Эребус

Александр Петров — Пачка сигарет

      Падение Сережи совсем не выглядело опасным. Просто оступился, расслабился к концу, это бывает и это не страшно — приземлился удачно, прямо на бедро, а баллы… заберут, конечно, но не слишком много, да и впереди еще произвольная. И даже номер не испорчен, концовка получилась даже эмоциональнее, чем должна была. Зрители оценят, а парни, взамен потерянным баллам за технику, получат дополнительные за артистизм.       Всё это Арсений прокручивает в голове, пока ребята уходят со льда, коротко обнимают Марго и вместе с ней идут на скамейку ждать результаты. Арсений внимательно смотрит на экран, и не для того, чтобы скорее увидеть баллы, а пытаясь считать эмоции Сережи и понять, точно ли всё в порядке.       Не расстроился ли?       Точно ли ему не больно?       На Антона тоже смотрит — не может не замирать невольно каждый раз, как видит его, такого красивого, такого нежного сейчас, такого прекрасного… И такого спокойного. Улыбается, заметно волнуется в ожидании баллов, но вовсе не выглядит расстроенным или виноватым.       Арсений ловит себя на том, что гордо улыбается.       Его мелкие стали совсем взрослыми и выступают на Кубке Льда. Без него — но оттого катаются только старательнее.       Антон смог наконец побороть свою травму и перестать винить себя за ошибки партнера. А Сережа… Сережа здесь — главный победитель, даже если они займут последнее место.       Но они сейчас — на первом.       Арсений улыбается уже во весь рот, не сдерживаясь, и аплодирует вместе со скандирующей «браво!» ареной. Улыбается, глядя, как выдыхают и берутся за руки парни, как Антон расплывается в совсем счастливой широкой улыбке и что-то говорит, и даже Сережа заметно расслабляется и чуть поднимает уголки губ.       Отрыв от второй пары минимальный, и есть большая вероятность, что кто-то — вероятно, Сербия — их перекатает. Но это не страшно, это отличный результат на этом этапе.       Арсений поднимается с места и быстрым шагом покидает арену, чтобы встретить парней в коридоре. Его отчего-то не покидает чувство, что что-то не так. И падение это, в самом конце и на не самом сложном элементе, и напряжение Сережи на протяжении всего номера, и его очевидная подавленность сейчас, перед камерами.       Он прокручивает в голове все возможные причины: не выспался? Перетрудился? Что-то повредил и не сказал? Просто расстроен, что сейчас с ним не тот, кого хотелось видеть?

II камера ведет съемку сверху места проведения, закадровый голос болтает что-то, не поддающееся сейчас пониманию. олег глядит на списки участников, и от одного из имен почти в самом верху таблицы тело бросает в горячий холод II

      Арсений надеется увидеть ребят у раздевалки, как и договаривались, но их в коридоре нет, зато дверь открыта, и из-за нее раздаются негромкие встревоженные голоса.       Арсений чувствует, как на секунду сердце пропускает удар. Он ускоряет шаг и, еще не войдя в комнату, уже точно знает, что там увидит.       Падение Сережи совсем не выглядело опасным. Но после такой травмы, какая была у него, даже минимальное повреждение может оказаться критическим.       Арсений влетает в раздевалку — и первым делом видит Антона, который сидит прямо на полу, опираясь на одно колено, крепко держит руку Сережи, заглядывая в его лицо, и что-то говорит. Потом, собственно, Сережу — тот сидит на скамейке, наклонившись вперед, опустив плечи, сильно морщится и, сжав зубы, дышит через нос. А потом и встревоженную Марго с телефоном в руках.       — Что? — только и спрашивает Арсений, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Хер его знает, — отрывисто бросает Антон, не оборачиваясь. — Сейчас поедем в больницу, разберемся.       — Ничего серьезного, — звенящим от напряжения голосом добавляет Марго. — Иначе бы не дошел.       — А он и не дошел. — Антон сжимает свободную руку в кулак. — Упал мне в руки сразу, как мы ушли от камер. А еще ведь…       Сережа не дает ему договорить — рычит сквозь сжатые от боли зубы:       — Хватит говорить обо мне так, как будто меня здесь нет!       Все замолкают на несколько секунд. Потом Антон, мотнув головой, всё-таки поворачивается к Арсу, и взгляд его так и полыхает ничем не прикрытой яростью:       — Ему кто-то коньки затупил, ты прикинь?! Я вообще не понимаю, как мы номер откатали. Да за такое под суд надо! Сука.       — Антон, — резко обрывает Сережа и открывает глаза, смотрит на него внимательно. — Успокойся. Мы всё откатали.       — Да насрать на Кубок этот, как ты не понимаешь! — горячо восклицает Антон. — А если тебе сейчас станет хуже? Вдруг что-то серьезное?       — Есть идеи, кто это мог быть? — спрашивает Арсений, чтобы хоть немного перевести тему. Он не хочет даже на секунду представлять варианты того, что случилось с Сережей.       Тот пожимает плечами, снова морщится и, судорожно выдохнув, проговаривает тише:       — Да Лёшка, наверное, кто ж еще. Он с самого начала пытается мне подгадить, вот же… сволочь.       — Какой Лёшка? — не понимает Антон, да и Арсений тоже. Сережа приоткрывает глаза и устало смотрит то на одного, то на другого.       — Ну Тарасов. Алекс который. Ну Алексей Тарасов, блин, он еще был на просмотре, когда вы меня нашли, подножку мне поставил.       Точно. Алекс. Вот теперь Арсений вспомнил. Антон, очевидно, тоже — он громко втягивает воздух и цедит:       — Если из-за него ты…       — Так, я дозвонилась охране, — перебивает Марго так, словно и не замечала происходящего разговора. — Идем к черному ходу, здесь рядом, нас встретят и проводят до машины.       Антон с готовностью кивает и, ни слова больше ни говоря и ни о чем никого не спрашивая, осторожно подхватывает Сережу на руки и легко поднимает, стараясь минимально менять его положение в пространстве. Тот пищит что-то, но не сопротивляется — хоть за это спасибо.       — Нормально? — слышит Арсений, пока быстро скидывает вещи ребят в спортивную сумку.       — Д-да.       Марго выходит первой, парни за ней; Арсений догоняет их уже на выходе. Там действительно стоят два рослых охранника, готовых в случае необходимости расталкивать репортеров. Меньше всего им сейчас нужна очередная «сенсация», еще ведь даже ничего не понятно.       Они быстро доходят до машины Антона, Марго в это время разговаривает по телефону, кажется, с лечащим врачом. Когда только успела взять номер?.. Антон помогает Сереже устроиться на заднем сидении, Марго садится рядом с ним и спрашивает, не нужно ли дать обезболивающее. Антон уже оббегает машину, открывает водительскую дверь. Всё быстро, четко и без паники, словно все трое подсознательно готовились к такой ситуации.       Наблюдая за их удивительно слаженной работой, Арсений на секунду чувствует себя лишним — не в плохом смысле, просто боится помешать. Но тут Антон смотрит прямо на него поверх капота и вопросительно ведет бровью.       — Ты чего? Садись.       Арсений тут же кивает и быстро прыгает на уже привычное пассажирское кресло рядом с ним.       Антон ведет машину ровно и плавно, хотя вот сейчас, находясь совсем рядом, Арсений видит, как дрожат от напряжения его пальцы на руле. Но он сосредоточенно смотрит на дорогу и не спешит сильнее, чем позволяют правила движения.       На заднем сидении полная тишина — и это хорошо. Это куда лучше, чем всхлипы или судорожное дыхание. Всё в порядке, ничего серьезного.       Арсений надеется, что Антон думает о том же.       Они останавливаются у больницы, в которую никто из них не возвращался с начала декабря — казалось, это была какая-то другая жизнь, чужая, незнакомая и непонятная. Казалось ровно до этого момента, когда судьба решила им напомнить, что всё это — их жизнь, их история, о которой никогда нельзя забывать. Вот она, прямо здесь, накрыла ледяным покрывалом и напомнила, насколько она реальная.       Когда Антон паркует машину, Арсений придерживает его за плечо, чтобы не рванул сразу бежать, и протягивает его толстовку, чуть смятую, потому что лежала в сумке.       — Быстро, — отрывисто командует Арсений, и Антон тут же стягивает верхнюю часть костюма, еще не до конца осознавая, наверное, что так просто будет теплее и удобнее.       Он переодевается секунд за десять — Арсений помогает и быстро перехватывает у него тонкую белую ткань — и тут же вылетает из машины. Марго уже вышла и открыла дверь со стороны Сережи.       Арсений позволяет себе короткую заминку. Всего одно дыхание, один короткий вдох и медленный выдох, пока как можно аккуратнее складывает костюм Антона. Забирает ключи, которые тот оставил в замке зажигания, на всякий случай закидывает на плечо свою сумку, выходит и, закрыв машину, спешит ко входу в здание, ставшее ненавистным.       Но не думает, старательно отгоняет эти мысли, почти физически отпихивает от себя. Сейчас нельзя, нет, ни на секунду. Это никому не поможет.

II олег не верит в приметы, никогда не верил и не собирался даже, но сейчас, несмотря на это, ледяной ужас охватывает все тело II

      Через час они все сидят в палате.       Точнее, Сережа сидит на кушетке, подтянув к себе колени, рядом с ним за рабочим столом сидит Дмитрий Темурович, его лечащий врач, Арсений и Марго стоят рядом с ним, выспрашивая все возможные детали, а Антон стоит в углу между шкафом и стеной, прижав ко рту кулак и ни на кого не глядя.       — Я еще раз говорю — нет.       Арсений складывает руки на груди, косится на Сережу, потом снова смотрит на врача, который повторяет:       — В таком состоянии это невозможно.       Марго несколько раз понимающе кивает и хочет что-то сказать, но тут Сережа подает голос — хрипло, бесцветно, словно он в трансе и не до конца осознает, где находится:       — Какие варианты?       — Сереж, — в один голос начинают Арсений и Марго, но тот игнорирует.       — Обезболивающее?       — Сергей, вы же сами знаете, — отвечает Дмитрий таким тоном, словно смертельно устал повторять одно и то же. — Надо сниматься, больше нет вариантов.       — Нет, мы должны выйти.       — Звезда моя, — проникновенно говорит Марго, наклоняясь в его сторону, — ты, может, не понял? У тебя травма, это никогда в полной мере не пройдет. Иногда придется чем-то жертвовать, иначе не останется совсем ничего.       Сережа чуть качает головой, словно вообще не слышит ее — или не хочет слышать.       — Мы должны выйти, — повторяет, как заевшая пластинка.       — Серега, — зовет уже Арсений, присаживается рядом с ним и пытается заглянуть ему в лицо. Совсем как тогда, месяц назад, хочет привлечь внимание, прикасаясь к плечу, но тот даже не дергается. — Серег, ты понимаешь, что сейчас любое падение тебя обратно в коляску усадит?       — Это неважно, — отвечает тот, и у Арсения что-то внутри обрывается.       Как они это допустили? Как они могли не заметить, что всё это время всё было настолько плохо? Они же старались быть рядом, старались поддержать, как получалось, так как можно было упустить, что это не помогло?       Арсений был уверен, что с Сережей всё настолько в порядке, насколько могло быть, что ему просто тяжело дается расставание. Как он, уверенный, что хорошо знает своего ученика, мог упустить, что тот решил положить на пьедестал этого сраного Кубка свое здоровье и чуть ли не свою жизнь?       — Понимаете, — говорит врач немного мягче, заметив, как замерли все в палате после слов Сережи, — дело-то не в спине и не в суставах. Дело в голове.       Марго издает короткий понимающий звук — она-то наверняка понимает даже побольше, чем Арсений или Антон. Она была рядом и видела, что происходило с Сережей, и она знает, как именно ему удалось тогда справиться с травмой.       Но человек, который знает куда больше, чем она, который помог тогда и единственный мог помочь сейчас, ушел, ничего не объясняя. Арсений хочет винить его, но не может, потому что до сих пор не знает, мать его, никаких подробностей.       Он винит себя, и Марго, и Антона: все они думали, что знают Сережу и что помогают ему, но за всё это время не поняли, что так и не объяснили самое главное. То, с чего нужно было начинать месяц назад.       — Сережа, это всё не стоит того, ясно? — говорит Арсений, хотя сам отлично чувствует, что слова неправильные; он не может, не в состоянии сейчас собрать их в нужные фразы, и потому они не доходят туда, куда должны были. — Ты нужен нам, и ты нужен себе, в первую очередь. Слышишь меня?       Тот едва заметно трясет головой — слышит, но не хочет слушать.       — Ты не готов к выступлению, — резко отрезает Марго, словно подводя итог.       — Я должен выйти, — звучит, как всё та же упертая пластинка.       — Да как ты выйдешь?! — Даже она не в силах больше сдерживать эмоции. — Ты ни одного элемента не сделаешь! Здоровья тебе не жалко? Ну подумай тогда о том, что опозоришься сам и опозоришь нас всех! Этого ты хочешь, да?       Арсению сказать бы, что это всё ерунда и она зря так говорит, но слова встают поперек горла. Да и смысл? Сережа ни на что уже не реагирует — так была слабая надежда расшевелить в нем хоть какой-то здравый смысл, но и она сгорела.       Как те перья, которые всё ещё лежат на его плечах следами сажи.       Дмитрий Темурович снимает очки, трет переносицу, а потом снова поворачивается к Сереже и говорит без особой надежды:       — Сергей, вы услышьте, пожалуйста, если не своих друзей, то меня — я ваш лечащий врач. Вам сейчас нужна терапия — хотя бы месяц, просто на всякий случай. Плюс, конечно, работа с психотерапевтом. И, разумеется, никаких выступлений и тренировок, это слишком большая нагрузка. После такого курса — возможно, получится продолжить кататься. Но если вы сейчас упадете, велик риск, что всё станет намного хуже.       — Мне не нужен никакой психотерапевт, — проговаривает Сережа. — И я буду выступать.       Дмитрий тяжело вздыхает и, кажется, только огромным усилием воли не закатывает глаза.       — Ну, я за это ответственности нести не собираюсь…       — Я всё подпишу.       Арсений крепче хватает его за плечо.       — Давай притормаживай, что ты там собрался подписывать? Никаких выступлений, ты слышал, что тебе сказали?..       — Вы не можете мне запретить.       Самое ужасное, что он прав.       — Ах, не можем! — возмущенно выдыхает Марго. — Знаешь что, звезда моя…       Но тут в звенящем от напряжения воздухе раздается тихий голос:       — Заткнитесь сейчас все.       И все действительно замолкают, и даже легкий шум в ушах прекращается. Арсений поворачивает голову и смотрит на Антона; у того глаза влажные и покрасневшие, и становится вдруг очень стыдно, что Арсений не подумал о состоянии своего парня, которому сейчас ничуть не легче.       Но Антон, как ни странно, всё равно выглядит собраннее их всех, вместе взятых. Он отлепляется от стены, у которой молча стоял всё это время, и под тремя пристальными взглядами медленно подходит к Сереже. Не смотрит ни на кого, кроме него, и понять что-то по его лицу не представляется возможным.       Антон опускается на корточки, чтобы было удобнее посмотреть прямо на Сережу, прикасается ладонями к его босым ступням — и тот чуть вздрагивает, моргает. Кажется, никто из присутствующих сейчас не может толком вдохнуть.       Но Антон никого и не замечает. Он дожидается, когда Сережа посмотрит ему в глаза, чуть улыбается уголком губ и говорит всё так же тихо, но непреклонно:       — Раз падать нельзя, значит не упадем.       Арсений хочет сказать — ты идиот, Антон, ты просто мог сказать, что не выйдешь вместе с ним, просто отказаться, и тогда Сережа остался бы без пары…       И тогда, понимает Арсений, он бы выперся на лед один, сел по центру катка и сидел так, пока его не вывели бы под руки.       Но он молчит еще и потому, что замечает: впервые с самого выступления взгляд Сережи наконец проясняется, и он едва заметно улыбается Антону в ответ.       А потом переводит взгляд на врача и тянет руки за подготовленной бумагой.       Арсений внезапно чувствует, что больше не способен это выносить. Он отнимает ладонь от плеча Сережи — сам не заметил, что держал, — поднимается и быстро уходит из палаты, ни с кем не прощаясь, потому что в горле застрял плотный комок.       Через минуту он обнаруживает себя на балконе на том же этаже. Собирался выйти на улицу, но понял, что не дойдет — сядет прямо на пол у ближайшей стены и будет притворяться пылинкой.       В сумке, которую он перекинул через плечо еще у машины и больше не снимал, просто забыв о ней, находится почти полная пачка сигарет и зажигалка. Он закуривает почти машинально и осознает это только на втором вдохе. Дым горчит на губах, тяжело оседает в легких.       И, вопреки распространенному мнению, легче не становится.       Но есть в этом что-то болезненно-приятное, во многом потому, что мысли рассеиваются, как этот самый дым, и ненадолго разжимают хватку.       Арсений слышит, как дверь позади него открывается. Он думает, что это кто-то из персонала, пришел начистить ему шею за курение на территории больницы.       Но это оказывается Антон. С его лица исчезла маска уверенности, с губ стекла вечная ободряющая улыбка. Он замечает взгляд Арсения — и тут же отводит глаза, которые сейчас покраснели еще сильнее.       Арсений тоже отворачивается.       Голову не покидает назойливое ощущение — правильное, сука, — что им сейчас стыдно смотреть друг на друга. Проебались. Жестко и больно.       Антон становится рядом с ним, так же опирается локтями о поручень. И, не поворачивая головы, протягивает ему руку.       Арсений не хочет понимать, что это значит, но понимает. Не пытается спорить или задавать вопросы — ни к чему. Вместо этого он молча отдает Антону зажигалку и сигареты.       Тот достает одну, сжимает губами, прикуривает.       Выдыхает дым, прикрыв глаза. Арсений видит боковым зрением.       Я решил тогда, что сигареты будут моей «десяткой», — сказал ему Антон очень давно, как-то между делом, теперь и не вспомнить уже, о чем вообще был разговор. Но эта фраза врезалась в память навсегда и теперь вот пульсирует в висках воспоминанием. Арсений не знает, что сказать.       Очень долго они стоят молча и просто курят.       Потом Антон вдруг хмыкает, и, переведя глаза из пустоты на него, Арсений видит болезненную улыбку на его губах.       — Он же, когда приехал, еще совсем мелкий был, — говорит Антон негромко. — Смешной такой… Вечно серьезный, лицо всё нахмуренное, ни на одну тренировку не опоздал!.. Мы однажды совсем рано освободились — то ли чемпионат какой-то начинался, то ли еще почему-то нужно было освободить лед… И день еще такой был, весна, солнышко. Я ему — пошли гулять? А он мне — зачем? И серьезно так, как будто ждал, что я скажу — ну, слушай, тренеры советуют раз в неделю выбираться из спортзала и дышать свежим воздухом.       Арсений понимает, что невольно тоже начал улыбаться.       — Ну, я и говорю — да просто, типа… — продолжает Антон. — Просто в городе потусить, ты ж, наверное, нигде, кроме центра, и не был. Он сначала там что-то отнекивался, но потом согласился. А мы же тогда еще не общались вне арены, он, как мы на улицу вышли, напрягся так, молчал. До меня уже потом дошло, что он просто стеснялся — на льду-то понятно было, как со мной разговаривать, а тут он растерялся.       Антон прерывается на то, чтобы еще раз втянуть дым и медленно выдохнуть.       — Я всё пытался его как-то разговорить, чет спрашивал, ну понемногу вроде разговорились. И он в какой-то момент берет и спрашивает — а мы куда идем? Я в шутку — да ты никогда просто так не гулял, что ли? А он — прикинь? — не гулял. А я даже не знал, как ему объяснить… — Они тихо смеются. — Пришлось придумывать какой-то повод, затащил его в «ки эф си», накормил вредной едой. Не много взяли, конечно, но ты бы видел этот восторг, когда я сказал, что это тебе назло.       Арсений в шутку легонько толкает его в бок.       — Но! Ровно в этот момент ты решил мне зачем-то позвонить, — выдает Антон едва ли не обвиняющим тоном. — И мне пришлось срочно дожевывать курицу, а потом рассказывать сказку, что мы гуляем в парке. Сережа так угорал, я впервые вообще увидел его смеющимся. — Он улыбается, а потом затягивается снова. — Потом мы действительно пошли в парк и нашли там бродячую кошку. Белую-белую, а глаза янтарные, даже красноватые немного. Я почему-то решил ее сфотографировать, потом хотел погладить — а она как давай шипеть! Ну, думаю, ладно, раз дикая, не буду трогать… А тут меня Сережа по руке ударил и сам к ней потянулся. Веришь — нет, точно так же дотронулся, а она не то что не зарычала, она замурлыкала!       Арсений чуть мотает головой. Сигарету он скурил до фильтра; никакой пепельницы, конечно, рядом нет, нет даже мусорки — приходится бросить окурок прямо так, с балкона, и надеяться, что здесь нет камер наблюдения.       — Они с этой кошкой подружились за минуту, и вот надо бы уже как-то собираться по домам, а Сережа на меня во-от такими глазами смотрит, типа, куда ее. Я говорю — а давай моей маме отнесем? И мы пошли пешком через пол-Питера, потому что без переноски нас бы с ней хрен пустили в метро или в такси, и я уже только потом подумал, что проще было дойти до ближайшего зоомагазина и купить там эту самую переноску… И вот, значит, мы уже подходим к дому, как вдруг Сережа спрашивает, испуганно еще так — а твоя мама не будет против? Ты ж ей даже не позвонил.       Антон выразительно смотрит на Арсения.       — Я чет отмахнулся, подумал — ну, строгие родители у пацана, значит, бывает. Мы зашли, он так напрягся, как будто вообще дышать боялся, еще кошка эта… А мама — ты же знаешь мою маму! Она и кошку расцеловала, и Сережу, и меня, само собой, а потом побежала ставить чайник.       С мамой Антона Арсений познакомился, разумеется, давным-давно — еще когда те только переехали из Воронежа и пришли на пробное занятие. С тех пор они нечасто общались лично, а потом, когда Антон переехал в собственную квартиру, и вовсе почти перестали видеться.       Но некоторое время назад пришлось знакомиться заново, и Арсений, честно говоря, ждал, что его отхлещут если не веником или тряпкой, то как минимум презрительными взглядами. Ладно, не ждал, но всерьез опасался. Но Майя Олеговна приняла его буквально с распростертыми объятиями: крепко-крепко обняла, пристав на носочки, чмокнула в щеку и тихо сказала «я рада, что у вас всё взаимно». Арсений тогда понял, что она обо всем догадалась еще раньше них самих.       — В итоге мы сели пить чай, — продолжает Антон, — и мама сначала ни о чем не спрашивала, просто рассказывала всякое не особо важное. А потом что-то про путешествия заикнулась, и вот уже зашла тема и про Байкал, и про Иркутск, и про то, как Сережа вообще решил приехать. И тут мама спрашивает — а как тебя, Сереж, родители-то одного отпустили? Чужой город, знакомых нет, да так далеко! — Он хмыкает. — Сережа, может, и скосил бы с темы, но мама… да, она умеет так смотреть, что ты ни за какие коврижки не сможешь соврать ей в лицо.       Он тушит окурок о металлический поручень и, по примеру Арсения, бросает вниз.       — Сережа когда сказал, что у него нет родителей, а только опекун, которая заодно и тренер, я думал, что прямо там откинусь. Хотелось лицо себе пробить — как, блин, можно было общаться с человеком месяц или два и не узнать о таком?       Арсений прикрывает глаза. Блять. Так вот, почему Антон об этом вспомнил.       Тот замолкает — либо история закончилась, либо силы ее рассказывать. Арсений ждет и, так и не услышав продолжения, сипло говорит сам:       — Мы все виноваты.       — Да, — неожиданно соглашается Антон. Наконец-то он научился справедливо разделять ответственность, хотя бы это радует.       — Не надо было соглашаться, — продолжает Арсений, не успевая себя остановить.       — Надо было под замок его посадить? — Антон сжимает кулаки. — И как потом в глаза ему смотреть, а?       У Арсения отчего-то дежавю. Он вспоминает холодный зимний день, когда они с Антоном сидели на скамейке у Ледового дворца, и тот сказал похожие слова. Ситуация была совершенно другая, но тоже тяжелая, и они выбрались, справились.       Но если сейчас они упадут…       — Если вы упадете, это станет уже неважно. Всё, чего вы достигли, чего он достиг за это время, окажется зря. Понимаешь это?       — А что я могу сделать, Арс? Ты его видел вообще?! — Антон устало опускает голову на сложенные руки, прячет в них лицо. — Я могу только идеально откатать программу и не дать ему упасть.       Арсений слышит непроизнесенное «сам упаду, но ему не позволю». И машинально тянется к его руке, переплетает пальцы — чуть успокаивается, ощущая крепкую ответную хватку.       Дверь позади снова открывается, и на балкон проходит Марго. Она тоже ничего не говорит — молча и не глядя на них становится рядом с Антоном. А потом вдруг уверенно выхватывает у того из руки пачку с зажигалкой, достает одну сигарету и закуривает.       Арсений чувствует, что пялится, как и Антон, но моргнуть не может.       Когда Марго выдыхает дым, они втроем отворачиваются к виду на город. Серый, непохожий на знакомый всем Петербург с открыток — обычный город, сейчас холодный и мрачный, потому что сгущается вечер.       — Если уронишь его, — вдруг говорит Марго очень тихо, — я сломаю тебе ноги. Понял?       Антон предупреждающе сжимает ладонь Арсения и уверенно кивает. Приходится смолчать, крепко сжав зубы.       Марго скуривает всю сигарету очень быстро, и окурок отправляется вслед за двумя предыдущими. Остается только глупо проводить его взглядами.       — Как вы решились? — спрашивает Арсений неожиданно для себя. — С такой работой взять ответственность за ребенка.       — А я не решалась, я просто сделала и всё, — говорит Марго как-то пространно. — Можно сказать, сама не оставила себе выбора.       Она едва заметно улыбается, так что Арсений понимает — это ни в коем случае не в негативном ключе. Марго искренне любит Сережу.       — Когда я возвращалась с работы, я всегда проходила мимо катка. А тот — прямо напротив детского дома, — рассказывает она. — Иногда я шла совсем поздно, уже ночь была, и всё равно то и дело видела там мальчика, который пытался прыгать аксель. Он всё пытался и пытался, раз за разом падал — и всегда поднимался.       Антон слишком громко втягивает воздух, и Арсений переплетает с ним пальцы, напоминая, что всё уже хорошо — или, по крайней мере, не так плохо.       — Однажды не выдержала, крикнула, что он спину неправильно держит… В общем, стала что-то подсказывать. А через пару недель пришла с документами. У меня была эта возможность и я не видела ни одной причины ею не воспользоваться, вот и всё решение.       Она вдруг достает вторую сигарету, вопросительно протягивает в их сторону, но Антон отрицательно мотает головой. Арсений, с заминкой, тоже.       — Он первое время думал, что я взяла его только чтобы учить кататься. Так зациклился на этом, думал, что если будет плохо стараться, я его верну обратно. — Она передергивается. — Не знаю, какой сволочью надо быть, чтобы поступить так с ребенком… Он как-то двойку получил и чуть ли не до трясучки боялся мне сказать. Тогда и пришлось провести воспитательную беседу и объяснить, что он важен совсем не из-за каких-то заслуг, а просто так. Но, видно, эта мысль так и не впиталась в его бешеную голову.       Она медленно затягивается. Арсений видит, что притворно холодные глаза поблескивают от влаги.       Заслужили, все трое заслужили стоять сейчас на этом балконе и ковырять старые болячки, доставать изнутри самое болезненное и передавать из рук в руки, как эту несчастную пачку сигарет.

II да, так будет лучше серому — лучше II

— А вы… — неуверенно подает голос Антон. — Вы ведь тоже катались. Я читал, у вас дважды было Олимпийское золото… Что случилось?       Арсений понимает вдруг, что тоже этого не знает. Об этом практически не говорили, а значит Марго очень постаралась, чтобы скрыть эту информацию.       Она невесело хмыкает.       — Да всё то же, Антош, всё то же.       Антон подается назад и вжимается спиной в Арсения, будто хочет защититься от боли, причем не своей — чужой, на которую так неосторожно напоролся.       — Падение. Сломанная нога. Вам ли мне рассказывать, как это бывает. — Она стреляет глазами в похолодевшего Арсения. — Только у меня было без шансов. Всё, что осталось можно, это надеть коньки и проехать вперед-назад. Никаких прыжков, никакой скорости и, ясное дело, никаких падений. Я попробовала однажды, — признается тише и откашливается. — Потом еле подняли.       Она докуривает вторую сигарету.       Проходит еще несколько минут; темнеет быстро, и они ловят момент, когда загораются фонари. Марго первая выпрямляется, быстро вытирает лицо — она что?.. — и вдруг спрашивает жестким, требовательным тоном:       — А теперь может мне кто-нибудь объяснить, что конкретно случилось с моим ребенком?       Антон невнятно бормочет что-то нецензурное, Арсений хмурится, отрываясь от него и прислоняясь к поручню спиной, складывает руки на груди.       — Хороший вопрос, мы как раз хотели задать его вам, — ворчит Антон. — Сережа ничего не говорит, но мы с Арсом подумали, что Олег наговорил ему какой-нибудь ерунды.       — Вы с Арсом, — передразнивает Марго, — можете подумать еще раз. Я, конечно, всегда знала, что Олег нихрена не умеет в человеческую речь, но не настолько же. Хотя… — тут же добавляет она задумчиво, — надумать себе чего-то, а потом неправильно выразить мысли — вполне в его духе.       Антон вдруг резко меняется в лице. Выпрямляется, смотрит прямо перед собой, и на его лице отражается быстрый мыслительный процесс. А потом он вдруг запрокидывает голову и звучно выдыхает:       — Ой бля-я-ять…       И, ничего больше не поясняя, он почти вылетает с балкона обратно в коридор. Марго смотрит на Арсения, тот только плечами пожимает.       А сам уже держит в руке телефон с открытым приложением.

II

      Антон несется едва ли не бегом к палате, где на сегодня оставили Сережу, чтобы дать ему отдохнуть и заодно пронаблюдать за состоянием. Он понять не может, почему только сейчас об этом подумал.       К Сереже его пускают всего на десять минут, но этого будет достаточно, чтобы задать всего один вопрос и убедиться. А потом доходчиво объяснить, что они с Олегом оба — последние долбоебы.       Если, конечно, всё так, как Антон сейчас предполагает.       Сережа по-прежнему выглядит, как призрак, а не человек, но смотрит чуть удивленно — не ожидал снова увидеть кого-то сегодня. Он в больничной рубашке, полулежит, опираясь спиной на две подушки, и ковыряется в телефоне — кажется, в какой-то игре для разгрузки мозгов.       Было бы что загружать, конечно.       — Здарова, — отрывисто бросает Антон и, не спрашивая разрешения, садится рядом с ним прямо на кровать. — Ну-ка подвинь задницу.       Сережа моргает непонимающе, но освобождает побольше места.       — Привет…       — Ага, привет, — машинально повторяет Антон за ним, а потом громко выдыхает, прижимая ладони к лицу.       У него из-за всех нервов жутко разболелась голова, у него на лице всё ещё остатки грима, а в волосах — липкий лак, он больше всего на свете хочет в душ, поесть и поспать. Он, в конце концов, имеет право хоть полчасика просто насладиться мыслью, что выступил на короткой программе Кубка Льда! И выступил почти безупречно!       А ему приходится разбираться с двумя конкретными пидорасами, прости господи.       — Так, скажи мне, пожалуйста, — проговаривает он, понимает, что получилось невнятно, и убирает руки от лица. И пытливо смотрит прямо на Сережу. — Что конкретно случилось у вас с Олегом? И вот даже не начинай сейчас, иначе… иначе… — Он бегает глазами по палате, цепляется взглядом за первый попавшийся предмет и выдает: — Во! Засуну тебе пальцы в розетку, и будешь выступать на произвольной с прической, как у Джонни Шторма.       Сережа смотрит на него так, словно не знает, зареветь, засмеяться или просто заорать.       — Ну… Он… — Сережа облизывает губы, сжимает руки в кулаки. — Он сказал, что…       — Так, давай без истерик, — на всякий случай добавляет Антон, перехватывает эти кулаки и принимается раскрывать, постепенно расслабляя его пальцы. — Просто расскажи, и вместе будем рассуждать, по какому конкретно адресу его послать, м-м?       — Он сказал, что мы не можем быть в паре, — быстро-быстро шепчет Сережа, едва дыша. — И что он больше мне не нужен. Что он всё сделал, и теперь… Что я должен его отпустить.       «Ты смог его поднять и поддержать, и это самое главное. А сможешь теперь отпустить? Потому что если нет, выше он уже не полетит».       Какой же пиздец. Ну какой пиздец, ну сука, ублюдок ебучий, ой, блять, уебан.       Антон из последних сил держит язык за зубами, чтобы не начать материться в голос, и сосредотачивается на том, чтобы старательно разминать ладони Сережи.       — Угу, — говорит он и кивает, — ну-ну, так. Дальше что?       Сережа смотрит на него жалобно, словно точно сейчас заплачет.       — Антон, — без голоса, — не надо, я не могу…       — Серега, вы идиоты. Вы два беспросветных идиота! — всё-таки говорит Антон и, крепко сжав его ладони, внимательно смотрит Сереже в глаза. — Он сказал, что не любит тебя? Было такое? — Сережа молчит. — Он сказал, что тебя бросает?

II — я люблю тебя, — не выдерживает, слова рвутся сами, а олег и не против: они выжжены внутри намертво и навсегда, не перебить ничем II

      Сережа молчит.       Потом закрывает глаза и проговаривает:       — Он сказал, что это было в порыве…       — Что?       — Слова о том, что он меня любит! — почти выкрикивает Сережа — и Антон видит, как краснеют и увлажняются его глаза.       Он шестым чувством понимает, что сейчас нужно продолжать. Нужно дожимать, и даже если он не сможет переубедить Сережу в том, что он не нужен, то по крайней мере сможет его расшевелить.       — Ну так, может, в порыве и было, может он пока не хотел говорить. Я вот Арсу только месяц назад это в первый раз сказал. И тоже в порыве! Я даже не заметил, если честно, представляешь? — Антон говорит максимально спокойно и почти весело, улыбается, где надо, крепко сжимает руки Сережи, и всё не отводит от него взгляда.       Неожиданно срабатывает именно история про Арса. Сережа резко успокаивается, будто вообще забывает, о чем они тут говорят, и ошалело выпучивает глаза.       — Да ладно? — переспрашивает заинтересованно — совсем как раньше. Антон чувствует, как губы растягиваются в улыбке.       — Ага. А что, это так удивительно?       — Да не особо… наверное. Просто вы же такие, ну, — он долго подбирает слово, — идеальные.       — Тьфу, ерунду какую выдумал! — отмахивается Антон.       — Нет, ну не в прямом смысле! Понятно, что у всех есть проблемы и косяки, но просто… Я всё это время, как вернулся, смотрел на вас и думал — вот так выглядят настоящие чувства.       Антон смущается, во многом от неожиданности, но еще и от того, как искренне это звучит. Со стороны, говорят, многое лучше видно.       Ему вот тоже сейчас отчетливо видно, с какими дураками он общается.       — Ну вот, видишь. Я сказал о любви в порыве, но это ж не становится от этого неправдой.       Сережа снова мрачнеет, крепко сжимает зубы. А Антон продолжает:       — Если больше никакой причины не было, если он только про Кубок тебе наговорил, то вы — идиоты.       — Не только, — бормочет Сережа, — у него там соревнования какие-то. Ему тренер позвонил, хоккейный, в смысле. Сказал, надо ехать, команду выручать.       — Ну да, конечно, команда без него же никуда, — язвит Антон. — Напиздел он, ты понимаешь, нет?       — Зачем. — Это даже не звучит, как вопрос. — Он вообще пьяный был, там сложно…       — У-у-у… — протяжно воет Антон, перебивая, и мысленно прибавляет Олегу еще ворох максимально неприличных прозвищ. — Тогда у меня вообще нет вопросов. Ты хоть раз его пьяным видел, ну?       Сережа отрицательно мотает головой. Он, кажется, немного дрожит.       — Так, давай без волнений, — проговаривает Антон и аккуратно поворачивает голову Сережи к себе. — Вот, на меня смотри, ладно? Без челки неудобно стало? Лицу холодно, да? Во-от, ну можешь же улыбаться! — радуется Антон, когда у Сережи на лице проступает слабая улыбка.       — Ну ты дурак, Антон, — тихонько смеется тот, освобождая вторую руку и слабо отпихивая Антона от себя. Тот поддается, не переставая широко улыбаться.       — Волосы еще обрезал, вот же драма-квин, а.       — Это не поэтому!..       — «Не поэтому», — передразнивает Антон, кривляясь. — Ты б еще карешку ебанул! А, стоп, у тебя же она и была раньше… Стоп! Сере-еж, чего я не знаю?       Тот уже не сдерживается — ржет, уткнувшись лицом в одеяло. Антон мысленно выдыхает. Ну слава богу. Значит всё точно хорошо, и есть, и будет. А надо было всего-то поговорить!       — Так, а теперь давайте серьезно, Сергей Вячеславович, — говорит Антон карикатурно деловито, когда Сережа выпрямляется. — Кстати, почему Вячеславович? — вдруг сбивается сам.       Этот вопрос, честно говоря, интересовал его давно, а после того, как Сережа так громко рявкнул свое отчество на пресс-конференции, стало совсем любопытно.       — В смысле? — Сережа смотрит на него, как на круглого идиота. Уж кто бы… смотрел.       — Ну. — Антону неловко. — Типа. У тебя же не было отчества. Откуда это?       Взгляд Сережи не меняется.       — Антон, ты дебил? У меня есть и всегда было отчество.       Антон, наверное, и правда немножко дебил.       — Так ты же из детского дома? — без задней мысли уточняет он.       Сережа вдруг сердито поджимает губы, и Антон даже думает, не перегнул ли палку и не прозвучало ли это слишком обидно — как вдруг тот резким движением достает из-за спины одну из подушек и с размаху опускает ему на голову.       — Ты долбоеб?! — почти визжит Сережа. — У меня были родители, идиота ты кусок!       Антону совсем не жалко подставить лицо под удары — не больно, заслуженно, а самое главное, что Сережа наконец-то становится похож на самого себя.       Поэтому он только ржет и отвечает что-то совсем невпопад, шутит, притворно закрывая лицо, потом вообще хватает подушку с соседней свободной койки и принимается бить Сережу в ответ.       В итоге они разносят половину палаты, и когда медсестра приходит, чтобы забрать Антона, у нее, наверное, едва не случается инфаркт. Антон с Сережей смотрят на нее одинаково огромными глазами, как два нашкодивших кота.       — Мы всё уберем, — глупо говорит Антон (почему-то фальцетом).       Она вдруг начинает испуганно махать руками и уверяет, что лучше уберет всё сама, потому что иначе придется звать на подмогу весь персонал. Напомнив, что через минуту Антону нужно будет уйти, но он может посидеть еще пять, она отходит — чтобы отойти, очевидно.       Мысленно Антон хихикает с каламбура, которые уже привык сочинять на ходу — у Арса подцепил, не иначе.       Он резко поворачивается к Сереже — даже слишком резко, у него что-то щелкает в плече, и он болезненно морщится.       — Ай, сука, старость — не радость…       — Аккуратнее, — посмеивается Сережа. — А то останешься со мной здесь, и будем послезавтра парой покалеченных.       — Может, тогда дадут хоть какую-нибудь утешительную грамоту… Ладно, ты давай не отвлекай меня! — Антон встряхивается и резко наставляет на Сережу палец. — Ты понял, нет?       — Что понял?       — Олег тебя любит, он просто долбоеб. И он тебя не бросал, а просто по какой-то причине решил, что перестать быть партнерами по катанию — значит перестать видеться вообще.       Это тот момент, с которым Антон так до конца и не разобрался.       — Я ему… — неуверенно тянет Сережа, хмурясь и что-то вспоминая. — Я сказал, что Кубок мы вместе не возьмем. Но это мне и не нужно было!..       Антон опускает руку и тупо моргает.       — Погоди, я запутался. При чем здесь Кубок вообще?       Сережа смотрит на него, и они несколько секунд сидят так, явно не до конца друг друга понимая, словно вдруг заговорили на разных языках.       — Ну, — первым пытается сформулироваться Сережа, — я сказал, что хочу кататься только с ним. Так и было!.. И что Кубок мы не возьмем, это очевидно, и что я не жалею…       — Я не пойму, ты хочешь Кубок или нет? — окончательно путается Антон. — Ты же, вон, час назад здесь чуть ли не насмерть дрался за возможность выступить, а сейчас выясняется, что это тебе не надо?       — Да нет, я хочу, и тогда хотел! Просто…       У Антона возникает стойкое ощущение, что Сережа путается в показаниях.       Вдруг он отчетливо, как десять минут назад на балконе, вспоминает: «Не понимаю, как ты вообще мог его не удержать». И до него, кажется, доходит во второй раз.       — Ты серьезно? — спрашивает без тени издевки, в совершенно искреннем шоке. — Сереж, ты… Ты понимаешь, что каток и личная жизнь — это две разные вещи? Ты серьезно не различал?       Сережа неуверенно ведет плечами.       — Да дело не в этом, просто…       — Что «просто»? Что у тебя «просто»? — Антон выдыхает и прижимает ладонь ко лбу, пытаясь осознать масштаб проблемы — и одновременно ее банальность. — Серег… Я понимаю, почему тебе было проще тогда, ну… когда ты только поднялся. Тебе нужен был человек, которому ты бы доверял.       Сережа несколько раз кивает — значит Антон понял правильно.       — Но, — продолжает он, — сейчас же мы катаемся. И всё в порядке. Так почему нельзя было прийти ко мне с самого начала? Ты же знал, что у меня нет партнера. Я понимаю, ты мог сомневаться, что я соглашусь, но ты ведь даже не спросил…       Тот медлит с ответом.       — Я хотел кататься только с ним, — признается Сережа вполголоса.       Антон звучно бьет себя по лбу.       — Бля, Серег, ты прости, конечно, но ты тоже хорош! — выпаливает, качая головой. — Он долбоеб, но ты-то!.. Ты ж сколько времени уже занимаешься, ты же должен знать, что это работа, а не вся жизнь! Я, может, тоже хочу кататься только с Арсом, и что теперь?       Сережа не сразу реагирует, а потом, видимо, до него доходит. Он вскидывает голову и ошалело смотрит на него.       — Ты это… ты же это в теории? Или метафорически?       — Чего?       — Антон! — Сережа пихает его в плечо. — Или вы с Арсением что, правда катались вместе?!       — А. Ну да, немного. Еще в самом начале. Он мне помог. — Антон осекается, не уверенный, что стоит делиться тем, что происходило с ним зимой. Но Сереже, кажется, не нужны пояснения.       Он откидывается на единственную оставшуюся на кровати подушку и задумчиво смотрит в потолок.       — Короче, — Антон поднимается, — я тебя оставляю, иначе выведут под дулом пистолета. А я всё-таки не хочу, чтобы мы выступали покалеченными — нахер грамоты, нам кубок нужен, раз уж начали. А ты подумай пока. Не загоняйся, — с нажимом добавляет, — а подумай нормально. Не веришь мне — поверь человеку, которого любишь. — Антон медлит. — Если любишь, конечно.       Сережа не отвечает, но Антон этого и не ждет.       Коротко попрощавшись, он выходит из палаты — и почти падает в объятия Арса.       — Ну что? — встревоженно спрашивает тот.       — Всё хорошо, — улыбается Антон, пристраивая руки на его плечах. — Мы поговорили и выяснили, что они с Олегом дебилы и рассорились на пустом месте.       — А почему ты раньше не мог так поговорить? — уточняет Арсений, поднимая бровь.       — Я тоже дебил.       — Ага. — Он кивает, будто этого аргумента вполне достаточно. — Ладно, я рад, что вы разобрались. Думаешь, Сережа будет в порядке?       Антон серьезно задумывается. Он не уверен, что из состояния, в котором тот находился, можно выбраться вот так быстро и легко, всего лишь после одного разговора — пусть даже этот разговор был исчерпывающим и ответил на девяносто пять процентов вопросов.       В идеале, Сереже бы поговорить с Олегом — но это уже после Кубка, хоть сразу после выступления, но точно не до. Потому что неизвестно, до чего эти бестолочи договорятся.       — Относительно, — честно отвечает Антон. — Не представляю, поможет ли это с психосоматикой и как вообще отразится на физическом состоянии, но морально ему однозначно лучше.       Арсений хмыкает, качает головой, а потом вдруг спрашивает, как бы между делом:       — Так, получается, я в Иркутск могу не ехать?       Антон на автомате кивает — а потом едва не роняет челюсть.       — Стоп, куда?!       — Ладно, я шучу, ехать всё равно надо, — отвечает Арсений на какой-то другой вопрос, — потому что второго дурака тоже надо спасать. Я же правильно понял, что он свалил исключительно из благородного рыцарского самопожертвования, чтобы не мешать Сереже завоевывать награды?       Кто бы сомневался, что Арсений сам догадается, хоть и не сразу.       — Да, — коротко отвечает Антон. — Это если без подробностей.       — Подробности и не нужны. В общем, я сейчас выезжаю в аэропорт, вылет в одиннадцать. Обратный билет получилось взять только на послезавтра, но как раз успею к вашему выступлению, — добавляет поспешно. — И, надеюсь, приеду не один.       Антон с тяжелым вздохом утыкается ему в плечо.       А он так надеялся наконец-то использовать кровать по второму назначению…