Эребус

Александр Петров, Виталия Корниенко,

Юрий Медяник & Pluri Art Orchestra — Нас не догонят

      Антон звонит каждые два часа.       За те полтора дня, на которые им пришлось оставить Сережу на попечение Марго, он перебрал все возможные и невозможные поводы. Хотя все прекрасно понимают, что он звонит просто, чтобы убедиться, что Сережа относительно в порядке, Антон всё равно продолжает выдумывать всякую ерунду, иной раз импровизируя прямо на ходу.       «Слушай, не могу найти старую камеру…»       «Ты смотрел вчера Ледниковый период? Да я про мультик…»       «Увидел тут один пост. А правда, что в Иркутске…»       «Серег, напомни, когда у Марго день рождения?..»       «Серег, а ты был в «Неканоне»? Это бар такой…»       «Серег, ты ж искусство любишь, тут выставка будет…»       «Серег, а когда…»       «Серег, почему…»       Он не может просто перестать это делать. Ему даже напоминалка в телефон не нужна, руки сами тянутся набрать, чтобы только убедиться, что голос не такой пустой, как тогда, что Сережа слышит и воспринимает слова, что его не накрыло снова.       Антон звонит строго с девяти утра до одиннадцати вечера. Иногда Сережа не берет трубку с первого раза, и тогда Антон упорно звонит второй и третий. На третий тот всегда берет, и оба делают вид, что ничего особенного не произошло.       Когда на вторые сутки в час дня Сережа так и не отвечает, Антон, отбрасывая подступающую панику, набирает Марго — та поднимает трубку сразу и безо всяких приветствий говорит:       — Ты Сережу ищешь? — И тут же объясняет, прекрасно зная ответ: — У нас тренировка, он на льду, а звук выключил.       — А. Понял, спасибо! — выдыхает Антон, даже не пытаясь скрывать облегчение.       — Кстати, хорошо, что ты позвонил, — вдруг добавляет Марго непривычно обыденным тоном; на памяти Антона, она впервые говорит так мягко и спокойно, совсем не как суровый тренер. — Я сама хотела, да руки не дошли. Антон, а что Сережа мне тут наговорил такое?       — М-м… О чем именно?       — Да сказал, что вы с ним хотите кататься, на Кубке выступать. Это хорошо, на самом деле, только почему тренироваться-то решили со мной?       До Антона доходит. Они ведь не успели толком ничего объяснить, не до того было. Утром позвонили Марго и сказали, что отвезут в квартиру вместе с Сережей, Арсений вкратце обрисовал ситуацию без подробностей. Но это всё касалось только Сережи и… Олега.       Черт бы его побрал.       Про то, что они снова будут кататься в паре, про решение всё-таки выступить на Кубке, про необходимость сменить тренера и про очевидный выбор просто не было времени разговаривать. Да и как-то им всем было не до того.       — Всё правильно, — уверенно заявляет Антон, сообразив. — Мы с вами идем за кубком.       Марго несколько секунд молчит, а потом медленно проговаривает:       — Антон. Вы вообще в порядке?       — Конечно, — удивленно отвечает тот. — У нас всё идеально… И вы следите, пожалуйста, чтобы и с Сережей всё было хорошо.       — Да уж постараюсь… Но ты толком скажи, что с Арсением?       Антон аж на секунду пугается, но потом вспоминает, что с Арсом он виделся полчаса назад, перед тем, как тот ушел в магазин. Да и тот скидывал смс-ку с уточнением, что взять вместо отсутствующих апельсинов, и это было буквально перед тем, как Антон стал звонить Сереже.       — А что с Арсением?       — Не делай мне мозги, звезда моя, — раздраженно и жестко чеканит Марго, и вот тут Антон уже узнает ее. — Почему решили менять тренера? Он вас на Олимпийское золото вывел и, насколько я знаю, до сих пор работает, в чем проблема?       — А вы не… — Антон холодеет. — Вы не знаете?..       — Про то, что вы встречаетесь? — Марго хмыкает. — Знала давным-давно, и еще удивлялась, что журналюги никак не пронюхают. Ну и что?       — Так начальство тоже узнало. Арсу сказали, что либо мы с ним больше не работаем, либо его увольняют.       Снова пауза, на этот раз длиннее. Антон даже проверяет, не прервался ли вызов.       — Солнце мое, мы сейчас точно об одном человеке говорим? — Она продолжает, не дожидаясь ответа: — Ты-то лучше меня знаешь Арсения, ну! Подумай головой! Чтобы он — и не договорился? С кем, с Дусмухаметовым, который сам его боится? Или с Волей, с которым они семьями дружили, еще когда ты на коньках стоять учился? Не смеши меня, пожалуйста.       Антон садится на ближайший стул и тупо смотрит перед собой. Надо бы, конечно, попрощаться для приличия, но его словно заклинило — ни шевельнуться, ни моргнуть.       А ведь Марго права. Почему он сам до этого не додумался? Хотя понятно же почему, сначала слишком испугался, а потом они с Арсом не успели толком поговорить, разругались на ровном месте, после — второпях помирились, пока ехали за Сережей. И всё, и больше было уже не до этого.       — Так, звезда моя! — звучит из трубки приглушенно — Марго отвела руку от лица и кричит в сторону. — Ну-ка бегом марш со льда, перерыв! Антон, — снова говорит в телефон, — я не против вас тренировать. Честно признаюсь, буду только рада. Но вы нормально решите этот вопрос, хорошо? Вы, слава богу, сейчас не в той ситуации, когда выбора нет.       — Я понял, спасибо… Но на тренировку я приду всё равно, хорошо? Когда удобно?       — Да хоть завтра и приходи. К восьми утра, сможешь?       — Понял, буду. До свидания.       — До свидания… Сережа, я кому ска!.. — звонок сбрасывается на середине слова.       Антон мысленно стонет. Надо настраиваться, что ближайший месяц будет изнурительным — вероятно, последний раз в его жизни.       Эта мысль внезапно оказывается яркой и пронзительной, он замирает, невольно улыбаясь уголком губ — чувствуя, как к глазам подступает горячая волна.       Он сглатывает тугой комок в горле, поднимает голову и смотрит на четыре полки на стене. Раньше здесь была одна, для той части наград, которую Антон отдавал Арсению. Но они давно перетащили все остальные вместе с полками, чтобы не пришлось таскать, если решат продавать или сдавать ту квартиру.       Антон поднимается на внезапно ватные ноги и подходит ближе, словно в первый раз видит медали и кубки, счет которых идет на десятки.       Здесь вся его жизнь.       Вот кубок, который он взял в день своего выпускного. Парни тогда забрали его аттестат и отказывались отдавать просто так, пришлось покупать им целый ящик пива на второй день празднования. На который он уехал на свое второе в жизни шоу, выступал с одним коротким номером, зато в Москве.       А вот уже встреча выпускников — серебро, он тогда неудачно потянул ногу и подпортил прыжок. Вот был день рождения мамы — золото, конечно, он не мог сделать другого подарка…       Вот, прямо по центру, висит золотая медаль Олимпийских игр. Антон все-таки смаргивает с ресниц предательскую влагу, когда смотрит на нее. Сережа. Его лучший партнер и лучший друг — это только благодаря ему получилось.       И Арсению, конечно, но это не обсуждается, это про все награды здесь. Не только потому, что Антон без него не смог бы, просто не научился… Но и потому, что каждую награду он всегда посвящал ему.       Это всегда был только Арсений.       Прямо над медалью, на самом видном месте, пустое пространство. Антон всегда машинально оставлял его: когда только-только начинал и мог только мечтать о Кубке Льда, когда эта мечта превратилась в план, когда снова рассыпалась ледяной крошкой — и когда он переносил награды сюда, в новую квартиру и новую жизнь, уверенный, что мечты и планы прошлой остались позади.       Нет, они всё ещё были с ним. Где-то на грани сознания, то и дело возвращаясь назойливым огоньком надежды.       И вот теперь…       Теперь эта мечта снова может стать реальностью. Уже становится, потому что… Арсений еще утром упомянул, что отправил их заявку, и Антон как-то не обратил внимание, но…       Он будет там участвовать. И он может победить. Как всегда хотел.       Сквозь легкий шум в ушах Антон слышит хлопок входной двери. Хочет поздороваться, но в горле пересохло. В итоге он так и стоит, пялясь на пустое место точно напротив себя, и ждет, пока Арсений разберет пакет и помоет руки.       — Антон? — зовет тот, заходя в комнату через минуту. — Всё в порядке?       Вместо ответа Антон тянется за одной из медалей и, усмехаясь, говорит негромко:       — Вот эту из Шанхая привез. Помнишь?       Арсений, будто чувствуя его настроение, осторожно обнимает поперек груди, опускает подбородок ему на плечо и вместе с ним разглядывает чуть потертый золотой рисунок.       — Помню, конечно.       — У мамы юбилей был. Она не смогла приехать… Я говорил?       — Не сразу сказал, — притворно ворчит Арсений. — Молчал в тряпочку, а потом я услышал интервью и хотел дать тебе подзатыльник.       — Да… — смеется Антон, понемногу расслабляясь. — Пришлось выиграть, чтобы ее поздравить.       — Ну и что, ты жалеешь? Вот сейчас? — Арсений, как нарочно, сжимает его крепче и утыкается носом куда-то в шею.       — Просто всё это… ну… ради чего-то должно быть. Да? — Антон разворачивается в руках Арсения и обнимает его в ответ. Не удерживается — целует в лоб, потом в скулу, в уголок губ. — Мои победы были ради тебя. Знаешь об этом? — шепчет быстро-быстро, прикрыв глаза.       — Знаю, — почему-то отвечает Арсений, а потом чуть отстраняется и, прищуриваясь, внимательно смотрит ему в глаза. — А ты знаешь, да, что вас, по сути, давно отобрали и только ждали заявки? Всё уже решено. Вы выступите. И победите.       Антон сам не замечает, как начинает мотать головой, не отводя от него глаз, просто не в силах отодвинуться хоть на миллиметр или даже моргнуть. Машинально ведет ладонью вдоль спины, перебирает пальцами позвонки, оглаживает лопатки.       Смотрит — будто тоже в первый раз видит. Только кубки и медали — что они, просто куски металла, пусть и заработанные таким трудом, их бы пойти и разломать о тот лед, на котором они добывались.       А то, что по-настоящему важно, Антон сейчас держит в своих руках — и вот это действительно страшно разбить.       — Ты спрашивал себя, — говорит он вполголоса, — что будет, если всё вдруг закончится? Если… по какой-то причине весь мир, который мы знаем, исчезнет, и не будет больше ни соревнований, ни шоу этих, ни кубков… Что тогда?       Арсений продолжает молча смотреть на него. По глазам Антон видит: он мысленно отвечает, рассуждает, но слова сейчас не нужны ни одному из них.       — Ты однажды сказал мне, что кубок — моя главная цель, — продолжает Антон, мягко убирая с лица Арсения растрепанную прядку. — Так и было. И, наверное, я до сих пор этого хочу. — Он хмыкает, не веря до конца, что признал это вслух. — Только…       — Ш-ш-ш, — прерывает Арсений, осторожно касаясь его губ пальцами. — Я знаю, Антон. Правда, я знаю.       — Что с нами будет, Арс? — почему-то хриплым шепотом.       — Я с тобой буду, — почему-то без голоса и до боли искренне. — А ты со мной.       Антон верит. Конечно верит.       Он всё-таки наклоняется и целует Арсения — медленно, вдумчиво, как еще, кажется, ни разу не целовал. Сжимает крепко-крепко, жмурится, а потом опускает голову и прячет лицо на плече Арса. Тот продолжает шептать что-то, успокаивает, перебирает пальцами завитки волос на затылке.       — Арс, — зовет Антон снова.       — Ну что такое?       — Что тебе на самом деле сказали? Ну. Про нас.       Арсений замирает, а потом тяжело вздыхает.       — Специально подобрал момент, когда я не могу тебе соврать, да? — спрашивает беззлобно, но будто бы немного грустно. Антон только согласно мычит и целует плечо прямо так, через футболку, в место, которое оказалось под губами.       Они некоторое время стоят, молча обнимаясь. Арсений первым отстраняется, но недалеко — скользит ладонью вдоль руки Антона, переплетает с ним пальцы и тащит за собой на диван.       — В общем, я так-то правду сказал: меня приперли к стенке и стали выспрашивать, что и как, и как давно. А потом заявили, что скандал никому не нужен и надо давать опровержение.       — Это же глупо, журналисты быстро вычислят, что мы врем, — тут же говорит Антон.       — Я так и ответил, на что мне посмеялись в лицо и сказали, чтобы мы сделали так, чтобы это не было враньем.       Антон хмурится, не понимая.       А потом резко втягивает воздух и вцепляется в ладонь Арса так, словно того прямо сейчас пытаются вырвать из его рук.       — Тихо, Ромео, — тут же вскидывается Арсений. — Я отреагировал примерно так же. Пришлось на пальцах объяснять, что журналисты перепутали временную интрижку с нормальными отношениями.       — Они всё равно охуели, — почти рычит Антон. — Это вообще не их дело, чтобы!..       — Антон.       — Ладно, молчу.       — Потом влез Шеминов…       — Он-то что там делал?       — Кажется, пил чай. Но неважно, он наоборот сказал, что на этом можно разыграть хорошую пиар-кампанию, потому что успел покопаться в интернете и сделал какие-то выводы.       Антон стонет, запрокинув голову.       — Сука, почему всех так сильно волнуют наши отношения!..       — Мы медийные личности, — пожимает плечами Арсений. — Но эта идея никому особо не понравилась, да и смысл, если фанаты всё равно будут. Я попытался надавить на здравый смысл и объяснить, что ты спортсмен, а не телезвезда, пусть и звезда, которую показывают по телевизору, и…       Приходится взять паузу на короткий приступ Антонового смеха. Он никогда — никогда в жизни! — не привыкнет к каламбурам Арсения, как и ко всему его мозгу в целом.       — …и это сработало. Конкретно к нашим с тобой отношениям цепляться больше не стали. Зато решили вспомнить все мои косяки, собрать в одну кучу и сделать вывод, что репутация у меня сомнительная. Но это мы и так знали, правильно?       Антон решает не отвечать.       — Тогда я сам предложил им меня уволить…       — Чего?!       — …и меня послали нахуй, потому что тогда репутация станет сомнительной уже у них.       — Как ты вообще умудрился вывернуть эту ситуацию наизнанку? — искренне поражается Антон.       — Важно то, — спокойно продолжает Арсений, — что в итоге я попросил надавить куда надо и красиво всё прикрыть, чтобы никто даже не думал копать в сторону… дерьма, которого не существует. Сам понимаешь. — О да, Антон понимает, его директ сейчас — то еще криминальное чтиво. — Ну и сказал, что взамен мы с тобой больше вместе не работаем, чтобы никого не провоцировать. И все в плюсе.       Несколько минут Антон сидит молча, обрабатывая поступившую информацию. То есть Арсений… сам предложил поменять ему тренера? Чтобы заодно отмазать его от себя, ну конечно… В полной мере всё равно не получится, но, что ни говори, это не то же самое, как если бы они оставались в прежних ролях.       И чтобы максимально отдалить Антона от своей «сомнительной» репутации, ну конечно, Арсений, твою ж мать.       — Это сильно, — только и отвечает Антон на всю эту историю. — Два вопроса. Первый: почему ты сразу всё это не объяснил?       Арсений неловко и чуть виновато жмет плечами.       — Долго. И я не был уверен, что ты поймешь правильно.       Антон укоризненно качает головой, проводя большим пальцем по тыльной стороне его ладони.       — Хрен с тобой, проехали. И спасибо, наверное… Но. Второй вопрос. Ты думаешь, я должен работать с Марго?       — Вы, — Арсений выделяет, — должны работать с Марго. Поверь мне, тренер, который смог подготовить такое показательное выступление из парня, который полгода проторчал в инвалидном кресле, и хоккеиста — как минимум, не хуже меня. Да и вы с Сережей отлично друг друга знаете и чувствуете. И новая методика тебе не помешает, но в случае чего, всегда можешь обратиться ко мне — я же никуда не денусь.       Он как будто специально накидывает кучу слов после одного-единственного, которое напомнило о том, что сейчас важнее Кубка, важнее всей прочей ерунды. Антон сжимает зубы, чтобы не выругаться. Они обмениваются понимающими взглядами — Арсений думает о том же — и решают не обсуждать это сейчас.       Да и нечего. Они до сих пор нихрена не знают о том, что конкретно выкинул их общий знакомый хоккеист.

II в голове протяжно, долго и назойливо гудит, отдает ударами по ушам и застилает пеленой перед глазами, черной точкой мелькает только кружок шайбы на красновато-розовом льду II

      …Когда следующим утром Антон, сонный с непривычки, приходит в раздевалку, Сережу он сначала не узнает. Думает, это просто какой-то паренек с похожим цветом волос и того же роста. И телосложения. И в такой же, как у Сережи, серой футболке с черными надписями.       Но потом он поворачивается лицом, и Антон едва не запинается на ровном месте.       — Фига себе, — только и выдыхает он, обалдело пялясь и не понимая, как реагировать или хотя бы что чувствовать.       Волосы. Сережа берег их, как зеницу ока, Антон знал это с самой первой их встречи. В последнее время они совсем отросли — по лопатки почти, и хотя каре нравилось лично Антону больше, это всё ещё было красиво, непривычно красиво для парня, и поразительно шло Сереже.       Шло.       Сейчас они… короткие. В смысле, не каре — по-настоящему короткие, даже короче, чем у самого Антона. Едва ли сантиметр на затылке и висках, только макушка осталась длинной да челка прикрывает лоб — не половину лица, как было всю жизнь, сколько Антон его знает, а именно лоб. Даже до бровей достает кое-как.       Красиво, конечно, но — блять?       — Выглядишь круто, — честно говорит Антон, подходя ближе, и всё не может заставить себя опустить глаз с волос на лицо. — Реально. Только нахуя, Серый?       Ответа нет, и он всё-таки переводит взгляд.       И замирает на середине вдоха.       Сережа молчит. Смотрит прямо на Антона, и в его глазах нет ни капли эмоций — и это слишком, до дрожи, до боли не похоже на него, а потому пугает. Он же огонек, он вспыхивает ярко и горячо от любой искры, будь то злость, раздражение или восторг.       Никогда в жизни, даже после падения, даже после десятка операций Сережа не смотрел вот так. Без чувств. Абсолютно пусто.       Бесцветно.       Только когда он, так и не сказав ни слова, проходит мимо, Антона шарахает двумя осознаниями.       Первое — он последний идиот, потому что никогда раньше ни он, ни Арсений, ни кто-то еще из их окружения не называл Сережу «Серый», эту форму он подцепил от… от Олега, который напротив называл своего парня только так и никак иначе.       А Сережа бесился и постоянно передразнивал — красный, синий, фиолетовый.       Антон медленно выдыхает и сжимает кулаки.       Второе осознание — Сережа его не исправил.

II

      Следующий месяц проходит, как в каком-то лихорадочном тумане.       Для них всех, по ощущениям.       Антон теперь целыми днями пропадает на тренировках, приходя домой, только чтобы упасть на кровать и вырубиться ровно до шести тридцати. Арсений не пытается возмущаться, знает ведь, что такое серьезная подготовка, — вздыхает только и напоминает, чтобы был осторожнее и внимательно следил за своим состоянием.       Спасибо, что хоть перестал тренироваться по ночам.       Впрочем, теперь его на ночных бдениях заменяет Сережа, который, по словам и Антона, и Марго, совсем перестал себя жалеть. Иногда его приходится буквально силой уводить со льда, потому что он упирается руками и ногами.       «Мне нужно готовиться!» — говорит упорно и, что самое страшное, уже сам в это верит.       Готовиться-то нужно, но если он будет работать хоть на пять минут дольше, он может попросту не дожить до Кубка. Но он всё-таки чувствует грань, потому что останавливается точно за пять минут до того, как свалиться без чувств.       Однажды, еще в самом начале их работы, Арсений заглядывает на тренировку. Взаимодействие ребят не застает: Антон выполняет какие-то упражнения, внимательно слушая объяснения Марго, а Сережа сидит на скамейке с телефоном в руках. Запыхавшийся, хмурый и не красный даже, а болезненно бледный. Потому, наверное, и заставили сесть, а вовсе не из-за необходимости индивидуальной отработки.       Арсений молча опускается рядом с ним. Делает вид, что смотрит на Антона, а сам краем глаза наблюдает за Сережей. Тот на его появление никак не реагирует, хотя очевидно замечает его.       В тот раз Арсений впервые видит новую прическу Сережу — и, честно говоря, не видит такой трагедии, как расписывал Антон. Ну да, коротко, даже слишком. По сравнению с тем, как было-то. Ну и что? Это же просто волосы.       Кто бы говорил, конечно. У Арсения в юности вообще была коса, причем куда длиннее, чем когда-либо носил Сережа, и ничего страшного не произошло, когда он решил ее отрезать. Ну и что, что это случилось сразу после их с Аленой падения? Он давно хотел сменить стиль, да и с короткими намного удобнее.       В конце концов, волосы, как известно, не зубы — отрастут, если надо.       Этими мыслями Арсений, очевидно, успокаивает только себя. И, невольно глянув на экран чужого телефона, понимает: даже проговори он всё это вслух, толку бы не было. Потому что Сережа точно не просто стиль сменил.       Арсений не имеет привычки влезать в чужое личное пространство, но тут словно почувствовал — заглянул ровно тогда, когда Сережа пролистывал галерею. Палец, будто бы бездумно листающий снимки и сохраненки, зависает, когда оказывается над целой серией дурацких селфи.       Сережа и Олег. Счастливые, щурятся от яркого солнца и широко улыбаются в камеру. Точнее, Сережа смотрит в камеру, а Олег — на Сережу. Арсений не слишком присматривается, да и с миниатюры плохо видно, но он слишком отчетливо может представить, как тот смотрит.

II внутри склизким липким комом стягивается черной смолой опустошенность, и еще с минуту перед глазами только пустые безжизненные чужие глаза и эхом отдающийся голос: «пошел вон» II

      Вот почему то, что произошло, до сих пор кажется слишком странным и непонятным, необъяснимым, если честно.       Вот почему, когда Арсений видит, как палец заносят над значком корзины, он толкает Сережу в бок и с нарочитым любопытством спрашивает, кивком указывая вперед, не до конца уверенный даже, на что именно:       — Что они делают такое?       Сережа моргает, нехотя поднимает голову и — Арсений тихонько выдыхает — закрывает приложение галереи.       — А, это… Это движение из балета. Смотрел «Лебединое озеро»?       Арсений удивленно вскидывает брови.       — Конечно. — Пояснений не следует, поэтому он спрашивает сам: — У вас номер по этому сюжету, что ли?       Сережа даже не улыбается, отвечает равнодушно:       — Нет. Просто есть тема с птицами.       И действительно, Марго показывает Антону изящные движения руками, имитирующие взмахи крыльев. Тот пытается повторить, и хотя пока что выходит и в половину не так плавно, Арсений невольно засматривается — а потом ловит себя на этом и хмыкает. Всё-таки совершенно очевидно, почему тренер не должен быть влюблен в спортсмена, которого учит.       Он сидит так минут десять, наблюдая. В итоге Марго качает головой, что-то говорит Антону, и тот несколько раз кивает, а потом они оборачиваются к скамейке и, начисто игнорируя присутствие Арсения, зовут Сережу к себе. Тот молча поднимается на ноги, скидывает с коньков чехлы и уходит кататься.       А Арсений скашивает глаза на оставленный им телефон — ну надо же, не заблокировал! Это стоит принять за знак.       Арсений и принимает. Он спокойно берет телефон в руки, словно это его собственный, заходит в галерею, выбирает все совместные фотографии и видео Сережи с Олегом — которых оказывается на удивление мало — и отправляет в чат с собой же. Затем достает уже свой телефон, быстро сохраняет все полученные файлы и удаляет сообщение из истории.       Он никогда не был программистом, поэтому не знает, возможно ли как-то узнать, что это сообщение существовало. Но он же тренер, поэтому неплохо разбирается в своих подопечных — и знает, что Сереже сейчас совсем не до того, чтобы проверять, не было ли лишних копий тех фотографий.       Пусть у Арсения они будут. На случай, если Сережа всё-таки решит их удалить, ведь потом он наверняка пожалеет. А даже если и нет…       Что ж, Арсений всегда считал, что хорошие воспоминания стоят того, чтобы их ценить. Чем бы ни закончилась твоя история с человеком.       Посидев еще некоторое время, он уходит по своим делам.       Тем же вечером он выспрашивает у Антона, что там за номер с птицами, но Антон вдруг решает устроить интригу и не раскалывается даже под угрозой остаться без секса.       — Арс, мне и без твоих угроз вообще не до того, — бурчит он откуда-то из-под одеяла, уже засыпая. — Я тебя очень сильно люблю, но в ближайший месяц свою кровать я люблю чуточку больше, извини.       — Кровать вполне могла бы поучаствовать в процессе, — притворно ворчит Арсений в ответ, укладываясь рядом.       — М-м, — неопределенно мычит Антон в ответ, уже сопя.       Арсений только смеется тихонько, а потом невесомо касается растрепанной кудрявой челки, перебирает прядки. Антон, чувствуя, чуть тянется лбом к руке, и Арсений тут же отзывается — гладит и почесывает кончиками пальцев, не переставая улыбаться.       — Спи, мой хороший.       И если Антон каждый вечер чувствует себя вот так, то откуда силы берутся у Сережи — непонятно. Вроде и не подросток уже, чтобы столько энергии было просто по умолчанию.       Каждый раз, как Арсений видит его где-то в коридорах, Сережа носится быстрым и уверенным шагом, сбивая всё и всех на своем пути, даже не оглядываясь на возмущенные выкрики.       Он неожиданно начинает вести свою страницу в инстаграме, публикует не много, но регулярно — и Арсений замечает, что Сережа всё чаще появляется с янтарно-желтыми линзами на глазах. Сначала только в сторис, никак не поясняя, а потом и на тренировках.       Поговорить бы с Антоном, но тому хватает напряжения и так, поэтому Арсений вообще больше не поднимает тему ни подготовки, ни Сережи, ни любого другого аспекта их работы.       Потому что они всё-таки остаются парой. И сейчас именно Арсений должен быть для партнера домом, куда можно вернуться и выдохнуть, где можно расслабиться, отвлечься, немного отдохнуть и почувствовать себя живым.       Он робко надеется, что это у него получается. И нежные поцелуи по утрам и прикосновения пальцев к пальцам по вечерам подсказывают — более чем.       За две недели до Кубка Льда начинаются пресс-конференции.       В графике Антона и Сережи этот день с самого начала был освобожден целиком, как и еще несколько дней уже ближе к чемпионату. Оба выглядят не особо довольными этим фактом, но Антон к тому же сонный, пытается спрятать круги под красными от недосыпа и усталости глазами за кудрявой челкой и капюшоном толстовки.       А Сережа прячет глаза под линзами.       У Арсения тоже свой график, который теперь никак не соприкасается с графиком ребят, так что об этом он узнает уже вечером, пока листает свежие новости и отрывки с записи прямого эфира.       И понимает: пиздец.       Именно так, именно в такой форме и с выражением тотального непонимания, что вообще с этим делать.       — Насколько я знаю, врачи уверяли, что Сергей не сможет полностью восстановиться.       — Я отвечу, — резко подает голос Марго, хотя вопрос задавали Антону, который сидит, скрестив руки на груди и едва не соскальзывая под стол. — Врачи, знаете, тоже иногда ошибаются. Никакого чуда не произошло — это результат долгой работы.       На лице Сережи не отражается ни одной эмоции. Застывшая каменная маска и глаза, по которым нельзя прочесть ни одной эмоции. Арсений же может лишь догадываться, что происходит у него внутри.       Зная о том, кто помог ему подняться.       Следующий вопрос едва не заставляет стечь на пол уже его самого:       — Ходили слухи, что Сергей и Антон встречались. Это правда?       — Дорогая моя, — голос Марго сочится ядом, хотя она приторно улыбается, — ваше издание, видимо, ошиблось мероприятием, потому что слухи мы здесь не обсуждаем.       «Грубо, но заслуженно», — думает Арсений. На пресс-конференциях говорят о спорте, но никак не о личной жизни.       — Сергей, вы с Антоном подали заявку в последний момент. Это связано с уходом вашего предыдущего партнера?       — В вашем вопросе нет логики. — Арсений даже не сразу узнает голос, так что весь цепенеет от волны легкого ужаса. Он никогда не слышал, чтобы Сережа говорил настолько сухо и жестко, при этом презрительно ухмыляясь. Ему вообще не идет это выражение лица и эти чертовы линзы — он кажется кем-то совершенно другим. — «Партнер поменялся, потому что поменялся», вы это спросили?       — Нет, я спросил…       — Формулируйте четче. Следующий вопрос!       На еще несколько вопросов отвечает Марго, Антон вообще будто старается делать вид, что его здесь нет. Но Арсений смотрит только на Сережу, прижав ладонь ко рту, и просто надеется, что больше он ничего не говорил.       Напрасно.       Та же дама, которая упорно пытается выспросить что-то провокационное — кто вообще пропустил ее на конференцию?! — снова подает голос, и лучше бы она молчала:       — Сергей, правда ли, что ваш предыдущий партнер был хоккеистом?       — А вам не кажется, что некрасиво обсуждать человека, которого здесь нет?       — И всё-таки?       — Он не имеет никакого отношения к теме Кубка Льда. — Казалось невозможным, что Сережа будет говорить еще холоднее, но это происходит. — Вопрос исчерпан?       — Сергей, вы не…       — Вячеславович! — рявкает он так, что даже Арсений едва не подскакивает. А потом, в наступившей тишине, Сережа наклоняется ближе к микрофону и начинает говорить тихо, но четко, чеканя каждое слово и стреляя желтыми глазами в разные камеры: — Прекращайте истерить, вы все. Я — фигурист. Больше в моей жизни ничего нет и никогда не было. Вы можете думать обо мне всё, что захотите. А я иду за золотом.       И с этими словами он действительно резко поднимается и уходит. Антон, ничего не комментируя и ни на кого не глядя, поднимается тоже, как и Марго, отставшая от него лишь на долю секунды. Молчаливым знаком поддержки они вдвоем уходят вслед за Сережей, оставляя кучку журналистов в смятенных чувствах.       Больше они не дают ни одного интервью.       По крайней мере, официального. То и дело Арсений натыкается на видео, где Сережа рявкает на очередного журналиста на улице, иногда даже отвечает на вопрос, но грубо и жестко, никого не посылая прямым текстом, но блестяще делает это завуалированно.       В другой ситуации Арсений бы гордился.       Сейчас ему просто больно.       И он держится только потому, что чувствует: обязан. Потому что если они с Антоном и Марго не помогут Сереже банально не сойти с ума, то никто не сможет.

II — сереж, серый, сереженька, послушай меня, — произносит бесшумно, скидывая мешающиеся перчатки с рук и касаясь пальцами чужого лица — но под подушечками только воздух II

КУБОК ЛЬДА

      Крупнейший международный чемпионат по фигурному катанию. Награда ценнее даже золота Олимпийских игр. Проводится каждые пять лет и всегда в новой стране.       Когда в прошлый раз объявили, что новый Кубок Льда пройдет в России, и следом же назвали городом проведения культурную столицу, Антон вдруг удивительно четко осознал, насколько близка его мечта. Вот она, руку протяни — и забери.       Именно поэтому он всегда верил, что самое сложное для него — пройти отбор на Кубок. А уж победить там — раз плюнуть. Родное здание и родной лед непременно помогут.       Теперь же он стоит в полутемном коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене, опустив голову и пытаясь отдышаться. Не выходит. Сердце колотится, как бешеное, и легкие судорожно сжимаются, вынуждая резко глотать новую порцию воздуха.       Антон в своих мыслях, которые еще не совсем затуманены ужасом, истерически смеется. Почему-то он наивно и совсем по-детски ожидал, что Кубок — это большой и торжественный праздник, немного волнительный, но в первую очередь нарядный и приятный.       На деле оказалось — такие же соревнования, как и все прочие. Только страха намного больше, потому что, как ни работай над своим моральным состоянием, всё равно подсознательно сам нагоняешь на себя слишком большую ответственность.       «Ты шел к этому всю жизнь», — говорит Антону его внутренний голос, который он изо всех сил пытается заткнуть.       «Мы просто пойдем и выступим, ничего особенного», — пытается убеждать себя, но не верит.       Он уже почти готов к тому, что сейчас впервые в жизни узнает, что такое паническая атака. Но вдруг откуда-то из-за угла выходит Арсений — он ковыряется в телефоне, поэтому не сразу замечает Антона. А когда замечает, замирает на полушаге.       — Ан… Антон? — спрашивает, будто не уверенный, что ему не мерещится.       Ну да, конечно. Он ведь и костюмы еще не видел.       Антон отлепляется от стены и невольно начинает лукаво улыбаться — отмечая, как мгновенно стал успокаиваться пульс, — любуясь неприкрытым шоком и восхищением на лице Арса, и неспешно делает пару шагов навстречу.       — Привет, — глупо хихикает он, не найдя более остроумной фразы.       — И… — тянет Арсений, оглядывая его с ног до головы, облизывает губы и наконец смотрит ему в глаза, договаривая на грани шепота: — И не больно было, когда ты упал с неба?       Это так глупо и банально — но так актуально сейчас.       Антон в белом. Полностью, от шеи до подошвы коньков (разве что чехлы на лезвиях глупо оранжевые). Шея и ключицы открыты, но по груди и плечам спускается тонкая узорчатая сетка, плавно перетекающая в обычный костюм. И по ним же струится совсем легкая, невесомая полупрозрачная ткань, которая при малейшем движении взлетает и плавно опускается обратно.       Штаны искали дольше всего — было сложно подобрать то, что не выглядело бы не как балетные лосины и не как костюмные брюки. Итоговый вариант похож скорее на тонкие джинсы, и Антон даже захотел купить себе похожие в повседневный гардероб, хотя не привык носить светлое, особенно на ногах.       Но главная особенность этого костюма — полное отсутствие страз или даже бусин. Вместо них плечи, руки и спина Антона усыпаны мелкими белыми перышками.       Услышав эту идею, Антон засопротивлялся, уповая, что он не Басков и не Киркоров, чтобы ходить в перьях, и вообще это будет выглядеть глупо и дешево. Прежний Сережа демонстративно обиделся бы, но этот только приподнял одну бровь и объяснил подробнее, что имеет в виду, а потом добавил, что возражения не принимаются.       Получилось — Антон был вынужден это признать — вовсе не глупо. Напротив, изящно, но с достоинством. При первой примерке он боялся двинуться, чтобы не порвать что-нибудь, но быстро выяснил, что в этом костюме можно спокойно откатать их программу, причем хоть двадцать, хоть сто раз подряд — ни одно перышко не посмеет отвалиться, ни одной складочки на ткани не появится.       Хотя это всё, конечно, совсем не главная особенность. Антон думает — показать сейчас или всё-таки потом?.. Но решает, что они и так достаточно долго протянули с сюрпризами, и теперь можно приоткрыть хотя бы кусочек тайны.       — Смотри, — коротко говорит он, когда Арсений, словно зачарованный, неощутимо ведет рукой по его плечу, касаясь перышек.       Антон прикасается к едва заметной кнопке на запястье — и полумрак коридора озаряется серебристой подсветкой, похожей на лунный свет.       С этой штукой Антон до сих пор не может наиграться. Он, довольно улыбаясь, смотрит на свои руки, теперь подсвеченные витиеватой линией белых лампочек. Ну точно в созвездие превратился, честное слово!       Он так и сказал Сереже, когда первый раз увидел подсветку, на что тот почему-то сильно нахмурился и ушел куда-то до конца дня. Что ж, Антон уже почти привык к его новому состоянию.       От этих мыслей и от рассматривания себя же самого Антона отвлекает неожиданное прикосновение двух ладоней к лицу и — поцелуй. Он замирает, прикрыв глаза и не шевеля губами, тоже теперь будто заколдованный.       Когда Арсений отстраняется, его глаза сверкают, и не только из-за того, что в них отражается подсветка костюма.       — Ты прекрасен, — шепчет он. — Я так люблю тебя, знаешь?       — И я тебя. — Антон расплывается в довольной улыбке.       И невольно задумывается, что где-нибудь в другой жизни они с Арсением непременно катались бы вместе. И оба восхищались новыми костюмами друг друга, и каждая их история на льду была бы историей любви.       Но сейчас пора взять себя в руки и…       — Так, не загоняемся, — нарочито серьезно говорит Арсений, в противовес этому ласково проводя кончиками пальцев по челке, которая сейчас оставлена по-ангельски кудрявой. — Они пришли на кого посмотреть?       Антон не может сдержать счастливого смеха.       Как же он любит этого дурака.       — Ну на кого? — спрашивает с хитрым прищуром.       Он уверен, уверен на сто процентов, что Арсений сейчас скажет что-то вроде «на японцев, так что забей» — но Арсений опускает ладонь ему на шею и говорит как-то слишком серьезно:       — На тебя.       Антон замирает, пораженный этой простой фразой.       — Вот и не загоняйся, — проговаривает Арсений медленно, продолжая улыбаться и поглаживая большим пальцем прохладную кожу. — Выгляди хорошо, улыбайся. Будет настроение — тащи.       — Ты всегда говорил это, и я успокаивался, потому что верил. — Антон перехватывает его руку и целует костяшки пальцев. — Сейчас тоже верю. Но, блин… Спокойнее стало просто от мысли, что ты рядом и это не поменяется.       Арсений хочет что-то ответить, но тут на горизонте появляется черная тень, которая стремительно надвигается на них, громко топая пластиковыми чехлами коньков по полу.       — Какого хрена ты еще здесь и какого хрена ты это включил?! — рычит Сережа, и Антон уже не испытывает ни раздражения, ни волнения, только дикую усталость.       Как только Арсений вынес его полугодичную депрессию?       — Серег, не бузи. — Он выключает подсветку, еще раз смотрит на Арса, а потом поворачивается к партнеру и мельком окидывает его взглядом.       Их костюмы очень похожи, за тем лишь исключением, что у Сережи всё черное. Ему, как ни странно, это идет: сочетается с острыми чертами лица и огненно-рыжими волосами. Еще и линзы эти дурацкие, которые он упорно носит и наотрез отказался снимать даже на выступлении.       Антон подозревает, что как раз ради выступления он к ним и привыкал.       — Что у вас за инь-янь будет? — задумчиво тянет Арсений, и парни синхронно поворачиваются к нему. — Еще и с птицами… Это…       — Всё, пошли, — перебивает Сережа, подхватывает Антона под локоть и тащит к выходу на лед. — Нам выступать через семь минут, семь, Антон, а ты здесь…       — Эй, парни! — вдруг окликает Арсений, и они снова вынуждены остановиться и обернуться. — Ни пуха, ни пера, — выдает тот с довольной лыбой во всё лицо.       — Завались, — отвечают Антон с Сережей в один голос.       До самого конца Антон идет, улыбаясь и посмеиваясь с шутки Арса. Но когда они, минуя ряды охраны, оказываются в последнем коридоре, в одном шаге от катка, его накрывает с новой силой.       Когда он вообще последний раз стоял здесь вот так, перед чем-то важным? В последние месяцы выступлений было мало, и все где-то на левых шоу на других стадионах, плюс одна поездка в другой город. Потом было не до выступлений — плотный график был настроен исключительно на подготовку к Кубку.       И вот сейчас он снова здесь, в коридоре, подсвеченном с двух сторон голубым. Впервые за очень и очень долгое время стоит рядом с Сережей.       Который, несмотря на весь жесткий образ, прилипший к нему за этот месяц, тоже волнуется. Для него это не менее важно.       Только сейчас Антон задумывается, что, может быть… Что если всё это…

II — ты бросил, а не он, — говорит он тихо. — зачем?

— так было правильно. II

      Впрочем, сейчас нельзя думать об этом или о чем-то еще.       Антон поворачивает голову к Сереже и натягивает на лицо улыбку, и это дается на удивление легко и просто. Сережа, заметив краем глаза, тоже чуть поворачивает голову и — слава богу — дергает уголком губ в ответ.       Антон протягивает ему раскрытую ладонь, и Сережа с готовностью хватается за нее.       Они ничего не говорят, потому что слов сейчас у обоих не осталось. Всё уже сказано и пересказано, теперь осталось наконец-то сделать.       — На лед приглашаются: Сергей Разумовский и Антон Шастун.       «Ну поехали», — думает Антон и уверенно двигается вперед, чувствуя такую же уверенность рядом с собой, в прямом смысле держа ее за руку.       Неожиданно мысли проясняются. Волнение, которое только что достигало критической точки, вдруг схлынуло, оставив после себя кристальную ясность и осознание происходящего.       Антон чувствует каждую свою клеточку, чувствует плавный танец легкой ткани вокруг своего тела, чувствует, как гудит лед под ногами. Он видит — знакомый борт, знакомые ступеньки вверх, к выходу, где он знает каждый поворот и каждую дверь, знакомые ряды трибун, сейчас усыпанные зрителями, которые громкими аплодисментами сопровождают их двоих от самого коридора и до начальной точки. Он знает это место, знает этот лед.       Он дома.       Значит всё будет хорошо.       Замирая в начальной позе спиной к спине с Сережей, Антон в последнюю секунду перед тем, как прикрыть глаза, вдруг думает: тогда, зимой, когда он впервые после падения оказался на коньках рядом с другим человеком, они с Арсением танцевали именно на этом месте.       А потом он выдыхает.       И открывает глаза одновременно с музыкой, перестав быть собой и став персонажем.       Первые несколько элементов они исполняют, даже не глядя друг на друга, но в определенный момент синхронно подпрыгивая. И только на выезде с прыжка они оказываются друг напротив друга и наконец хватаются за руки.       Чтобы раскрутиться на месте, давая друг другу разгон, и снова разлететься по разные стороны катка.       Это было смело и рискованно, особенно для короткой программы. Но этим номер привлек их обоих: они любят бросать себе вызов и делают это снова прямо на Кубке Льда. Потому что победить других — прекрасно, но победить самих себя — вот, что действительно важно. Вот, в чем суть этого чемпионата.       Антон, который до этого кружился на месте, замедляется и мысленно ставит плюс: параллельное вращение вышло идеально синхронным, хотя они кружились с закрытыми глазами, а теперь замерли точно друг напротив друга, впервые глядя друг другу в глаза.       А потом бросаются вперед, и Антон легко подхватывает Сережу на руки и поднимает над собой, пока тот красиво выгибается и замирает так. Они кружатся, и Антон не может не улыбаться, наслаждаясь этим ощущением.       Чувство, как во время полета. А черно-белые перья сливаются в единое целое и действительно превращаются для них в крылья.       Да, они — две птицы. Но они же — ангел и демон.       Два ангела, один из которых пал.       Антон плавно опускает Сережу обратно на лед, и на долю мгновения ему кажется, что что-то не так… но Сережа продолжает выступление по сценарию, и Антон — тоже.       Вращения, шаги, прыжки и тодес — всё дается легко и всё идеально вписалось в сюжет. Антон всей кожей чувствует это отчаяние, с которым ангел хватается за демона, пытаясь удержать его на краю. Не дать провалиться во тьму насовсем.       В нужный момент Сережа крепко сжимает запястье Антона — и, пока они двигаются, держась за предплечья друг друга и не отводя пристальных взглядов, его костюм подсвечивается серебристым сиянием. Тогда же приходит время подкрутки, и на секунду у Антона сжимается сердце — но он тут же прогоняет ненужные флешбэки.       Они столько раз делали это раньше — и ничего. Они сотни раз отработали это на тренировках за последний месяц — и ничего.       То, что однажды произошло, уже не повторится, и Антон это знает.       Поэтому уверенно подкидывает Сережу над собой — и так же уверенно ловит и опускает, и снова мысленно ставит плюс, потому что элемент получился легко и играючи, как бы между делом. Как одна из попыток ангела помочь демону снова подняться в воздух.       Номер заканчивается, время пролетело слишком быстро, Антон и не заметил, как они сделали всё. Остается последний элемент.       Тот, в котором станет ясно, что главный гвоздь их короткой программы — вовсе не подсветка на костюме Антона.       Музыка подходит к кульминации, они идут на заход, крепко держась за руки. Уже совсем не страшно, но Антон не поддается этому чувству и четко выверяет каждое движение, как и до этого.       Он подхватывает Сережу за талию — вдох, секундная пауза — и выбрасывает так высоко, как только может, с силой закручивая.       И наблюдая, как в одну короткую вспышку по верхней части его костюма проносится пламя, сжигая дотла черные перья и прозрачную ткань. Как на месте падшего ангела остается лишь пал — выжженные дотла крылья.       …как Сережа приземляется.       …и как он падает.       …одновременно с окончанием музыки.       Хотя должен был остаться стоять на ногах.       Вокруг него оседают черно-серые хлопья — а он лежит на бедре, опираясь о лед локтями и не поднимая головы. Антон замирает на месте, как должен был, и не до конца понимает, что ему делать. Ведь это выглядит, как часть номера, вот только падение было слишком очевидно незапланированным, на соревнованиях в принципе нельзя касаться льда руками.       Нет смысла доказывать судьям, что так было задумано, да они не будут и пытаться. Но люди хотя бы получат эффектную концовку выступления. Так, верно? Так Сережа рассуждает и поэтому до сих пор полулежит?       Арена погружена в овации, часть людей, кажется, поднялась на ноги.       Наконец поднимается и Сережа, и Антон срывается с места, чтобы подать ему руку, а потом с широкой улыбкой повернуться к зрителям.       — Ты как, целый? — спрашивает между делом, потому что не может промолчать.       — Да, — говорит Сережа, и по голосу слышно, что не врет. Или думает, что не врет. — Специально остался лежать, чтобы не портить концовку.       — Я так и подумал.       — Ты не виноват, — вдруг добавляет Сережа, когда они разворачиваются к другой стороне арены. — Это коньки, их кто-то затупил.       Антон из последних сил старается держать лицо. Так значит, ему не показалось, что что-то было не так. Всё это время… Черт возьми, Сережа что, весь номер откатал на затупленных коньках?! Да как он вообще смог ровно стоять! Что уж там говорить про сложные прыжки…       Антон поворачивается к нему и крепко обнимает, заодно перенося часть его веса на себя, и не удивляется, слыша рядом с ухом облегченный выдох, когда до боли уставшие ноги получают передышку.       — Скажем судьям? Нам дадут перекатать, если сейчас…       — Нет, — резко отвечает Сережа, отстраняясь, и тянет Антона к выходу со льда. Антон улавливает по его лицу, как на нем снова материализуется жесткая маска. — Я показал всё, что должен был. Если что, доберем баллы на произвольной.       И они уезжают, оставляя позади себя пепел.