Эребус

Ани Лорак, Сергей Лазарев — Не отпускай

       Когда Сереже было двенадцать, они с Марго впервые поехали на соревнования в другой город.       Всё тогда казалось таким новым — бешеная подготовка, бег и суета, волнение, само выступление… «Хорошо откатал» от Марго было сравни самой лучшей похвале, и даже последовавший за этим разнос из-за ошибок того не изменил.       С самого детства Сережа мечтал выступить на Кубке. Еще бы: раз в четыре года, как на Олимпийских, в одном ряду с лучшими фигуристами мира, в борьбе за одну награду — это казалось чем-то эфемерным и далеким, даже Игры ни в какое сравнение не шли.       Чем старше он становился, тем чаще забывалась истинная причина, оставалась маячить в давным-давно посеревших воспоминаниях, но всё же она была — такая простая истина, то, с чего всё началось: Сереже лет пять было, когда мама призналась, что всегда хотела там выступить. Или хотя бы съездить туда всем вместе, посмотреть в качестве зрителей — да только вот… так и не вышло.       А Сережина мечта оказалась ближе, чем он предполагал — особенно после знакомства с Антоном.       Сережа, собственно, поэтому в Питер и поехал — они ведь с Марго вообще думали сначала о Москве, но как только выяснилось, что Шастун, молодая восходящая звезда фигурного катания, ищет партнера для перспективы в будущем выступить на Кубке… — короче говоря, Сережа не сомневался ни минуты.       И не прогадал, на самом деле: два года на выступлениях, золото на Олимпийских, огромная известность —       а потом всё пропало как сон, вернуло в реальность, в маленькую квартирку в Иркутске. Выступления и шоу закончились, остались долги за бесчисленные операции, невозможность больше оставаться ни морально, ни финансово в любимом городе. Марго не говорила, но Сережа видел — такое резкое падение ударило по ним слишком сильно, потому-то она и работала без выходных и с самого утра до поздней ночи, как только выдавалась такая возможность — а еще ведь с ним надо было сидеть, и платить деньги за квартиру, еду…       В какой-то момент ему хотелось всё это закончить, чтобы он перестал доставлять проблемы — делов-то, выехать с лестницы или забраться на окно, или, банально, лезвием — а потом сам себя ненавидел за такие мысли. Потому что понимал: жалеет себя и делает еще хуже. Сделал бы, если бы позволил мыслям обратиться в реальность.       Появился Олег, и всё завертелось резко и быстро. Он как вытащил из омута и развернул вперед, к маячившему и почти угасшему свету, и разжег его сам, и они выступили, и он начал возвращаться в жизнь, и появились перспективы выступить дальше…       С Олегом Сережа впервые начал чувствовать себя счастливым.       А потом он задумался об этом снова и почему-то так ясно и отчетливо стал понимать: всё, к чему он стремился раньше, оно ведь… не имеет смысла.       Кубок, награды, популярность… стоит ли оно того?       Не важнее ли то, что он получил благодаря льду прямо сейчас?       Они в кафе, Олег притащил их в какую-то забегаловку, Сережа даже названия не заметил — сидит напротив и пытается разобраться, как взять бургер так, чтобы тот не рассыпался прямо в руках.       Марго его убьет, если узнает, чем он сейчас во время диеты питается, а потом заставит пробыть на катке двенадцать часов — но, честно говоря, Сережа нисколько не жалеет.       А Олег ржет, зараза, весь перемазанный в кетчупе, и Сережа тянется вытереть салфеткой губы. И улыбается — потому что не думает бесконечно о тренировках и программе, а просто… ну, наслаждается моментом?       Да, это определенно важнее.       Олег важнее.       — Ты свинья, Олег. — В ход идет вторая салфетка, Сережа фыркает и закатывает глаза, надеется только, что Волков не решит воспринять его слова буквально и продолжить ржать, теперь уже ту самую свинью и изображая: а он может.       Олег улыбается краешками губ, не сопротивляясь, но и, слава богу, больше ничего не делает — отправляет в рот последний кусочек и забирает у Сережи из рук салфетку, чтобы вытереться самому.       — Да ты ничем не лучше, Серый, — прожевав, говорит он, улыбается шире, а Сережа, опуская взгляд на собственные руки и замызганный в соусе поднос, краснеет моментально.       Какой же всё-таки позор.       Когда они выходят на улицу, поднимается ветер — несмотря на то, что солнце, всё ещё по-летнему яркое, но не по-питерски теплое, продолжает слепить глаза; прохладные порывы заставляют поежиться и путают волосы. Сережа, морщась, собирает их в небольшой хвост — они достаточно сильно выросли с зимы и теперь настойчиво лезут в глаза и рот.       Туч, правда, нет, так что можно не переживать о том, что грянет дождь — Сережа вскидывает голову наверх, подставляя лицо солнечным лучам, жмурится, но улыбается. Пахнет теплом и почему-то цветами — видно, лавка неподалеку. А еще в шуме и гаме толпы слышится и что-то очень знакомое и спокойное, плеск воды в реке. Ничего не говоря, Сережа тянет Олега к набережной.       В такой атмосфере начинаешь забывать, как сильно ты сам связан со льдом и зимой, — глядя на всё живое и цветущее вокруг, мысли о тренировках уходят сами собой.       — Спасибо. — Сережа оборачивается назад, перехватывает из рук Олега второе мороженое и подхватывает растаявший шоколад прямо перед тем, как он упадет со стаканчика на футболку (еще ее хватало не изгваздать, и так отобрал ее у Волкова).       В лицо вместе с ветром бьют капли воды из канала — мелкие брызги только щекочут кожу, охлаждают, забираются капельками под ворот. Сережа останавливается прямо на последней ступеньке лестницы, у кромки воды — вот-вот от очередной волны она поднимется и лизнет носки кед, попадет холодным на открытые лодыжки — а Сережа вдруг вздрагивает, только не от холода, а от того, что позади Олег, нахмурившись, придерживает его и тянет ближе к себе.       — Да не упаду я. — Сережа всё же поднимается на одну ступеньку выше. — Боишься?       — Здраво опасаюсь.       Олег смотрит, приподняв бровь, спокойно и уверенно, качает головой, но тело его говорит само за себя: он не отпускает, пока они находится так близко к воде. И одно это заставляет губы самим собой растянуться в умиленной улыбке.       И в груди — еще теплее.       Сережа вдруг перехватывает мороженое в другую руку и тянется к карману, вытаскивает телефон — озаряемый внезапным желанием сделать что-то безумное или хорошее. Прижимается спиной назад, не глядя, утыкается лопатками в тело позади и наводит камеру телефона на вид впереди: шумная вода, здания на противоположном берегу, попавшая в кадр рука с мороженым, и Олега тоже — Сережа делает несколько снимков и отправляет в сторис соцсети почти сразу же, не накладывая ни подписей, ни эффектов.       А потом разворачивает камеру на фронтальную и не может сдержать смешка: Олег не замечает, как изображение меняется, не двигает головой, так что Сережа, не сдержавшись, делает несколько быстрых селфи. Олег в камеру даже не смотрит, — утыкается взглядом Сереже в макушку, и ее даже греть эфемерно начинает получше, чем припекающее солнце. Сережа молчит, только улыбается хитро — ох, Олег, до чего же ты милый, думается, — а потом, резко смахнув пальцем с фото на видео, ставит его на запись и вскидывает голову наверх.       Олег такого явно не ожидает — Сережа клюет его сначала носом, а после и губами, в колючий подбородок и щеки, тянется к губам — Олег руку на талии сжимает и разворачивает ближе к себе, чтобы поцеловать, игнорируя любых мимо проходящих людей, и через пару секунд о камере Сережа забывает вовсе, касаясь в поцелуе аккуратно и невинно, не углубляя.       А когда от этой нежности начинает щемить сердце, становится совсем не до всего остального мира.       Когда Сережа отстраняется, то не может сдержать довольной (Олег называет ее лисьей) улыбки. Олег — Сережа уже не видит, улыбается ли он, поворачивается обратно к воде — кладет подбородок ему на плечо.       Иконки мелькают одна за другой — Сережа снова заходит в соцсеть и нажимает на иконку плюса, добавить пост. Из десятка фотографий самой забавной выходит предпоследняя — она же и самая четкая.       — Что ты делаешь? — спрашивает Олег.       Сережа, еще не успевший нажать на кнопку публикации, разворачивает телефон в его сторону, чтобы солнце не засвечивало экран.       А потом чувствует, как руки, сжимающие талию, слегка напрягаются.       — Ты собираешься это выкладывать? — Олег не дает и слова вставить.              — А что такого? — Сережа разворачивается в его руках спиной к воде. Олег, вздрогнув, перехватывает за спину — его ладонь на пояснице ощущается горячо.       У Олега странное выражение лица — это прямо по глазам читается, по нахмуренным бровям и поджатым губам. Сережа не торопится теперь — блокирует телефон и внимательно смотрит в ответ, ждет, что он продолжит и… ну… объяснит?       — Ну, слушай, может… повременить пока?       Сережа только сейчас понимает, что напротив, в глаза ему, Волков не смотрит — вперился взглядом в одну точку где-то на уровне сережиного уха. В сердце неприятно кольнуло от тона, с которым это было сказано. Впрочем, Сережа старается не спешить.       — Почему я не могу выложить фото со своим парнем? — спрашивает он терпеливо, хотя и нервно сглатывает. Меньше всего он сейчас хочет услышать ответ, который может как-то… как-то…       — Нет, можешь, конечно, Серый, — поспешно добавляет Олег и мотает головой. — Но… ты разве сам не понимаешь?       — Нет. Не понимаю, — отвечает Сережа.       Но сделать шаг в сторону, как он хотел, ему не позволяют — Олег не выпускает из рук, и отойти получится, только если силой их растащить.       — СМИ, — говорит Олег в лоб, и замолкает. А потом под ничего не понимающим, но требующим объяснений взглядом, добавляет: — Ты сейчас на пике популярности, не заметил? Пусть лучше пока говорят о твоих спортивных достижениях, чем о том, что у тебя роман с каким-то хоккеистом. М?       — Олег, ты что, меня стес…       — Хрень не неси, Серый, — перебивает на полуслове и смотрит теперь уже знакомо. — Я просто переживаю.       Сережа вспыхивает.       — Да какая кому к черту разница, Олег? — говорит он и, не удержавшись, слегка повышает голос. Всего на тон, но и того достаточно, чтобы показать, как он к этому относится — Спорт это спорт, а личное… ты мой партнер, — теперь уже Сергей не дает Олегу слова вставить. Тараторит, глядя прямо в глаза и заставляя смотреть в ответ. — Да, мы не выступим на кубке…       — Что значит не выступим?       — Нет, дай мне договорить, — пресекает Сережа попытку. — Ну и что с того? Я не хочу, блин, бояться выкладывать что-то с риском того, что кто-то перестанет смотреть выступления. Или скажет что-то.       Олег смотрит, и в его взгляде мелькает на секунду что-то едва уловимое и очень, очень быстрое, стоит Сереже заикнуться про кубок.       Да, Сережа уже знает — не выступят. Даже если их заявку примут, не факт, что они вообще какое-то место займут, это международное шоу, отбор туда слишком дотошный, да ну и что с того?       Когда-то Сережа думал, что Кубок — мечта всей его жизни. Та цель, которая просто так не исчезнет, ее нужно только добиваться, вгрызаясь покрасневшими от мороза пальцами в лед и расцарапывая ногти в кровь.       За последний год жизнь изменилась, перевернулась айсбергом верхушкой вниз, — вместе со старыми приоритетами и желаниями. Иногда нужна просто очень хорошая встряска, чтобы понять, что в этом нет ничего плохого и что это, в целом… правильно.       Сережа впервые за долгое время ощущает себя там, где должен быть — и ни один, всем ясно? ни один журналюга этого не изменит.       Сережа хочет быть счастливым, чем чемпионом.       — Давай повременим? Пожалуйста, — просит Олег тише обычного, вырывая из мыслей.       Сережа, выдохнув весь воздух из легких, смотрит — и не может выдавить ни слова.       — С фото, — поспешно добавляет Олег. — И ты получишь кубок, — выделяет он разом. — Я в этом уверен.       А вот Сережа нет. Он вообще никогда ни в чем не был уверен — кроме, разве что, отношений с Олегом, но это больше исключение, чем норма. Лед всё ещё важен для Сережи, лед всё ещё его жизнь, но… какая-то часть сердца освободилась полностью и впустила туда другого человека, и льду там было не место.       — Да забей ты на этот кубок, Олег, я тебя прошу. — Сережа резким движением убирает телефон в карман, на секунду сердце удар пропускает: чуть вовсе его не выронил только что в воду, но обошлось.       Ему не нравится, куда заходит этот диалог.       — Что значит забить, Сереж? — Олег вскидывает брови. — Поговори с Антоном. Ты мог бы выступить с ним, что насчет…       Сережа затыкает его прежде, чем тот закончит мысль:       — Нет, не мог бы. — Делает вдох и закусывает губу. Ладно, это надо произнести вслух. — Ты… ты пойми, Олеж. Я не хочу кататься ни с кем, — добавляет он тихо, — кроме тебя. Но когда мы в паре… нам просто не хватает навыков, понимаешь?       Сережа вглядывается в его лицо и видит понимание в глазах — и очень надеется, что Олег поймет его правильно.       — Это просто перестало иметь для меня значение, я вообще… — он понижает голос. — Я к тому что, Олег… В общем, короче, если нашу заявку и примут, первого места нам точно не видать, — улыбается Сережа мягко. — Это не пессимизм, ничего такого в этом нет, слышишь? Помнишь, Марго тоже говорила в самом начале? Ты не фигурист, я вообще только-только восстановился.       Сережа неопределенно ведет плечами и виновато улыбается под потемневшим взглядом.       — Я хочу быть с тобой, слышишь? — Руки касаются напряженных плеч. Сережа продолжает: — Больше, чем кататься.       Вот.       Сережа сказал.       Сережа сказал правду прямо в глаза, и на душе как будто становится легче.       Никто ему не нужен и ничего. Сейчас, вот прямо сейчас так хорошо — и как же хочется остаться в этом моменте навсегда.       А Олег стоит и не отвечает, только буравит взглядом. И взгляд этот…       Вмиг темнеет перед глазами — Сережа недоуменно моргает, но это просто солнце зашло за неожиданно прилетевшие с ветром облака. Сережа всё ещё улыбается, и руки Олега всё такие же горячие на спине, только вот от внезапно испортившейся погоды тянет поежиться.       Олег так ничего на это и не отвечает. Смотрит, так долго и внимательно смотрит, точно хочет сказать что-то, думает об этом и уже собирается, но передумывает в последний момент, и у Сережи медленно спадает улыбка с лица.       Молча Олег делает шаг ближе, целует в макушку — Сережа чувствует, как голову снова одаряет теплом от дыхания — и обнимает чуть крепче.

II

      На следующую тренировку Олег не приходит.       Рано утром, часов в шесть, когда он просыпается вместе с Сережей в одной кровати в номере отеля, ничего не предвещает беды, по крайней мере, так кажется самому Сереже. Не могут ленивые поцелуи длительностью с полчаса и такие же ленивые попытки подняться и сходить в душ намекать о чем-то — так что, когда Олег выходит из комнаты первым, на пробежку, Сережа даже бровью не ведет, лишь поворачивается на другой бок и досыпает оставшиеся полчаса со стойким чувством удовлетворения и спокойствия.       Даже когда он приходит в спортзал чуть раньше, минут за десять до начала тренировки, он спокоен — Олег с пробежки всегда заворачивает сначала в душ, неудивительно, что опаздывает, даже Марго еще пока не подошла (они разминулись в отеле).       Когда Марго приходит, а Волкова всё ещё нет — и это уже через десять минут после начала и разминки — Сережа начинает нервничать. Пишет в мессенджере, неопределенно пожимает плечами на закономерный вопрос Марго о том, где второй, и только продолжает разминаться.       Взвешивание, растяжка, легкие упражнения на ловкость и прыжки (пока еще не на льду) — проходит с полчаса, а ответа Сережа так и не получает. Сейчас даже боли не чувствует ни в мышцах, ни в пояснице (каждый раз от этой мысли хочется покраснеть, но Сережа очень старается не), — потому что с каждой минутой волнение подступает всё сильнее.       — Потренируешься тогда один, — закономерно решает Марго, с немым укором глядя на пустующее место напротив Сережи. Сережа набирает наизусть выученный номер и звонит, надеясь, что это просто очень затянувшееся опоздание. Трубку Олег не берет.       Тренировку Сережа так и не заканчивает — не может, мысли, начавшие звенеть и зудеть больно жалящими осами, не дают сконцентрироваться, и волнение, и страх — Сережа просто не может делать вид, что всё в порядке, потому что Олег Волков никогда не пропускал его звонки или сообщения, так почему…       — Что-то случилось, — Сережа старается, очень старается не поддаваться панике, но жар ужаса в груди заставляет представлять слишком подробные картины.       Олег же города не знает.       Чертова пробежка.       — Давай-ка без истерик, — просит Марго, выключая музыку и подходя ближе. — Не удивлюсь, если он просто забыл. Или телефон разрядился. Да и прошло-то всего двадцать минут, солнце…       — Нет, Марго, ты не понимаешь, он же в шесть ушел, сейчас половина девятого! — Они с Марго в спортзале не одни, но Сереже всё равно, и говорить тихо он не собирается.       Черт бы побрал собственное воображение.       — Что, если…       — Давай без «если», Сережа, — обрывает его Марго.       Выражение ее лица прочитать невозможно, — оно спокойное, уравновешенное и уверенное, вот только это всё равно не скроет теперь морщинок в уголках глаз и почти что невидных синяков под глазами от усталости.       — Иди сейчас в отель, а я подожду здесь, хорошо? — спрашивает она мягко. — Если встретитесь там, тащи его сюда, нет, значит он уже приехал сюда и я тебе сама позвоню. — И Марго улыбается.       Сережа старается не усугублять собственными мыслями ситуацию, улыбается слегка в ответ и кивает. Да, конечно.       Марго права — а Сережа просто переживает на пустом месте.       Только вот вернувшись в отель, он понимает сразу — Олег в комнату не возвращался. Все его вещи на месте, коньки тоже — без них он бы не поехал на каток, он не мог оставить их, он бы вернулся, точно.       Марго Волкова так и не дождалась — и весь день Сережа проводит в тревожном ожидании и бесконечных попытках дозвониться.       Олег не отвечает.       На ресепшн девушка-администратор подтверждает всё, даже в камеры заглядывать не надо — Олег не возвращался, и у Сережи с каждым прошедшим часом скапливающееся по капле напряжение перерастает в огромную волну, грозящую снести землю из-под ног.       Сережа даже пишет Антону (они с Олегом, вроде как, нашли общий язык) — с вопросом, не знает ли он что-нибудь.       Ну хоть что-нибудь.       Марго задерживается на другой тренировке и переговорах с администрацией шоу, где они с Олегом должны будут выступить на днях, и не может приехать — только в телефонном разговоре успокаивает тем, что «всё точно хорошо, Сереж, ты вообще его видел? Такого захочешь не обидешь, не пропадет. Ты только позвони, как появится, ладно?» — но это успокаивает не так хорошо, как хотелось бы.       Весь день с самого утра превращается в какую-то мешанину из ничего не значащих действий, которые совершаются на автомате — Сережа сидит в их комнате и ждет, потом идет в город по их маршруту, где они гуляли вчера вечером — и постоянно звонит.       Счетчик пропущенных перевалил, наверное, за сотню — Сережа не считает, когда возвращается обратно в отель к пяти часам.       Кажется, он даже не обедал — но есть совсем не хочется: в желудке желчным комом скапливается страх.       И от него никуда не деться, куда ни пойди — Сережа даже в полицию не может обратиться, черт, да его просто пошлют с такими заявлениями, и никто, никто ничего не знает, Сережа мечется, не находя себе места, сгрызает себе ногти с пальцев и проходится даже по списку Олеговых друзей в соцсетях, пытаясь понять, кому он мог написать хоть что-нибудь.       И в какой-то момент — останавливается.       Голова ватная, болит от напряжения и постоянно мечущихся мыслей, и Сережа устало падает на кровать, стискивает в руках телефон с включенным на сто процентом звуком (вдруг позвонит?).       В горле сухо, а вот сердце бьется быстро-быстро и болит от подступающего отчаяния и детского, почти смешного, чувства обиды.       Сереже хочется, чтобы это была просто глупая шутка — чтобы ничего не случилось, и Олег вернулся, и Сережа бы даже ругаться не стал, правда, он бы просто обнял, поцеловал и попросил больше никогда так не делать — «и всё, это всё, только пожалуйста, Олеж, вернись». Ничего плохого не могло случиться — нет, конечно, это же Олег. И никто на него не напал, и именно надежда на это не дает сейчас начать обзванивать все больницы в округе, хотя Сережа и порывался.       Голова болит так, что Сережа сам не замечает, как засыпает — ненадолго, на час-другой.       Пока вдруг резко не подрывается от шума открывшейся двери и не видит в проеме лицо Олега. И сначала Сережа думает, что это ему снится.       — Олег? — Сережа смотрит, не моргая, потому что эта минута в прошедшем отвратительном дне кажется миражом. Что случилось после того, как Олег ушел? почему день, начавшийся так прекрасно, начинает превращаться в какой-то кошмар?       — Серый. — Олег делает шаг вперед. Голос у него странный, подмечает Сережа ватным сознанием, когда сам подрывается с места.       Холодный пол под босыми ногами дает знак, что это всё действительно правда — и Сережа, кажется, впервые за эти часы делает настоящий полноценный вдох. Вернулся.       Сережа врезается в него, цепляясь за рукава и плечи куртки так сильно, что еще бы чуть-чуть, и точно ткань бы пошла по швам — обнимает, утыкается носом в шею и вдыхает глубоко.       — Я тебе раз сто звонил, Олег, как же ты меня напугал! Где ты был? Олег, почему ты не пришел на тренировку, почему не отвечал на звонки, хоть бы написал… — он отстраняется и замирает на полуслове, как будто кто-то перекрыл кран, по которому поступают в воздух слова.       Олег не обнимает его в ответ — только ладони мажут по талии, будто по инерции желая обхватить и прижать ближе, но тут же отстраняются и прижимаются к телу, так и не тронув.       А еще Сережа запоздало понимает, что он пьян — он вообще впервые видит Олега пьяным, но узнает состояние сразу лишь по потемневшим глазам, смотрящим расфокусированно.       — Олег, сколько ты выпил?.. — спрашивает Сережа очень тихо. — И… зачем?       Он сам отходит на полшага, смотрит прямо в глаза, словив чужое лицо в свои ладони, и тянется поцеловать в щеку, расслабить немного — он обещал самому себе не злиться, и ругать не будет.       Они просто поговорят как взрослые люди — и если у Олега какие-то проблемы, они вместе придумают, как их решить. Это ведь и делают в отношениях — особенно в таких отношениях, как у них. Сережа просто испугался и очень, очень волновался, но надо дать Олегу понять, что всё в порядке и что он может обратиться к не…       — Просто… захотел, — говорит Олег, отводя щеку от поцелуя.       Сережа замирает изваянием — от тона голоса по спине проходятся ледяные мурашки, заставляющие отстраниться и посмотреть округлившимися глазами, задержать дыхание — он просто не узнает Олега, стоящего прямо перед ним.       Складывается ощущение, что это не он.       — Я… я не понимаю. Что-то случилось, Олег? — продолжает Сережа тише, сглатывает и поднимает руку, чтобы коснуться щеки.       Олег уходит даже от прикосновения, — и внутри от этого что-то обрывается.       — Я завтра улетаю. — Добивает контрольным.       Сережа думает, ему послышалось — или Олег вовсе ничего не говорил, а мозг, заглючив, создал что-то свое. Или это просто сон, Сережа всё ещё спит, а Олега тут нет, он еще не пришел, и этот сон медленно превращается в кошмар.       — Что?.. — У него пересыхает в горле.       — Мне написал тренер. — Олег движется, скользит плавным движением в сторону и отходит к окну. Сережа теперь не видит его лица, упирается ничего не понимающим взглядом в спину.       И становится как-то очень, очень холодно — ледяной ветер проезжается по оголенным ступням и ногам, забирается под ворот халата прямо в область ребер, просачивается и морозит внутренности.       — У нас через полторы недели матч. Сказал, я могу выступить, и что это большой шанс пробиться дальше. Может, в сборную попаду, и… денег много обещали заплатить. Я уже купил билет. Ты прости, Серег, но как-то… дальше без меня.       Слова Олега доходят издалека — как из-под толщи воды, не докричаться и не расслышать полностью. Вода в ушах, в носу и в легких.       — Я не понимаю, — слова сами вырываются с губ, повторяясь. Сережа мотает головой из стороны в сторону, приказывает себе собраться, вдыхает ставший ледяным воздух и идет вперед, снова встречаясь с Олегом взглядом. — То есть… какой матч, Олег? Какая сборная, какие деньги? У нас через три дня выступление. — Голос срывается.       Под ногами стремительно рушится земля.       — Олег, ты… — Сережа затыкает сам себя. Нет, конечно нет, точно ведь, Олег же пьян! — Олеж, давай ты сейчас поспишь, м? А утром мы поговорим, всё будет нор…       — Давай на выступлении как-нибудь сам? Попроси Антона, он… заменит, — бесцветно отвечает Олег и ведет плечом неопределенно. — Серый, я уезжаю завтра, это уже решено. Выступай с Антоном, — повторяет он.       Сережа прекращает предпринимать попытки дотронуться до Олега в очередной раз, когда Волков грубее отходит на шаг — и хватает руками за плечи, мешая двигаться.       И смотрит — так пристально, ошалело и дико смотрит, как загнанный в угол зверь, что становится страшно.       — Олег, как ты… — Сережа мотает головой. Всё ещё не верит. Олег не может… нет, он бы никогда, никогда такого не сделал, этому есть какое-то логическое объяснение, и Олег просто не договаривает, так? — Расскажи мне. Я… я не верю, ты не можешь меня бросить, как ты вообще…       — Я тебя не бросаю.       — Ты не можешь просто так оставить меня одного и уехать! — вскрикивает Сережа, отшатываясь, делает несколько шагов назад и чуть не спотыкается об угол ковра под ногами.       — Серый, это… это важно, — Олег моргает несколько раз, и Сережа с этого момента окончательно перестает понимать, что он вообще несет: пьяный бред, это просто пьяный бред, думается ему.       Олег подается вперед — сам уже, хотя до этого не давал и прикоснуться.       А от следующих слов у Сережи подкашиваются ноги и отказывается биться сердце:       — Мы с тобой… — говорит он, чуть ли не заплетаясь языком. — Мы с тобой не можем быть… в паре. Тебе кубок нужен, ага? Я… я не тот… я не смогу. Ты должен… сам. Выступи с Антоном. Да или... да хоть с кем. Получше. Отпусти меня, Сереж, ладно? Отпусти, — Олег переходит на шепот и, стремительно оказавшись близко, сам притягивает Сережу к себе ближе и почти что впечатывается лбом в лоб.       От Олега разит перегаром и алкоголем — Олег при Сереже никогда, никогда не позволял себе такого.       Это не он, это не может быть он, это кто-то другой — кричит, орет подсознание. Но это всё тот же Олег — теперь только совершенно незнакомый.       — Олег, нет, ты не можешь… ты не можешь решать за меня. — Сережа мотает головой так сильно, что Олег в какой-то момент перехватывает его голову — щеками Сережа чувствует жар чужих ладоней. — Ты не можешь меня оставить, ты же обещал, ты же… я не буду ни с кем, кроме тебя, слышишь?       — Будешь, — говорит Олег. — Я тебе больше не нужен. Отпусти. Отпусти, пожалуйста. Я ж уже сделал… что было нужно.       — Ты пьян. Олег, ты несешь какую-то чушь, я тебя даже слушать не… — тараторит Сережа, перебивая. — Если… если я что-то сделал не так, если обидел тебя, давай поговорим об этом потом, ладно? Олег, прошу тебя…       Олег мотает головой отрицательно из стороны в сторону — и Сережа не понимает, как это возможно, чтобы сердце продолжало останавливаться и делать так больно с каждым разом всё сильнее и сильнее.       — Ты врешь! — почти что выкрикивает Сережа ему в лицо, отшатываясь.       Олег остается на месте — а у Сережи проходится дрожь по всему телу, злая, яростная и горячая дрожь, подстегивающая на неожиданное желание ответить — и сделать больнее. Заставить рассказать об истинных причинах.       Сережа чувствует эту злость и не противится ей — она помогает вдохнуть воздух, который до этого в легкие не попадал.       — Ты мне врешь.       — Я говорю правду, — произносит Олег, не подходя больше.       — Ты говорил, что не отпустишь, — цедит Сережа, чувствуя, как злые слезы подпирают к глазам. — Ты… ты обещал! А сейчас просто врешь мне в лицо, ты не можешь уйти!       Проходит пауза — Олег молчит и только смотрит своими чертовыми глазами.       — Что… что значит, не пара? — последними остатками разума Сережа чувствует, как его самого начинает заносить: но весь мир вокруг сузился только до лица напротив. — Ты обещал, что не уйдешь, обещал, что поможешь! Ты говорил мне, что любишь меня!       Последнее он почти что выкрикивает, вписываясь спиной в стену — и вместе с холодом от поверхности за спиной в лицо прилетает чужой взгляд — горячий и обжигающий. В плохом смысле — как будто сунул руку в костер и обжегся.       Сережа понимает, что прозвучит, прежде, чем Олег откроет рот и скажет это — понимает, потому что видит по чужим глазам желание жалящего ответа. Но он всё равно оказывается не готов.       — Это же было в порыве, Серый.       И мир разбивается на осколки.       Сережа не дышит — и не смотрит больше никуда, кроме как в сторону чего-то темного, смоляно-черного перед глазами. Пропадает даже лицо Олега, маячившее перед взглядом парой секунд ранее.       Слова эхом повторяются во вмиг опустевшей голове, отскакивают от стенок черепа и усиливаются, усиливаются, заполняют собой всё — в каждой мысли и в каждом воспоминании, вмиг пролетевшими в голове, фраза — как перечеркивающий красным крест.       Олег говорит что-то еще, Сережа видит, как шевелятся у него губы — но до ушей не доходит ни единого слова.       Медленными шагами, ватными ногами Сережа молча идет к шкафу — первая посторонняя мысль, которая появилась в этой какофонии в голове, заставляет двигаться — и так же молча достает оттуда коньки.       Почему он это делает, мысль не оформляется — Сережа просто бросает их, не заботясь, на порог около двери, и прислоняется плечом к стене.       — Убирайся, — свой голос он тоже слышит сквозь ватный непроглядный туман. — Делай, что хочешь. Я отпускаю тебя и не держу.       «Как и ты меня».       — Убирайся отсюда.       — Сереж…       — Я сказал вали отсюда нахрен, Волков, у тебя самолет завтра.       И не хочется больше думать ни о том, что Олег пьян, ни о том, что надо подождать до утра — реальность оказалась порезана, как бумага ножницами, на мелкие-мелкие лоскутки.       Сережа переключается лишь на то, что выступление и правда придется отменить — но ничего, это лишь шоу, Марго поймет. А на кубок он так и так не попадает — не с кем.       Ничего страшного.       — Сережа, я не то имел…       — Пошел. Вон. — Повторяет.       И где-то в глубине души оставшийся за бортом Сережа, который был здесь минутой ранее, который наблюдает сейчас за всем словно со стороны, не контролируя ни собственных слов, ни действий, этот Сережа очень надеется, что он никуда не уйдет.       Но слышится, как закрывается дверь. С той стороны.       И с щелчком закрытия замка злость испаряется, как будто ее и не было — Сережа возвращается, и реальность вокруг вновь начинает ощущаться всеми органами чувств.       Только теперь он в другом месте — в очень страшном кошмаре, который оказывается явью.       Однажды Сережа упал на лед.       Нет, он раньше падал и до этого, и набивал целую кучу синяков, ушибов, таких огромных, что страшно было даже смотреть в зеркало. Натирал ноги до крови, перевязывал бинтами, но выходил на лед снова и снова и после падений всегда поднимался. Несмотря ни на что.       Но в тот раз он упал очень, очень больно — и то падение поделило всю его жизнь на до и после.       Сейчас Сережа падает снова — оседает медленно на мягкий ворс ковра, цепляясь руками за стену позади, и чувствует, как разливающаяся от сердца боль проникает с каждым ударом, разгоняющим кровь, в вены — а оттуда в каждую клеточку тела. А потом чувствительность медленно спадает — и встать уже не получается физически, сколько ни старайся.       Сережа не чувствует собственных ног, и это вернувшееся ощущение кажется неправильным, но закономерным — потому что всё то, что произошло сейчас, только что, — больнее, чем переломанная спина и черепно-мозговая травма от удара с высоты прямо об ледовую поверхность.       Сережа не может пошевелиться — только смотрит, смотрит на бледные босые лодыжки. Просвечивающие синие вены под кожей дергаются как будто в нервном рефлексе — или Сереже так только кажется.       Перестает иметь значение буквально всё вокруг — и до мозга даже не доходит сигнал о том, что ноги снова отказали. Сереже на это всё равно. Всё равно и на то, что слишком холодно и мокро щекам, и что дрожь проходит по всему телу, заставляя обнять себя руками и скрючиться в углу комнаты.       Сережа не верит, что это происходит взаправду — потому что этого просто не может быть.       Олег ушел.       Обещал остаться, обещал быть рядом, вместе, обещал держать… и отпустил.       И удар от этого больнее, чем от удара об лед с двухметровой высоты.       Только спустя целую вечность находятся силы достать телефон из кармана халата — и, не глядя, позвонить на первый пришедший в голову номер. Хотя бы потому, что сидеть в холоде опасно для здоровья.       Можно заболеть.       И никогда больше не подняться.

II

      Дверь в номер Сережи и Олега оказывается открытой. Арсений вообще-то хотел постучать и уже занес кулак, но Антон его опередил — дернул за ручку, будто на автомате, и та легко поддалась.       Секунду они смотрят друг на друга. У обоих — ни одной внятной мысли, ни одного предположения, потому что могло произойти буквально всё, что угодно, включая самое худшее.       Но в том, что произошло год назад, есть один плюс: теперь все они готовы даже к худшему.       Поэтому Арсений уверенно распахивает дверь и тут же находит глазами Сережу. И даже не тормозит — сразу идет прямо к нему, скрючившемуся на полу в углу комнаты. Телефон лежит рядом, как если бы всё это время он не двинулся с места.       Должно быть, так и есть.       — Сереж? — зовет Антон удивительно спокойно. Реакции не следует.       — Разумовский, — окликает Арсений резко и жестко, как раньше обращался только на тренировках, но и на это Сережа не реагирует, хотя его глаза открыты и даже моргают.       Мельком Арсений пытается оценить его состояние, но беглый осмотр мало что дает: сидит, прижав колени к груди, значит ничего не сломано, но если травма вдруг дала о себе знать и его снова парализовало, он всё равно мог бы подтянуть ноги к себе.       — Будем вызывать «скорую» или сами отвезем? — спрашивает Антон тише, уже достает телефон.       Арсений качает головой, не отводя глаз от Сережи. Хмурится, оглядывает комнату. Одна кровать идеально застелена — к ней явно не прикасались после уборки номера, — а на второй — смятая подушка и неровно накинутое покрывало. Дверца шкафа открыта.       И никаких следов присутствия еще одного человека. Нет второй ветровки на вешалке, нет вторых кроссовок у входа, нет второй спортивной сумки.       — Подожди пока, — медленно проговаривает Арсений, снова переводя взгляд на Сережу. У того красные, но болезненно сухие глаза, искусанные губы с парой кровоточащих ранок. И совершенно пустой взгляд. — Сережа? — пробует еще раз, но реакции снова нет.       Арсений садится рядом с ним на колени, перехватывает одной рукой запястье, крепко прижатое к ногам, второй — напряженное плечо, вначале совсем осторожно, надеясь просто привлечь внимание, а потом пробует повернуть Сережу к себе, уже не пытается быть мягким, наоборот держит твердо и крепко, до слабой боли.       Это — слава богу — срабатывает. Не так, как хотелось бы, но Сережа хотя бы моргает, будто сквозь сон, и переводит на него взгляд. Всё ещё пустой, не осмысленный совсем, но это уже лучше, чем ничего.       — Эй, слышишь меня? Алё? — говорит Арсений нарочито громко и небрежно, но не решается встряхивать или сильнее сдавливать ладони — черт его знает, как это сейчас может повлиять. — Серег, ты же знаешь Боттичелли, да?       Он слышит, как Антон позади спотыкается на ровном месте, и может очень ярко представить, как тот смотрит на него охуевшими глазами.       Пусть смотрит, как хочет. Пусть кто угодно в этом мире обзывает Арсения «не от мира сего», идиотом с дурацкими идеями и плохим тренером со странными методиками — пусть, пока эти идеи работают.       Сережа чуть хмурит лоб, моргает еще дважды и, кажется, только сейчас по-настоящему видит, кто перед ним.       — Знаешь же, ну? Мне нужно, чтобы ты мне сказал, Серега. Боттичелли знаешь?       Тот едва заметно кивает.       — Во-от, отлично! — Арсений кивает тоже, сразу несколько раз для верности, и широко улыбается. — Какая твоя любимая картина?       Он не уверен, что стоило так резко переходить к открытым вопросам, но Сережа всё-таки размыкает губы и далеко не с первого раза выдает еле слышно, без звука почти:       — В… Вен… Венера.       — «Рождение Венеры»? Красивая, мне тоже нравится. Жалко, что это последняя его работа.       Эффект оказывается куда сильнее, чем Арсений предполагал. Сережа вдруг дергается, вскидывает голову, отчего спутанная челка наконец открывает лицо, а в глазах появляется слабая искорка. Он мотает подбородком и хмурит лоб.       — Н-нет!..       — Последняя, это все знают! — дожимает Арсений, мысленно выдыхая.       — Да нет же!       — Не нет, а да.       — Нет! Она н... н-написана примерно в тысяча четыреста восемьдесят пятом! — С каждым словом Сережа становится всё меньше похож на оживший труп, а самое главное, что его ноги уверенно держатся, даже когда он отнимает от них ладони, чтобы жестикулировать. — А п-потом он еще двадцать пять лет жил и творил.       — Ну раз ты так говоришь, значит правда.       — Конечно правда!..       Арсений выдыхает — и слышит, что синхронно с ним выдыхает и Антон.       Они все дружно затихают, и Сережа, помолчав несколько секунд, снова моргает часто-часто, переводит взгляд Арсению за спину, потом снова смотрит на него.       — А вы… Вы здесь?..       Вместо Арсения отвечает Антон, почти падая рядом с ними:       — Ну конечно мы здесь, — выпаливает он, сжимая свободную руку Сережи. — Куда ж мы денемся, а?       Тот улыбается уголком губ, потом снова смотрит куда-то мимо них. Арсений отчетливо видит, как в его взгляде снова появляется что-то тяжелое и неподъемное, чем он вряд ли сейчас поделится — но что, на самом деле, не нуждается в пояснениях.       Дело даже не в том, что всё очевидно, и плевать на детали произошедшего. А в том, что это сейчас совершенно неважно.       Сережа опускает взгляд на свои ноги, громко сглатывает и очень медленно, то и дело притормаживая, вытягивает их перед собой. Антон выдыхает снова, утыкается виском в подставленное плечо, и Арсений отпускает плечо Сережи, чтобы приобнять его.       «Я люблю тебя», — и почему он так тянул с этими словами? Зная, понимая, как Антону важно было их услышать?       Он чувствует теперь, что может говорить это хоть целыми днями, и слова вовсе не станут от этого менее ценными. Напротив, каждый раз они будут приобретать новый важный оттенок.       Арсений понимает, что задумался, и переводит взгляд на Сережу ровно в тот момент, когда тот уверенно и твердо, без капли сомнения говорит, глядя прямо на Антона:       — Выступишь со мной на Кубке?       Антон замирает. Откажется, думает Арсений, сжимает его плечо, надеясь приободрить, дать понять, что всё в порядке, никто не будет его заставлять, все же понимают, что…       — Да, — отзывается Антон так же спокойно и без раздумий.       На губах Сережи появляется тень улыбки — должно быть, большего от него еще долго не получится добиться. Ничего, они со всем справятся.       Вместе.       Арсений крепче сжимает руку Сережи, видит, что то же самое сделал и Антон. Совсем как раньше, они втроем против всего мира. Что бы ни происходило, как бы судьба к ним ни поворачивалась. Есть вещи, которые остаются навсегда.       — Только вот… — тянет Антон уже менее уверенно, приподнимается и вопросительно смотрит на Арсения.       Ах да, точно.       — Марго? — только и спрашивает он, и Антон кивает, не мигая, словно тоже думал именно об этом.       — Что? — спрашивает Сережа. Очевидно, ему в последние два дня было не до интернета — не успел увидеть информацию. Но он бы не удивился, наверняка ведь давно всё понял.       — Мне нужно поменять тренера, — коротко поясняет Антон, справедливо решая не вдаваться сейчас в подробности. — Как думаешь, Маргарита Романовна…       — Да, конечно, — перебивает Сережа. Правда, будто бы слегка разочарованно.       — Эй, я всё равно буду за вами приглядывать, ты не надейся, — с притворной серьезностью заверяет Арсений, и парни дружно хмыкают в ответ.       Они сидят так еще с полчаса, а может и больше, говоря обо всём и ни о чем, болтая и посмеиваясь. Хотя в основном говорят Антон и Арсений, то и дело перебивая друг друга или заканчивая друг за друга предложения или сразу целые истории.       И всё это время они держат руки Сережи — держат его на поверхности, не позволяя снова утонуть.       А потом, когда тот начинает зевать, быстро помогают ему собрать вещи и без лишних вопросов забирают с собой.       — Переночуешь сегодня у нас, — заявляет Арсений, коротко переглянувшись с Антоном — тот смотрит так, что ясно: это даже не обсуждается. — А потом…       — А потом вы с Марго можете пожить у меня в квартире, — вдруг предлагает Антон. — А что? Она уже сколько времени пустая стоит! Там пыль протереть и всё, можно жить. До Ледового, правда, подальше, чем отсюда, но ничего, я ж ездил.       Вариант оставить Сережу в отеле, одного в номере, с которым теперь связаны далеко не самые приятные воспоминания, никто даже не рассматривает.       — Стоп. — Сережа вскидывает бровь. — А вы уже… уже и живете вместе?       Пауза.       — Да уже два месяца.       — А.       Видимо, он не заметил, что прошло много времени. Арсений и сам иногда забывает, как давно они с Антоном, на самом-то деле, знакомы и даже влюблены.       Девочки из твиттера, конечно, преувеличивают, но и они в чем-то правы, цитируя под их фотографиями самые разные романтические истории.       «— После стольких лет? — Всегда».       И чему возмущаться, если так и есть.