь.       — Так пойдем со мной, — отвечает он в тон.       И сам замирает, пришибленный собственной наглостью. Серый сглатывает так шумно, что в наступившей тишине это слышно еще сильнее, чем обычно, и смотрит огромными синими глазами.       Конечно, он сразу всё понимает — и краснеет очаровательно, открывает рот, чтобы что-то сказать, и тут же закрывает. Только сейчас его взгляд опускается с лица чуть ниже, — только сейчас он, кажется, понимает, что Олег перед ним лишь в джинсах.       Но руки на плечах он стискивает сильнее, не давая отстраниться дальше.       В первую секунду Олег хочет отшутиться, бросить, мол, «да ладно, потереть тебе спинку?» или отправить обратно в комнату без лишних комментариев — зря вообще предложил, всего несколько дней прошло, Серый сейчас надумает себе невесть чего, и что, что они уже несколько дней ищут не то повод, не то время. Что, если Серый испугается и…       — Пойдем, — говорит Сережа тихо, не отводит взгляд долго и тянется к собственной рубашке.       А потом медленно расстегивает первую пуговицу вместе с тихим выдохом.       Лопатками вжимается в стену только сильнее, но не останавливается — белая ткань, черт, белоснежная, но теперь кажущаяся такой тонкой и просвечивающей, раскрывается сантиметр за сантиметром. Открывает шею и ключицы, плечико, усыпанное теми же крапинками-веснушками.       У Олега становится внутри еще тяжелее, скапливается комом и тянет вниз.       — Ну и чего ты стоишь? — шепчет Сережа, как будто ничего особенного не происходит, как будто не он сейчас… — Полезай в душ, греться будешь.       Иногда Олег Волков совершенно не понимает, что бродит и вертится в этой рыжей голове, какие мысли.       Прямо сейчас, наверное, никаких приличных там нет — настроение, сбитое в курилке, возвращается троекратно.       И тогда он делает шаг вперед, совсем не в сторону душевой — перехватывает и отводит Сережины пальцы и расстегивает оставшиеся пуговицы сам, медленно опускаясь к низу, замирает, отпуская последнюю, в районе пряжки ремня.       Сережа едва ведет плечами, и ткань, не сдерживаемая уже ничем, медленно скользит вниз. Падает с тихим шуршанием под ноги и оседает белым комом. А Олег, наконец, отводит взгляд ниже — и смотрит.       Он оказывается прав — веснушки действительно стали ярче, усыпали все плечи и руки, и спину наверняка, на груди, правда, почти нет.       Сережа еще раз выдыхает и тянет руки к лицу, поднимает на себя и не дает двинуться еще ближе, чтобы провести по пятнышкам губами — качает головой:       — Да не смотри ты так.       Хочется спросить — «как?» Как не смотреть? — да только в горле пересохло.       Такое чувство, что им, наконец, можно всё после долгих месяцев, когда хотелось и жглось, горело, но запрещалось — и… не то чтобы это не было так.       — Пойдем.       Сережа торопит, Сережа отвлекает внимание, только вот получается не очень, оно всё равно всё на нем и никуда уходить не собирается — Олег тянется поцеловать, но мажет лишь по щеке, когда чужие руки тянут за плечи к душевой и помогают раздеться полностью. Ткань в тишине звучит и опадает на пол оглушительно, или это кровь в висках так стучит — непонятно.       Но перед самым заходом — Олег останавливается:       — Ты уверен? — Он старается, правда старается не смотреть ни ниже лица, ни тем более пояса, только всякий раз сам себе проигрывает и опускается глазами на стройное, обманчиво-худое тело.       За месяцы тренировок Сережа успел вернуться к своей прежней форме, а у фигуристов она очень, очень хорошая — и это невозможно не заметить, особенно сейчас. Белая кожа, изгиб талии, мышцы и молочные бедра с вкраплениями веснушек, — тонкая рука опускается ниже, будто стараясь прикрыть пах, но замирает, так и не дойдя, стискивает второе запястье.       — Уверен. — Тот кивает, и Олег, даже сильно постаравшись, не смог бы найти в чужих глазах хоть искорку сомнения. Только красные, как маковый цвет, щеки и скулы, и его собственный ответный, немного хитрый и пронзительный взгляд.       Вода льется сразу теплая, стоит лишь потянуть за кран на полную, зайти в душевую — узковато в кабинке, но сразу тепло, и скользко ступням, и хочется сразу подойти ближе и оказаться под хотя бы немного остудившими бы каплями воды.       Волосы у Сережи намокают почти сразу, потемневшими прядями спадают на плечи и прилипают к коже, капли скатываются по телу ниже, и Олег не выдерживает — тянется губами и касается теплых плеч.       Только сейчас понимает, что сам немного замерз и вода действительно помогает — но не то чтобы это вообще волновало или осело в сознании.       Руки опускаются на талию, по голой коже — ближе, отчетливее и приятнее, нет мешающей ткани скользкого халата или рубашки, и Олег пересчитывает пальцами ребра и поддевает большими пальцами живот, очерчивает едва выделяющиеся, но сильные мышцы.       И вот тогда начинает крыть — пока Сережа не выдыхает шумно в ухо и не перехватывает ладонь внизу живота.       — Олег, — зовет притворно-спокойно, но Олег, поднимая от шеи голову, видит, как сильно расширены его зрачки и запрокинута голова.       Сережа старается дышать размеренно и тихо, только вот… плохо выходит.       — Олег, — размыкает красные губы (Олег смаргивает с глаз наваждение долгого поцелуя со вкусом гигиенички и воды).       — Не хочешь?       — Хочу, — закрывает глаза и мотает головой несколько раз. Пара капель ползет вниз по шее на грудь, и Олег успевает перехватить их губами.       Сережа крупно вздрагивает под руками.       — Хочу, но… давай отмоемся? Олег.       Руки на плечах слегка сжимают кожу, и приходится нехотя отстраниться.       Сережа смотрит в потемневшие глаза и снова прикусывает губу, начинает дышать рвано — Олег чувствует, как сердце в его груди бьется сильнее, грудь поднимается чаще под его ладонью.       Наверняка и у него самого — то же самое.       Последние несколько минут, которые проходят в методичном отрицании происходящего у них обоих, Олег не знает, ненавидеть или нет — потому что он не может, ни физически, ни морально абстрагироваться от тонких рук и узких пальцев, помогающих вымыть голову, ни сам перестать думать о теле и шелковых рыжих волосах под собственными, и хочется смыть уже с себя это мыло и придвинуться ближе, но.       Но разум должен хотя бы немного оставаться трезвым — предложение Сережи пойти в душ вместе этому никак, вот никак не помогает. И он боится настоять, сделать еще один шаг — хотя предложение было вполне ясным, намекающим, не мог же Разумовский и правда думать, что они здесь просто под водичкой голышом постоят?              Олега начинает крыть, он это понимает ясно и очень-очень отчетливо, когда Серый снова издает полувздох от рук, смывающих пену с волос, ведущих ниже к плечам, и перед глазами плясать начинают искры от пламени и скопившегося напряжения внутри.              — Серый, ну что ж ты делаешь, — не выдерживает. Он совсем не выдерживает, если тот снова сейчас скажет нет, Олег развернется и выйдет, ну не может же ведь эта пытка быть связана с тем, что было часом ранее, ну, они ведь уже обговорили это всё.       — Я не знаю, я не знаю, — раздается первый за эти минуты отчетливый ответ, и тогда же —       тогда же Сережа сам разворачивает его лицо к себе и целует — глубоко и долго.       И стонет прямо в губы тихонько и протяжно, когда Олег вдавливает его в теплую стену позади, а ладонью пытается зацепиться за что угодно, кран, стойку, стекло кабины — слышится, как ладонь с характерным звуком проезжается по стенке, но тут же падает от скольжения по воде, и цепляется за единственно сейчас верное — плечо.       Олег углубляет поцелуй одновременно с тем, как жар в груди распаляется сильнее — кровь приливает ниже, в паху так тянуче-горячо и тесно, так правильно оказывается прижиматься к родному телу, которое, кажется, несмотря на первый… первый раз (в голове от этой мысли туман разрастается) Олег почти наизусть знает, и чувствовать ответную реакцию — не менее сладкую и сильную.       Сережа зовет тихонько в губы по имени, стонет чуть громче, Олегу хочется зарычать и вдавить сильнее, в себя полностью, потому что всё уже кажется недостаточно близко, недостаточно сильно — и даже этого хватает с лихвой и одновременно кажется много.       Сережа крепко обвивает руками шею и подается бедрами вперед, у него ноги дрожат — уже — и Олег понимающе кивает, дает обернуться ногами и поднимает за бедра. Вдавливает в стенку позади.       Как в поддержке — одной из многих, что они делали.       Так привычно — и с тем же странно и до одурения приятно, хорошо и горячо от того, что нет никаких границ и препятствий в виде одежды или дел.       Сережа всё ещё легкий — только теперь руки не отпустишь, не дашь волю пройтись по бедрам, спине, животу и ягодицам, хотя хочется, так хочется — Сережа рвано и жадно дышит после поцелуя и едва ли не зажимает рот рукой, когда Олег перемещает губы обратно на шею, слизывает капли воды и присасывается к коже.       А сам — Олег чувствует на периферии и плавится от нежности — поглаживает кончиками пальцев за ушами, и реакция оказывается значительно выше ожидаемого.       По телу от шеи до паха прошивает тягучей резкой вспышкой — он смыкает губы от этого на шее сильнее, и Сережу подкидывает, Сережа вздрагивает всем телом снова и пытается свести колени.       Не получается — только сильнее вдавливается в бока и цепляется руками ниже, проводит по татуировке.       А потом Сережу словно подменяют — он вскидывает голову, будто что-то вспоминая, и ведет руками по спине, линии позвоночника, целует плечи и стискивает так крепко, что на мгновение Олег даже останавливается — Сережино внимание полностью переключено, кожей чувствуется: поглаживания требовательные, но мягкие и приятные, нежные, от которых хочется лишь попросить не останавливаться.       Сережа размыкает губы и шепчет:       — Татуировка… я всё хотел… хотел ее потрогать, — и Олег усмехается краешком губ.       — Еще потрогаешь, Серый, — и снова целует, возвращая в «здесь и сейчас». Сейчас его очередь и его желание сделать приятно.       Пока касания мягкие и бродят на периферии — не страшно, но внутри скапливается узлом напряжение и боязнь потерять контроль, если Сережа двинется дальше. Терять голову нельзя, уж точно не полностью, с туманом в голове и диким желанием в паху еще можно что-то сделать без ошибок, а вот если Сережа инициативу возьмет…       Олег опускает Серого на ноги, руки снова движутся — отвлечь, отвести внимание и заставить… (от мыслей алеют уши) — заставить простонать снова, только чуть громче, прошлого почему-то не хватило, и рука опускается на бедро, вторая — к животу и выше, на грудь.       Палец — случайно — задевает затвердевший сосок, Сережа тихо стонет прямо в губы и выгибается — настрой меняется еще сильнее.       Открывается еще одна дверь, которая раньше была закрыта, и вот именно теперь становится можно абсолютно всё.       Олег целует, переходит жадными и голодными поцелуями на шею, ключицы, попадает прямо по крапинкам веснушек и лижет, и каждый стон теперь — как призыв к новому действию.       Призыв опуститься ниже, пересчитать каждое пятнышко губами (не получится ведь, столько их тут, глаза разбегаются при взгляде, приходится загребать и пробовать, пробовать, пробовать языком по коже жадно); вода скатывается ниже, а Сережа замер, не двигаясь, только вцепившись в плечи крепко, когда лишился возможности отвечать.       Олег опускается, опираясь коленями в пол, и касается лбом впалого живота, целует его, руками поддерживает и раздвигает согнувшиеся, задрожавшие ноги…       Сережа резко раскрывает глаза и сдавленно охает, скулит на одной ноте, только сейчас, видимо, понимает —       Олег, не отрываясь, целует бедро и переходит на внутреннюю сторону, держит рукой крепко, пока тот дрожит, ведет пальцами — с них вода стекает, выше —       И Сережа, запротестовав, дрожа и запинаясь, тянет его наверх, обратно, сам чуть не подскальзывается, Олег успевает только под ноги перехватить, и впечатывается в губы, мотая головой.       — Нет, Олег, не надо, пожалуйста, я сейчас умру, мне так хорошо, я… я так хочу, но если…       «Как тогда» — понимает Олег и кивает несколько раз, слышит, конечно, он все слышит, и всё равно целует шею и ведет рукой между их животами ниже, и касается, наконец — член в руке теплый, горячий даже, твердый, Серый льнет ближе и шепот его заканчивается рваным стоном и сжавшимися на плечах и в волосах руками.       Да, видимо, с другим придется повременить — Олегу хочется, дико хочется, чтоб ближе и сильнее, но раз Серый сказал…       — Олег, Олег, Олег. — Олег ведет рукой медленно, закрывает глаза, отгоняя картинки и самого себя от желания посмотреть вниз и увидеть всё самому снова, как когда на колени опустился. — Ну Олеж, Волч, я…       — Сереж.       У Олега горит и пылает всё, и это даже если не говорить про собственное возбуждение — игнорировать его сложно, но можно, а потом Сережа замирает, и рука движется ниже, даже перехватить времени не хватает, Олег попросту не успевает — а после сам чуть не валится, вдавливая в стену тело от ощущения чужой руки на собственном члене, такой требовательно-правильной.       Он очень давно отвык от ощущения чужого тепла рядом — да и какой у него опыт, собственно говоря…       — Серый. — Вторая рука шарит по его спине, Олег заставляет его выгнуться вперед, сталкивается и целует, трет, а после…       Шальная мысль приходит в голову — что, если…       Ягодицы у Сережи сильные и мягкие, Олег стискивает в ладони одну крепко, пальцами ощущает упругую, дельфиновую бледную кожу, и оглаживает; Сережа замирает, начиная дышать часто-часто, а потом одним предложением буквально рушит всё наступившее настроение:       — Вот это у тебя лапищи, Волков.       Олег дышит шумно, прижимается грудью вплотную, вдавливает Серого к стене — и уж точно не ожидает именно этой фразы из чужих уст. Не прямо сейчас. Поднимает потяжелевший, потемневший взгляд, и Сережа лишь только неловко, весь красный от смущения и возбуждения, хихикает.       — Это чтобы… — выходит сказать не с первого раза, но очень хочется, чтобы было слышно всё. Олег усмехается, пытаясь отдышаться. — Чтобы крепче тебя обнимать, Красная Шапочка. — И да, это месть, потому что у Сережи сбивается дыхание и округляются глаза, и Олег нагло, улыбаясь сам, ведет рукой по члену сильнее, а второй, рывком подняв за бедро, лезет пальцами через ложбинку между ягодиц к сжатому входу.       Сережу трясет, только не от страха, и даже не от смеха — он подрагивает в руках, раскрывает рот в немом звуке, закрывает глаза — и стукается затылком о стенку кабинки.       — Хочешь? — спрашивает Олег заполошенно и судорожно, ведет руками медленно и чутко, с обеих сторон одинаково, но не проникает, нет — даже не думает.       Вода, мешающая почувствовать сухое и горячее тело рядом, с какого-то момента начинает бесить — слишком мокро становится и жарко, пар поднимается и оседает конденсатом на запотевших стеклах, а им и так дышать нечем.       Сережа дрожит — Олег поднимает голову посмотреть, — он облизывает собственные губы, кусает мелко-мелко с закрытыми глазами и кивает, ритмично стискивая и разжимая руку на плече, расхристанный, разложенный на стене. Олег никогда, наверное, не выветрит эту картинку из головы.       — Хочу, — он кивает, кивает-кивает и кивает, — хочу, хочу, очень… тебя, Олеж, хо… — Заткнуть его выходит только новым поцелуем, Серый отвечает так яростно, будто только этого и ждал.       Олег не спрашивает «уверен?» — чувствует почему-то нутром, что Серый его ударит за такое прямо сейчас, вот тогда и уйдет, по тому, как тот отвечает и сам подается, сам заводит руку назад и сжимает олегову ладонь сильнее, направляет…       Олег сбавляет обороты и убирает руку прежде, чем всё пойдет не так — перехватывает Серого за талию и, лишь насилу оторвавшись от губ, смотрит мутными глазами. А слова не формируются, возникают в голове очень долго и в нормальные предложения не собираются, и всё, что удается выдавить, только:       — Подожди, давай… давай на кровать. — Тянет на себя, разом выключая всю воду.       Серый в руках податливый, как пластилин, не сопротивляется, только подгоняет быстрее — ну и как тут нормально вытереться полотенцем, когда он такой прыткий? — тянет в спальню и целует еще на пороге, лезет ногами и руками, схватываясь и окольцовывая, и Олег роняет полотенце прямо на пол, когда подхватывает под ягодицы, и в голове так пусто и хорошо, и туман густой, со вспышками удовольствия и горящего желания в паху, и они с Серым падают на нерасправленную кровать, и Серый давит коленом — случайно, но так, черт возьми, правильно, — между ног, и тут же охает, когда своим коленом Олег раздвигает несопротивляющиеся ноги и пальцами лезет ниже, обхватывает член в кольцо.       Сережа стонет долго, пытается одновременно то ли прикрыться, то ли закрыть ладонью лицо, да только рука падает и дрожит, цепляется за одеяло, после — за волосы Олега, когда тот опускается ниже и лижет головку.       — Олег! — рука вцепляется в волосы крепко, у Сережи распахнуты глаза и рот так широко, но дыхания не поступает, он снова не дышит, лишь выгибает спину. — Ну… просил же, я сейчас, Олеж, Волч, да-а… — Всхлипывает и закусывает собственную руку, жмурит глаза.       — Ты меня с ума сведешь, ты в курсе?       Олег облизывает губы, ведет языком снова — член у Сережи аккуратный и красивый, ну, насколько члены вообще можно такими назвать, — Олег плохо разбирается, да и не умеет он, хочет сделать хорошо, но не умеет, поэтому пока что останавливается лишь на попытке вспомнить и повторить собственный опыт. Вбирает головку в рот, языком лижет и обводит кругом, целует, и ему так горячо самому, и рот у него наверняка тоже мокрый и горячий, — а Сережа хнычет и выгибается так сладко, подается бедрами вперед и дрожит, что он понимает: всё-таки нормально получается.       Только просит, когда отстраняется:       — Серый, дыши, пожалуйста, — иначе он тут тоже сейчас задохнется.              Сережа тянет его за волосы и плечо наверх, взваливает на себя и целует, целует, как будто хочет отвлечь, шепчет что-то, тянет рукой за свою спину, пытается приподняться, ерзает, ерзает, ерзает, — Олег с глубоким вздохом и попыткой успокоить собственное бешено колотящееся сердце одним движением переворачивает его на живот и подминает под себя.       А потом глухо, в подушку — резкая отрицательная реакция, вопль почти, Серый взбрыкивает так, что задницей проезжается по паху, и тянется перевернуться.       — Ты чего? — Олег замирает с руками на его бедрах.       Сережа смотрит — возмущенно, бешено дыша, крепко держа ноги сомкнутыми:       — Это ты чего?! Не буду я на четвереньках!.. — Смущенно-возмущенно.       Они замирают в передышке — и для себя, и друг для друга, и голова потихоньку, медленно начинает проясняться. Олег моргает и быстро кивает.       — Ладно, не хочешь, так не…       — Хочу. — Серый хватает его за руку и за шею, чтобы не отстранился. — Но не… не так, — и снова очаровательно краснеет. — Я…       — А как ты хочешь? — спрашивает Олег тупо. Он…       — Я… я не знаю. — Серый кусает губу и отводит взгляд. Живот его чуть втягивается, Олег смотрит и думает: «он наверняка себе там столько всего напредставлял»… — А ты… ты вообще когда-нибудь с кем-то…       Не то чтобы у него был богатый жизненный опыт, но когда они с Игорем пытались, вышло даже неплохо — тот его и научил, и им понравилось, в принципе, но больше они не экспериментировали.       — В смысле с Игорем?!       Олег моргает вопросительно и замирает — ты действительно хочешь поговорить об этом сейчас, Серый?       Серый отодвигается и смотрит ошарашенно и долго, и открывает рот, как рыба, пытаясь подобрать слова, стискивает крепко ладонь между сведенных бедер и облизывает губы.       — Он же старше тебя лет на пятнадцать, — в итоге произносит просто.       Олег тянет Сережу за пятку, за щиколотку к себе обратно, — тот не сопротивляется, слава богу.       — Вообще-то на девять, — выдыхает он спокойно, и Серый снова взбрыкивает.       — Да какая разница, вы же…       Олег затыкает поцелуем.       Серый мычит сначала, а после цепляется руками и ногами крепче и снова валит на кровать.       — Было, значит… — хрипит перекошено и яростно, царапает вдруг прямо по спине — у Олега глаза на лоб лезут от резкости, с какой Сережа накинулся на него. — Значит, как на Антона, который мне просто друг, а как сам… — И резкий укус в губу, не сильный, но вполне ощутимый.       Олег улыбается и хмыкает, стаскивает чужую царапающуюся руку с себя и прижимает к кровати.       — Давай я просто скажу, что это было давно и вышло не очень, и что люблю тебя, и мы продолжим? — спрашивает он.       И что-то дрожит в душе прямо от собственной фразы. Олег… выпаливает, не думая, он никогда особо не думает, когда говорит, но выходит сейчас всё так правильно и хорошо, что осознание бьет: да, любит.       Больше жизни любит, больше чего бы то ни было, больше льда и катания.              У Сережи в глазах собираются слезы — видно, как начинают блестеть в свете лампы, он моргает несколько раз, пытаясь согнать их, качает головой, ничего не говорит, но — Олег уже успел надумать худшего — целует медленно и сладко.       — Я тебя тоже, — всхлип. — Знаешь, читал, обычно… в постели такое не говорят, но я тебя и без нее люблю. — И пальцы аккуратно гладят по спине, где царапали еще недавно, словно извиняясь.       И снова подается — и сейчас всё, кажется, снова меняется. Не так быстро и жадно, как в душе, но словно бы гораздо горячей и ближе, и Олег это чувствует, и не может оторваться ни от губ, ни от шеи и плеч, чувствует Сережины губы везде — научился-таки, сам к шее присосался и не отпускает, и жар нахлынивает резко, снова приливая к паху, гораздо сильнее, чем раньше.       Олег сам не знает, как умудряется отвлечься и потянуться к рюкзаку, как достает презервативы и смазку — додумался же купить еще тогда, в аптеке, несколько дней назад, думал, потом, когда-нибудь, а здесь… Сережа видит, у него сбивается дыхание, но он тянет еще ближе к себе и кивает судорожно.       И тогда Олег раскрывает упаковку и повторяет — из головы, как по опыту уже делал, и уводит взгляд смущенно — для всего этого приходится отвлечься, и почему-то этот процесс кажется гораздо нелепее и глупее под Сережиным взглядом — но тот лишь смотрит, не дыша, следит, смотрит вниз и облизывает пересохшие губы.       — Я… ты скажи сразу, ладно? Если не понравится, — просит Олег серьезно.       Пальцы мокрые и склизкие от смазки, кажется, ее слишком много, но думать тут не приходится: Сережа тянет его к себе и выдыхает согласно, сам старается не смотреть вниз. Так что Олег медленно разводит сведенные коленки, становится между и нависает, целуя, — смазка мажет по пальцам и ягодице, когда он смазывает ложбинку между и кружит у входа, лишь надавливает медленно.       У Сережи дыхание сбивается тут же — он вцепляется пальцами крепко-крепко в плечи и тянет Олега на себя, отодвигается — а потом закидывает ступни на плечи и движется выше, и до холодеющего от осознания Олега доходит, что тот пытается сделать. От мысли, какая же хорошая у Сережи растяжка, он чуть не кончает на месте.       Но рано — Олег до боли прикусывает язык, отвлекая самого себя, и помогает, закидывает дальше и сминает губы в поцелуе.       Входит на одну фалангу указательного пальца — и чувствует, кроме горячих смыкающихся стенок вокруг него, еще и выдох прямо в губы.       — Не бо… не больно, — тут же поясняет Серый. — Просто очень… странно, — и кивает спустя несколько секунд, поджимает собственный живот.       А после анализировать каждое действие не получается совершенно — Олег теряется.       В звуках, стонах, выдохах и тесноте тела, температуре внутри, влажности и податливости, и сравнение с пластилином не тогда подходило, а сейчас — но последнее, о чем хочется думать, так это о каких-то метафорах. Олег дышит тяжело и жадно, воздуха не хватает, в голове больно от попыток держать всё под контролем — он не может, не может больше, хочется отпустить и просто отдаться эмоциям и тесноте, жару, зацеловать всего Сережу, вылизать, протолкнуть пальцы, растянув как следует, а после войти и заставить кончить снова, они и так слишком долго тянули, в паху так горит, Сережа выгибает поясницу и дышит, дышит в приоткрытый рот.       Сережа стонет — громче обычного, когда два пальца заходят почти до конца и проезжаются костяшками по точке внутри, — и тогда кажется, не у него, а у самого Олега взрывается в голове фейерверками.       — Серый, Сереж. — Мокрым лбом утыкаясь в местечко на стыке шеи с плечом, Олег выдыхает и прикусывает, крепко сжимает пальцы свободной руки с переплетенными с ним пальцами — Сереж, ты как, я…       — Я сейчас умру, Олег, — в тон отвечает и охает снова, стоит пальцам внутри развестись ножницами. — Я… да, вот так, Олег, Олеж, Волч, господи, да что ты дела… а-а, — стонет на одной ноте высоко и выгибается, толкается бедрами на пальцы неосознанно и хнычет, хнычет сладко.       — Давай уже, — шепчет едва слышно, будто бы на грани сознания, и Олег не может, больше не может сопротивляться.       У Сережи дрожат ноги — бедра практически ходят ходуном, как бы Олег крепко ни стал их держать и поддерживать. Грудь — колесом почти выгибается, когда Олег отстраняется и смотрит, и сглатывает шумно накопившуюся слюну, и даже закрывает глаза на несколько секунд, пропуская в себе собственную дрожь по телу. Руки ищут опору: цепляются за ткань одеяла, за плечи, за изголовье узкой кровати, так, что не покувыркаешься особо.       Олег выдыхает, возвращая к себе контроль, в паху отмечая лишь усилившуюся боль от невозможности получить желаемое здесь и сейчас. Смотрит за Сережей так жадно, что сейчас слюной исходить начнет, — вся шея в красных отметинах, грудь отчасти тоже, затвердевшие соски, которые хочется вновь накрыть губами, живот и мышцы, и…       И всё это сейчас ему. Его. Сережа сказал, что любит — значит, можно.       Олег не сделает больно, никак и никогда, значит…       Олег входит — на несколько сантиметров, и Сережа выгибается с вскриком неожиданности. Самого тянет вперед — упасть на кровать, прямо на Серого, вдавить в матрас, и он не отказывает себе — опускается так аккуратно, как может, накрывает губы губами и — медленно — входит глубже.       Сережа смотрит с раскрытыми глазами вперед, в потолок, стискивает плечи и даже не отвечает на поцелуй, да Олег и сам не целует — они только стараются дышать губами в губы. Слышится только тихий, по тону всё выше и выше поднимающийся выдох — и Олег замирает, судорожно пытаясь отдышаться и не думать.       О том, как же горячо, хорошо и мягко, влажно, шелково-гладко, со всех сторон сжимающе внутри.       О том, что он в принципе — внутри. Так близко, ближе некуда, уже никак — Сережа стискивает руку дрожащими пальцами, шумно сглатывает и стонет срывающимся голосом, издает звук, больше напоминающий секундное мяуканье, и кивает спустя минуту.       Олег не торопится, — сам приходит в себя сначала, дает и Сереже время получше подумать.       Пока его не пихают пяткой в спину — и не хрипят на ухо:       — Я думал, там… двигаться надо, — совершенно невинно и абсолютно не специально, у Серого глаза на мокром месте, он сам бедрами вдруг подается, и Олег охает.       — Тебе же… больно, — оказывается, голос у него тоже хрипит.       — Да с чего ты взял? Я же… сказал, если будет, то…       — Ты плачешь.       Вот только Олег не успевает сделать ничего — ни двинуться назад (потому что все еще боится двигаться вообще, еще больнее не сделать бы), ни начать себя сжирать от чувства вины — Серый ударяет его пяткой снова, как будто понравилось, блин, и целует.       — Нравится потому что. — Целует в щеку. — Олеж, у меня горит уже всё, давай, ну пож…       Олегу только маленький намек нужен — малейший, вот такой вот, сиюсекундный, чтобы выдохнуть облегченно и, наконец, толкнуться.       А потом все мысли из головы, даже самые простые, даже эмоции, которые нужно еще и подумать — вылетают.              Кровать отеля скрипит с каждым толчком, сильнее — когда толчки ускоряются, коротко и медленно сначала, после — глубже, после, меняясь — чуть быстрее, так, как хочет Сережа, так, от чего стонет сильнее и громче, и вот сейчас абсолютно плевать, прибежит ли кто на шум или нет, зайдет ли, вломится в открытую комнату или нет, Олег не отстранится, не уйдет, не оставит, пока не…       Олег опускает руку на сережин член, Серый вскрикивает и единым движением выгибается, подмахивает бедрами, и Олегу так мучительно-хорошо и сладко, Олег целует, едва дыша, проникает языком в рот, не следит уже за собственными действиями, те в унисон под один темп подстроились, и когда Сережа, мыча что-то, снова царапает спину прямо по линиям татуировки, когда дрожит и кончает в кулак долго, всхлипывая и теряя дыхание — Олег больше не может держаться. Волна оргазма сшибает долго и резко, и, чтобы не вдавить Серого в постель, приходится откатиться чуть в сторону, лечь на бок, постараться, по крайней мере. Потому что Сережа не дает и, изгибаясь и ловя последние крохи удовольствия, тянет на себя снова, дышит в шею и дрожит, и повторяет, повторяет, повторяет…       А Олег повторяет, как любит, — у себя в голове, потому что сил на слова вслух попросту нет, вообще никаких, одни глаза открытыми держать нужно, но сложно, и пытается восстановить дыхание и дать хоть немного воздуха в легкие.       Сережа улыбается, по щеке скатывается слеза, а он улыбается, и ни один мускул не вздрагивает от боли, Олег уже успел загнаться, — Серый только лезет ближе, закидывает ногу на бедро, обнимает всем телом коалой и прикрывает глаза.

II

      Когда они просыпаются через час, всё еще мокрые, взъерошенные, но абсолютно счастливые, слезы уже высыхают на сережином лице, но вот греющее внутри чувство тепла никуда не уходит.       Вспоминать о том, что еще всего час назад он чуть не умер от ощущений, приятной, жгущей всё внутри наполненности, господи, Сережа не думал, что Олег такой большой, не думал, что он такой нежный — так вот, вспоминать об этом он не планировал, но картинки замелькали сами собой.       И лучше бы не мелькали, потому что тело прошивает сладкая, мелкая дрожь, и хочется перевернуться, попробовать самому подмять горячую печку-Олега под себя… а тот, зараза, только-только открывает глаза.       — Ты как себя чувствуешь? — первое, что он спрашивает, и смотрит так долго, чутко и мягко касается пальцами плеча.       Сережа не сдерживает улыбки — у него скоро щеки заболят так улыбаться, но поделать он ничего не может — и Олег улыбается в ответ.       — Даже не болит ничего. — Он лукавит: поясница ноет немного, но очень приятно, как будто… как будто после долгой тренировки, которую ждешь и обожаешь, и сравнение странное, но очень подходящее.       Сережа тянется рукой и пальцами оглаживает щеку, колющуюся щетину и зацелованные губы. Теплые карие глаза не перестают смотреть с заботой и обеспокоенностью — Сережа почти слышит, как начинают в чужой голове крутиться шестеренки мыслей.       Олег спрашивает:       — Ты же… не жалеешь? — и перестает улыбается, только нервно и едва ощутимо ведет пальцем по плечу, вырисовывая какие-то круги.       — Конечно, нет, — Сережа отвечает так быстро, как только может, после растерянного моргания от внезапности вопроса. А потом краснеет, вспоминая и душ, и после, в постели, руки Олега, его губы и язык, и… — Мне… понравилось.       «Я тебя люблю» — сказал тогда Олег.       Первым.       Сережа не знает, почему ему это так важно, но… первым. Не с подачи Сережи, не после него.       Он всё-таки поднимается на локте и перебирается, перекидывает через него ногу и ложится на грудь — Олег тянется и распутывает влажные от всё ещё не высохшей воды волосы, поглаживает и массирует голову.       — Спасибо. — Олег коротко целует его в висок. — Что доверился.       Сереже кажется, что от таких мягких движений, ленивых поцелуев и поглаживаний он заснет прямо сейчас снова, но пальцы вдруг останавливаются.       — Я совсем забыл, — вдруг говорит Олег изменившимся голосом, и Сережа замирает.       Он что, куда-то опаздывает?.. Так… ночь же.       — Я забыл про сюрприз, — добавляет Олег.       — Волков, ты… напугал, блин. — Сережа выдыхает облегченно и поднимает голову, сталкиваясь снова взглядами. Вспоминает — да, несколько дней назад… — Какой еще сюрприз?       — Открой рюкзак. — Олег кивает на черную сумку под ними.       Сережа в его вещи не лазит никогда, а тут он сам… Сомневаясь, он всё же поднимается и опускается босыми ногами на ковер, нагибается и поднимает рюкзак на кровать. Тогда Олег снова тянет его к себе в объятия, садит, давая опереться спиной на грудь, утыкается подбородком в плечо и оставляет руки сцепленными в кольце на животе.       Только тогда кивает — и Сережа, хмурясь и словно предчувствуя что-то странное в груди, тянет молнию рюкзака.       Первое, что показывается изнутри, когда Сережа вытаскивает еще и замотанное в темную ткань нечто тяжелое — лезвия.       Серебряные лезвия коньков с вырезанными на них узорами, звездами и… птицами вместо зубцов.       — Я хотел раньше, просто… искал подходящий момент. Не знаю, может, это и не совсем, но… — тон Олега выглядит виноватым и извиняющимся, а Сережа в себе попросту не находит сил, чтобы даже вдохнуть.       Олег мелко целует в плечо, а пальцы Сережи медленно, следуя за узором, проходятся по лезвию от птицы к противоположной части, поднимаются, отодвигают ткань и проходятся по вышивке на ботинках.       Это…       — Где ты их… нашел? — В горле у него пересыхает.       — Где нашел, там уже нет, — со смешком отвечает Олег и начинает вырисовывать пальцами узоры на животе.       Сережа смотрит на него мальком, но взгляд словно магнитом приковывает к конькам снова — они такие красивые, такие прекрасные, такие…       — Мне сказали, они волшебные, — шепчет Олег и целует в ухо, — приносят удачу. И что очень удобные. Прикинь, как ты в них рисовать будешь, — еще один поцелуй.       — Олег…       — Не знаю, я просто увидел и сразу подумал о тебе, Сереж, я не мог не, как магнитом, понимаешь?       — Олег…       — Если тебе не понравятся, ладно, ничего, я просто подумал… ты же как звездочка, а там и звезды такие…       — Да господи, Олег. — Усилием воли Сережа отрывает взгляд от лезвий и разворачивается в его руках— быстро, коротко и просто берет его лицо в свои руки и целует.       В груди разливается нежность вперемешку с очень сильным желанием снова расплакаться, как ребенок, от восторга.       — Они… они прекрасны. Они невероятны, Волч, спасибо, я так… спасибо, — не отрывается губами, наваливается сверху, снова садится на бедра и мотает головой, когда Волков пытается отстраниться хоть на секунду. — Я тебя обожаю, Олеж, я тебя люблю, слышишь, да не надо мне было никаких подарков, я… — «так счастлив никогда не был».       — Значит, понравились? — шепчет Олег между поцелуями и улыбается краешками губ.       — Значит, понравились, — Сережа выдыхает шумно и прикрывает глаза. — Ну и какие там звезды?       Олег явно хотел что-то добавить ведь, когда Сережа его перебил — только вот ответ превосходит все ожидания.       — Как созвездие.       Сережа вопросительно поднимает голову и вскидывает бровь — лицо у Олега такое, будто он сам сейчас не понимает, что несет.       Олег и не знает, очевидно, потому что продолжает:       — Ну… наше с тобой. Типа… Серого Волка? — и тычется носом в щеку, и у Сережи непроизвольно наползает глупая улыбка на лицо.       Додумался ведь, и как только…       — Тебе как это в голову пришло? — он не может сдержать смешка.       Олег мотает головой и неопределенно ведет плечами, стискивает руки на талии крепче и затихает. Ерунда какая, глупая, влюбленная дребедень, лишенная всякой логики… Но Сереже нравится.       Он остается лежать так — не сдвинется никуда до самого утра, если только одеяло не надо будет сверху накинуть и убрать рюкзак с коньками.       В чужих объятиях так тепло и уютно, что снова клонит в сон — хотя стоило бы сходить в душ, для начала, смыть с себя… Сережа старается не думать об этом и просто мотает головой, отгоняя картинки, не смотря вниз, утыкается носом Олегу в шею и сопит. И не хочется думать о том, что утром тренировка, дела, Марго точно начнет что-то спрашивать — всё это потом.       Утром.