Эребус

Within Temptation — Frozen

Осколок первый

      Поворот, удар по шайбе следом, рывок вперед.       Уклон от противника и передача.       Гол в пустые ворота.       Олег не реагирует на шумы вокруг, не слышит их — в голове протяжно, долго и назойливо гудит, отдает ударами по ушам и застилает пеленой перед глазами, черной точкой мелькает только кружок шайбы на красновато-розовом льду.       Не белом, как привычно, — при резком повороте в воздух, тоже окрашенный в розовый оттенок, взметается красная крошка, больше напоминающая замерзшую и превратившуюся в ледышки кровь.       И всё вокруг тоже кроваво-красное — и шум в голове не стихает ни на секунду.       Олег забивает еще одну шайбу, за ней — еще одну, появившуюся как из ниоткуда прямо под ногами. Попадает прямо в цель — мелькает черная стрелка, следом — удар по воротам и звук цифры гола на табло над головой.       Сколько он уже тут? Сколько времени они играют, сколько шайб уже забито?       Олег поворачивается, медленно, как увязший в песке — коньки не слушаются — и ищет взглядом кого-нибудь, чтобы спросить.       Олег не помнит, когда они начали — не помнит даже, тренировка это или игра. Где тренер?       Какофония голосов на фоне сменяется треском льда, свистом воздуха при быстрых движениях, люди мелькают мимо как в замедленной съемке — но разобрать лиц не выходит, они размываются, стягиваются в фигуры и ломаные линии всякий раз, стоит попытаться сфокусировать взгляд.       Единственное, что видно хорошо — стоящая прямо в центре фигура на льду.       Вмерзшая и недвижимая.       Олег хмурится, разворачивается к ней лицом, пытается сделать шаг — но лед как отталкивает, коньки скользят, но не вперед — а назад, дальше от фигуры.       Словно тянет кто-то за край формы, а сопротивляться не получается. Фигура стоит на месте, это Олег от нее отдаляется — и поэтому она словно становится меньше.       Олег смаргивает пелену перед глазами, старается, по крайней мере — всё вокруг всё ещё красное, но фигура впереди — белая, кристально чистая и как будто прозрачная.       Как лед.       Олегу почему-то кажется очень, очень важным добраться до нее как можно скорее.       Он прилагает больше усилий — поскальзывается, ударяется коленом о ледовую поверхность, цепляется перчатками и поднимается, стаскивает с головы мешающий шлем. Всё остальное перестает иметь какое-либо значение (а имело ли вообще?). И, кажется, подойти получается — медленно, с новыми падениями, непонятно через сколько времени, так что кажется, проходит вечность, прежде чем Олег подходит ближе и тянет за плечо на себя.       И воздух пропадает у него из легких.       Сережа.       Только увидев лицо, Олег понимает, кто перед ним.       Сережа стоит в самом центре в одной только рубашке и темных брюках, на ногах — коньки, но он не шевелится, только болванчиком поворачивается и по инерции двигает головой от резкого движения.       И смотрит — вперед, пусто, невидяще, мимо.       — Сережа, — говорит Олег, но изо рта не вылетает ни звука. — Серый, — повторяет безуспешно.       Дозваться не выходит.       Рыжие волосы кажутся блеклыми, потерявшими свой цвет; весь воздух вокруг красный, смешивается с цветом волос и затапливает, перебивает его.       — Сереж, что ты здесь… Как ты тут оказался? Тебе нельзя… — Двигает губами, на деле же звук не доходит.       Игра становится живее и агрессивнее — мимо пролетают люди, до ушей доносятся удары о защитное стекло, звуки коньков, прорезающих лед, удары клюшкой…       Олег притягивает Сережу к себе вплотную, когда мимо буквально пролетает со скоростью звука шайба, чуть не попавшая в голову. Убьется же, рыжий, зачем сюда вышел, кто вообще ему дал выйти…       Сережа тает в руках слишком ощутимо и быстро, чтобы оставить это без внимания.       Олег опускает взгляд. К горлу подступает комок. Сережа не движется, держится безвольной куклой, но через него… Он как полупрозрачный, и с каждой секундой теряет плотность и краски всё сильнее и явственней.       Олег не может потерять его.       Нет, не снова.       — Сереж, Серый, Сереженька, послушай меня, — произносит бесшумно, скидывая мешающиеся перчатки с рук и касаясь пальцами чужого лица — но под подушечками только воздух.       — Сережа, я тебя…       Сережа его не слышит. Олег моргает, всего на мгновение прикрывает глаза — а потом всё стихает, и когда он их открывает, в голове ни шума, ни криков, ни единой мысли.       Красная пелена перед глазами исчезает так же, как и человек перед ним только что. Фонари сверху гаснут, погружая каток во мрак.       А потом Олег просыпается — открывает глаза и, хватая ртом воздух, подрывается с кровати и держится рукой за шею.       На шее пусто — привычно болтающейся цепочки с кулоном уже давно здесь нет.       Олег обводит шальным взглядом полутемную комнатку спальни и медленно приходит в себя. Внутри склизким липким комом стягивается черной смолой опустошенность, и еще с минуту перед глазами только пустые безжизненные чужие глаза и эхом отдающийся голос: «пошел вон».       — Блять, — выходит шумно в тишине, хрипло после сна, и горло тут же отдает саднящей болью. На часах четыре часа утра, в окно бьет свет от фонаря на улице, а спать не хочется больше ни капли — впрочем, как и вчера, и за день до этого.       Олег умывается и выходит на пробежку — всё равно в семь на тренировку, смысла ложиться и пытаться досыпать попросту нет. Да и если Матвиеныч опять даст пиздюлей за синяки под глазами, Олегу, в общем-то, плевать.       Больше Олег на время не смотрит — да и незачем. После пробежки, еще когда даже не рассвело, он только заходит домой и собирает форму, игнорируя темную сумку в углу комнаты (он не бросает на нее взгляда с тех пор, как вернулся и кинул ее в этот самый угол, просто не находит в себе сил даже посмотреть).       Олег никогда так сильно не хотел свалиться в какую-нибудь канаву по дороге на арену и больше никогда оттуда не выбраться.       Тренировка немного отвлекает от постоянно воющих внутри мыслей — слабо, но притупляет клокочущую вину и стыд, которые не уходят теперь ни на минуту всё остальное время. Матвиенко орет, мозг занят стратегией и наблюдением за другими игроками, попытками перехватить шайбу на льду и в спортзале — размеренным выполнением упражнений.       Олегу не до того, чтобы думать о чем-нибудь еще, когда попытка перебить собственный рекорд в отжиманиях становится приоритетом.       — Хватит, — голос доносится как издалека. Сначала Олег даже не уверен, действительно ли слышал это. — Волков! Твою мать, я сказал, завязывай!       Резкий рывок — Олег на автомате делает выпад в сторону и тормозит кулак лишь в сантиметре от чужого живота — рефлекс от свистка тренера срабатывает как надо, и красная пелена тренировки перед глазами пропадает. Олег моргает, вглядываясь в лицо Шуры, извиняющимся движением хлопает того по спине и отходит на пару шагов.       Шура ведет плечом и сглатывает — еще бы, был в сантиметре от того, чтобы не получить просто так.       На фоне тихо ржет Вадим, и Олега снова удерживает лишь грозный окрик Матвиенко, разгоняющего всех по домам.       — Тренировка окончена, чтоб духу вашего тут через пятнадцать минут не было! Волков, а ты, — Сергей снова дует в свисток и подзывает ближе, — давай-давай, нечего тут зубы скалить.       Люди, как в сегодняшнем сне, проходят мимо быстро и незаметно — Олег прерывисто вздыхает и только закатывает глаза, пока полотенцем вытирает лицо.       — Ты совсем охренел? — вопрос Матвиенко вводит в секундный ступор.       Олег заторможенно кивает, а потом резко мотает головой отрицательно — вскидывает взгляд и лишь смотрит в ответ молча и выжидающе, когда тренер продолжит.       В зале уже не осталось никого — свалили, стоило команде прозвучать, злить тренера таким никто никогда не решался. Сказали домой, значит домой.       — Ну, кому вопрос задал? Че молчишь?       Сергей всегда смотрит прямо в глаза. Так, чтобы отвертеться не вышло.       Олег игнорирует и сжимает челюсти едва ли не до боли, смотрит в сторону.       — А что мне говорить? Я что-то сделал не так?..       — Волков, на меня смотреть. Я тебе не воспитатель в яслях, чтоб сопли подтирать, — бьет хлестко, наотмашь.       Олег разворачивается и смотрит теперь в глаза, в ответ, точно так же, как и на него — зеркалит.       — Ты не в команде, — говорит Сергей.       Олег запоздало моргает.       — Вы меня выгоняете?       Раньше Олегу казалось это смерти подобным. Сейчас ничего внутри даже не всколыхнулось.       Матвиенко смотрит осуждающе и лезет будто бы прямо в душу — от такого липко и противно, хочется закрыться и уйти взаправду, самому сказать, что ему такое не нужно. Только вот слова застревают в горле.       — Запомни одну простую вещь, Волков, хорошо? — от Матвиенко слышится усталый вздох.       Олег смотрит, как сквозь воду, на то, как выдыхает тренер воздух из легких и качает головой, едва заметно прикрыв глаза и отстраняясь корпусом чуть дальше. Смотрит теперь исподлобья, изучающе и вместе с тем понимающе — и от этого еще гаже.       Олег ведь не идиот, он же всё прекрасно понимает — точно так же, как и все вокруг.       — Какую? — спрашивает он хрипло, когда молчание затягивается.       — Помнишь, я тебе сказал после того еще, как ты из армейки вернулся, что парень умный, но моментами тупой беспросветно? — спрашивает Сергей.       Олег кивает, равнодушно ведя плечами — еще бы не помнил. Он собирался контракт продлевать и дальше идти, перспективы были… неплохие. Но это не то, о чем хочется думать сейчас, когда тема давно уже пройдена.       — Так вот и сейчас говорю, — Матвиенко хлопает по плечу, привлекая к себе внимание, и Олег снова смотрит, каменея мышцами. — Ты где угодно, но не на льду. Что бы у тебя там с твоим рыжим ни случилось, помнишь главное правило? — Олега перекашивает как зубной болью, вспышкой отдаваясь перед глазами. Серый. — На команду это не переводи. Иначе ты так никогда и ни с кем больше играть не сможешь. Либо сделай что-то с этим, либо вовсе не играй. Ты зачем вообще вернулся?       Матвиенко приходится кивнуть, чтобы дальше свою лекцию не продолжал — и, пробормотав на отъебись «понял, тренер, простите, домой надо» быстро уйти в раздевалку. Ополоснуться под душем, переодеться, выйти с арены, не пересекаясь по пути ни с кем — и остановиться у подножия лестницы, чтобы достать пачку и закурить.       Поджечь удается только раза с третьего.       Чуть не сталкивается по дороге с Вадиком — он возникает прямо перед глазами, загораживает дорогу и улыбается краем губ, клонит голову — Олег чувствует, как закипать начинает внутри от одного вида. Если сейчас скажет что…       — Сигареткой не поделишься? — спрашивает Вадим, и Олег моргает, не совладав с заторможенностью (она в последнее время преследует всегда из-за недосыпа).       Больше Вадик ничего не говорит — прикуривает и долго затягивается, когда получает сигарету. Хмурится, разворачиваясь в сторону серой изломанной дороги.       Медленно выпускает пар, и Олег, успокаиваясь ненадолго, делает то же самое. Оказывается, когда Вадим молчит и не выебывается, не так уж всё и плохо.       — Если вдруг некуда пар выпустить, — начинает всё же тот через несколько минут. — Приходи вечерком сюда, мы с пацанами спаррингуемся, — и, не дав ответить, криво улыбается. — Послушай совета, поможет. Догадываюсь, че ты злой такой, так что… приходи.       Хлопает по плечу — Олег не дергается, — докуривает и бросает окурок на землю. Придавливает носком кроссовка, а после, посвистывая, уходит.       Летний воздух щекочет нос и раздражает. Олег докуривает и, поправив лямку рюкзака на плече, направляется домой.       Снова туда, куда совсем идти не хочется.       А в середине пути замечает, только сейчас через фоновый шум слышит, как трезвонит телефон, который даже не на вибрации стоял, разрывался от звонков. В строке пропущенных — Гром, раз пять уже звонил.       Олег не перезванивает.       Даже вечером, когда звонки повторяются еще раз, молча смотрит на то, как исчезает с экрана значок зеленой трубки и возникает снова. Минута за минутой раздражая звоном уши — пропадает, так и не дождавшись ответа.       В мессенджере сообщений нет, Игорь не фанат переписок от слова совсем, если что-то надо, звонит, если срочное — приезжает и вытягивает за шкирку. Игорь не приезжает. Олег был уверен, что не приедет.       Только вот зря Олег вообще зашел в приложение — руки сами тянутся, открывают диалог и листают бессмысленно ленту переписки с тем человеком, которому написать хотелось до рези в глазах.       Хотелось плюнуть на всё и вернуться, взмолиться коротким и беспомощным «прости», хотелось да, черт, хотя бы просто это написать — но Олег даже не нажимает на строку ввода, уверенный, что сообщение попросту не дойдет до адресата.       Олег сам виноват в том, где он сейчас — должен был остаться и объяснить всё нормально, а не напиваться и творить хрень.       Да, так будет лучше.       Серому — лучше.       После того, как он маниакально отбросил любую мысль о своей победе на соревнованиях из-за того, что, видите ли, это ему не нужно — Олег не мог поступить иначе, у него выбора не было.       Олег не знает, что случилось бы, если бы он остался и Сережа бы действительно ничего не получил. Вполне возможно, тогда бы они расстались навсегда.       Антон полностью прав — личное с профессиональным смешивать нельзя, а Олег только тянул Серого вниз.       Они оба были правы, и Серый, и Антон — только вот всё равно, почему же до зубовного скрежета обидно и больно, что выть волком хочется? Он же, блять, всё правильно сделал.       «Говорить то, что ты там сморозил, было не обязательно» — услужливо подсказывает внутренний голос, и он тоже прав.       Олег лжец — он солгал и Серому, и себе самому, думая, что он просто с месяцок отойдет и всё станет как прежде.       И с этой мыслью приходится жить день за днем, стараясь не мониторить соцсети и новости каждые несколько часов в попытках хоть немного узнать о том, что там у него происходит.       Скоро ведь кубок, они… эта парочка там выступит и наверняка займет если не первое, то точно призовое место — Олегу этого (не) достаточно.       Но поделать теперь ничего нельзя — у Олега «игра», выдуманная наспех. На деле ведь они продули в середине сезона и вылетели, не дойдя до полуфинала, пока Олег был занят тренировками с Серым. Он не жалеет, если честно.       Жалеет лишь о том, что они сейчас на расстоянии нескольких тысяч километров друг от друга, и Сережа думает, наверняка ведь думает, что Олег его не… что Олег им просто…       — Блять, — выдыхает Олег Волков в темной пустой комнате в середине ночи.       Сон не идет — а когда приходит, становится еще хуже.

Осколок второй

      Они целуются.       Сережа под ладонями — мягкий, податливый и красивый, нельзя таким красивым быть, просто запрещено — изгибает спину, дышит часто-часто, отдавая теплом к уху, мажет искусанными, зацелованными губами по шее и царапает ноготками грубую ткань формы.       Снять ее не выходит — стоит Сереже только попытаться пробраться пальцами под куртку и потянуть на себя, Олег вдавливает собой в стенку сильнее, почти вплавляет, и перехватывает. Не дает — не сейчас, Сережа сам попросил, сам сказал, как именно хочет — Олег послушно исполняет и заводит тонкие запястья наверх, пережимает своей рукой.       Ткань халата, сбившаяся набок, мешает очень сильно. Олег целует выпирающие косточки ключиц и, рыкнув, стягивает махровый пояс. Этот халат, не сережин даже, а собственность отеля, Олегу категорически не нравится.       Сережа гораздо лучше выглядит без него, без одежды вовсе, и сейчас, стоит ткани скользнуть вниз с тихим, неслышимым шорохом, внутри скручивается узел долго сдерживаемого возбуждения.       Сережа абсолютно голый перед ним — тонкие руки, открытая шея, плоский живот… аккуратный, ровный, сейчас возбужденный член, не скрытый ничем — Сережа пытается сдвинуться и отвернуться, только вот не выходит ничего.       Сильные ноги, ступни, бережно отодвинувшие ткань халата чуть в сторону, переступившие на носки, чтобы встать повыше.       Сережа дышит шумно и рвано, даже сказать, пошутить ничего не может — Олег почти уверен, он собирался сказать что-то вроде «слюну вытри и челюсть подбери, Волков» — но не выходит.       — Долго мне еще… ждать? — сглатывает он, и Олег замирает, глядя на то, как двигается от этого шея. Облизывает пересохшие губы — юркий язык мелькает от одного уголка к другому, пропадает тут же, и Олег тянется, целует, ловит своим языком и вылизывает чужой рот голодно и жадно.       Руки опускаются и подхватывают под ягодицы, сжимают небольно. Олег подается вперед и трется, вплавляет в себя, чтобы через минуту лишь завалить на кровать и придавить собственным весом.       Его.       Родной.       Такой красивый, самый лучший, самый…       Мелькают руки, рваные вздохи, стон — высокий и почти что гортанный.       — Я хочу вылизать тебя всего, — говорит Олег ему на ухо.       — Я хочу взять тебя вот… так, — добавляет через некоторое время, снова поднимаясь к чужому лицу, закрытому поволокой наслаждения.       — Сережа, я хочу тебя. — Когда он поднимается и вглядывается в чужие глаза третий раз, осознания в них еще меньше. Такое чувство, что они только начали, хотя непонятно, сколько… сколько уже они здесь провели и когда это закончится.       Олегу бы хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда.       — Я люблю тебя, — не выдерживает, слова рвутся сами, а Олег и не против: они выжжены внутри намертво и навсегда, не перебить ничем.       — Ты… Олег… ты… — стон после несдерживаемого быстрого толчка, хватка переплетенных рук почему-то ослабевает, Сережа рвется в сторону как будто — и Олег медленно останавливается.       Поднимается, вглядываясь в чужие глаза — они оба дышат рвано, в разнобой, хочется, до жжения внутри хочется толкнуться снова, продолжить, но Олег затыкает сам себя.       — Ты врешь, — говорит Сергей, резко открывая осознанные, полные злобы и ненависти глаза.       В голубом цвете мелькают молнии, в океане разверзся шторм — Олега окатывает этой ледяной водой и отбрасывает назад.       — Серый?..       — Ты лжец, Олег. — Сережа бьет ногой прямо в живот, отталкивая от себя дальше, отползает по кровати в сторону и прикрывается простыней. — Лжец. Я ненавижу тебя. Убирайся отсюда.       Это всё сон — понимает Олег перед пробуждением.       Это всё сон — но больнее от этого меньше не становится.       — Пошел вон. Убирайся. Уходи. Забирай свои вещи и проваливай.       Сережа говорит четко, с ровными паузами между словами, чеканит каждое слово так, что оно вонзается и намертво прибивается в голову острым гвоздем.       — Ты сам во всём виноват. Ты сам этого добивался, Олежа, — издевательски тянет и целует снова, только теперь больно, до крови сжимая зубы на языке.       Олег просыпается, и на секунду ему кажется, что он забыл, как дышать — сердце бешено колотится, а во рту и правда чувствуется кровь. Прокусил во сне губу.       От возбуждения не остается и следа — только тревожное ощущение, что что-то плохое происходит, и он, Олег, напрямую к этому причастен.       На часах без четверти пять, поспать в этот раз вышло подольше, чем в прошлый — и всё равно мало.       Но сна ни в одном глазу — и новый день становится таким же, как и прошлый — пробежка, тренировка, снова прогулка пешком до дома, обед, отжимания дома, прогулка в магазин, ужин…       Игорь звонит несколько раз, Олег честно их не видит, пропускает, занятый мытьем посуды.       А потом всё же решает последовать совету Вадима и собирается на арену.       Парни находятся неподалеку, курят и переговариваются тихо — Олег останавливается в паре метров и ждет, пока Вадик не замечает. Улыбается широко: «Волче, неужели пришел? Ну-ка пошли, будем хандру из-за твоей рыжули вылечивать» — а потом, на ринге, получает за это в нос.       Но стоит отдать ему должное — после пары-тройки спаррингов, синяков на руках, груди и лице, Олег возвращается домой и валится спать сразу же — и на этот раз забывается сном тревожным, темным, но без кошмаров и рваных пробуждений.       Следующие несколько дней этот способ работает так же безотказно — синяки под глазами пропадают.       Зато появляются отбитые костяшки и гематомы от неудачных падений — не беда. Пока это помогает забыться и не думать, всё нормально.

Осколок третий

      Когда Олег возвращается с тренировки домой, чутье его не подводит — только видя, что дверь квартиры открыта, он уже знает, кто его ждет внутри.       Игорь Гром оказывается на кухне, пьет чай из запасной кружки, белой, с небольшим сколом на ручке. Молчит, глядя только внимательно исподлобья, когда Олег стаскивает потертую джинсовку и вешает на спинку стула.       Он и забыл, что у Игоря есть запасные ключи.       — Ниче сказать не хочешь? — первое, что спрашивает Игорь, с громким стуком опуская стакан на стол.       — А должен? — Олег вопросительно изгибает бровь и демонстративно проходит вперед, поставить кофеварку.       — Ну не знаю, — тянет Гром издевательски. — Может, сказать, какого хрена ты на звонки не отвечаешь и якшаешься с гопотой по подпольным клубам, не?       «Ментяра, блять».       — А ты уже всё вынюхал, — Олег усмехается и разворачивается спиной к деревянной столешнице. — Тебе какая разница? Чего своими бумажками не занимаешься и преступников не ищешь?       Его несет, Олег сам это понимает — но заткнуться и подумать он не может. Он же не Игорь.       Не гребаный рассудительный и взрослый Игорь Гром, который бы такую хуйню, как Олег, никогда бы не запустил.       — Отъебись, — отвечает Олег просто на новую фразу, даже не вслушивается в то, что Игорь пытается донести.       А потом, слово за слово — непонятно, кто бьет первым.       Возможно, будь Олег старше или останься он в армии, всё сложилось бы по-другому — но не с Игорем, который мало того, что мент, так еще и вырос с Олегом на одной, мать его, улице, и знает его, как облупленного.       Когда бок пронзает болью от удара об стол, когда руки оказываются заломлены за спину, а грудь упирается в столешницу, и с носа начинает капать кровь — они прекращают. Олег кивает, не рычит и не пытается больше вырваться. Послушно расслабляется и опускает лоб на холодную поверхность.       — Остыл? — голос у Игоря напряженный, чуть дрожащий. Сам, наверное, едва не морщится, Олег его тоже здорово приложил.       Перед Игорем стыдно до невозможности.       — Остыл, — кивает Волков и поднимается, когда хватка спадает.       — Послушаешь или дальше собачиться будем?       Олег кивает. Что Игорь скажет, он уже и сам знает — и всё-таки когда кто-то полощет голову, результат выходит лучше, чем когда пытаешься переспорить сам себя.       — Хорош уже. Пострадал и хватит, — почти что выплевывает Игорь. — Может скажешь уже, что случилось?       Олег не рассказывает.       Не его это ума дело. Пусть Игорь и знает Сережу, пусть он знает всё… почти всё — эта информация не для него.       Вот только Игорь Гром, кажется, понимает всё по глазам.       — Ты бросил, а не он, — говорит он тихо. — Зачем?       — Так было правильно.       Олег делает шаг в сторону — тянется к холодильнику то ли за льдом, то ли за куском чего еще холодного. Не доходит — плюнув, садится спиной к белой дверце прямо на пол.       Игорь, подумав, садится напротив — на корточки. Заглядывает в глаза и давит кривую улыбку.       — Для кого? Кому оно надо?       На этот вопрос Олег не находит ответа.       — Нахрена? — продолжает Игорь. — Зачем вот это вот всё? — Кивает в неопределенную сторону.       Олег не знает.       — Любишь? — третий вопрос заставляет прикрыть глаза в желании нервно рассмеяться. Только вот смех тоже не выходит.       — Люблю, — и уверенный кивок.       — Ну тогда чего ты тут сидишь?       Гром наклоняет голову, и Олег, морщась, стискивает челюсть до боли.       Ему не понять.       — Нельзя, — выдыхает сквозь сжатые зубы. — Ты бы слышал его, он… ничего бы не вышло. Ему нужно выиграть, это дело всей его жизни, понимаешь? — и впервые взгляд становится более осмысленным. Олег может сфокусироваться хотя бы. — Когда это всё закончится…       «А ты уверен, что когда это всё закончится, он тебя примет?»       — Дурак ты, Волче, — Игорь качает головой. — И ведь сам же понимаешь.       И неожиданно начинает брать злость.       — А ты бы как на моем месте поступил, м? — почти что рычит в ответ. Не двигается, только смотрит, но Игоря таким не пронять, конечно.       — Я б от Иры никуда не уехал, — Гром пожимает плечами и поднимается. Надевает на голову кепку, показывая, что разговор окончен и он уходит. — Придумал бы что-нибудь. Поговорил.       — Мы говорили.       — Знаю я, как ты разговариваешь. Сказал хуйню, а потом «ну я не то имел в виду». Короче, Олег. — Игорь замирает в дверях и кидает последний взгляд. — Ты подумай. Нормально подумай. А потом принимай решение на трезвую голову. Всё ещё можно изменить.       Когда Игорь уходит, взгляд перемещается с темнеющего проема двери в сторону спальни — нужный угол как раз перед глазами, манит собой и зовет подняться.       Но сегодня рюкзак с коньками так и остается нетронутым.

Осколок четвертый

      Вадик теперь здоровается, стоит пересечься перед тренировкой на улице: кивает головой коротко и улыбается криво, затягивается и тут же теряет всякий дальнейший интерес.       Олегу плевать — он тоже выкуривает одну сигарету прямо перед входом в спортзал, рискуя — Матвиенко если заметит, из команды погонит (но как-то плевать, честное слово). Сегодня ночью снова снилась игра — агрессивная, жесткая, до крови во рту и дрожащих рук. Олега почему-то поставили вратарем — хотя он нападающий — и пришлось терпеть удары шайб, посылаемые одна за другой.       Больно.       Сильно.       Бесконечно — раз за разом прямо по незащищенным точкам, пробивая и шлем, и наколенники. Последние пять ударов вышибли воздух из груди и уложили на ледяную поверхность — так, что больше не подняться.       Когда Олег проснулся, всё тело болело вовсе не эфемерно — его как будто и правда всю ночь пиздили всей командой и инвентарем. Дышать тоже получалось с трудом.       Надо было сделать что-то с этим недосыпом, так недолго и откинуться. Даже вечерние спарринги теперь мало помогали.       Разминка проходит спокойно, тренер задерживается в кабинете, так что приходится прогонять программу самим. А потом Матвиенко спускается и первым делом обращается к Олегу.       При всех. Олег сначала не слышит, не игнорирует, просто не откликается, — а после разворачивается от окрика погромче и смаргивает туманную пелену перед глазами.       — Волков, на скамейку, — Сергей кивает на выход с катка.       — В смысле, — тупо переспрашивает Олег.       — В коромысле, ты глухой? Ты сегодня не в игре, — Матвиенко резко и коротко ведет головой. Голос его звучит так, что он не потерпит никаких споров — Олег знает этот тон.       — А могу я узнать причину? — Олег старается, очень старается сделать голос спокойнее.       Взгляд Сергея на пару секунд застывает на его лице. Тренер хмурится, но с места не сдвигается.              — Ты себя вообще в зеркало видел?       Даже команда стихает. Олег от такого пристального внимания чувствует, как каменеют мышцы в ожидании атаки с любой из сторон.       — Я могу играть, — твердо повторяет.       Он ожидает, что Матвиенко взорвется. Прикрикнет, прикажет, надавит и заставит вернуться — и Олег уже готовится подчиниться. Тренер не тот человек, с которым можно спорить долго. Он не тот человек, в споре с которым можно выиграть в принципе.       Но Матвиенко смотрит внимательно и долго, словно ищет что-то в глазах — а после, раздраженно выдохнув, кивает.       — Ну давай посмотрим тогда, — и вдруг усмехается. — Может, хоть это тебе мозги прочистит и вышибет всю дурь. Становись на ворота.       Первые несколько секунд Олегу кажется, что он всё ещё во сне — и что он повторяется снова и снова, закольцованный в одном фрагменте.       Как оказывается впоследствии, нет — просто каким-то образом сон, именно этот (и Олег от этой мысли облегченно выдыхает, хорошо, что не какой-то другой) становится реальностью.       Любой игрок в команде должен уметь отстоять свои ворота, не важно, нападающий он или защитник.       Но форму вратаря Олег за весь свой опыт надевает впервые — и сначала даже путается в бесконечных защитных креплениях.       А потом реальность снова начинает вертеться. Он встает у ворот и только ненадолго переглядывается с тренером, вернувшимся на трибуны.       Звучит свисток — и с этим звуком мир за пределами катка перестает существовать.       На удивление, получать шайбой по телу в реальности, а не во сне, оказывается примерно одинаково, за исключением того, что здесь боль настоящая, как и синяки.       Олег не видит лиц сокомандников, сочувственные, веселые, сосредоточенные или увлеченные. Ему в принципе не до слежки за тем, кто и с какой силой желает врезать по нему сильнее.       Ему сказали охранять ворота — приказ будет выполнен.       Очередная шайба попадает в грудь. Перебивает дыхание, прямо как во сне. Еще одна, прямо следом, по руке, и защитное крепление издает странный, нехарактерный для него звук.       Олег не успевает отбить клюшкой (своей, не вратарской, он со своей никогда не расстанется) третью шайбу — она залетает по колену.       Четвертая со скоростью звука (так кажется только) чуть не пробивает решетку на шлеме, звон в голове и ушах зато не проходит еще с полминуты. За эти же полминуты пропускает пятую, залетевшую снова с ужесточенной силой прямо по руке, дернувшейся вперед и крепко обхватившей клюшку.       Раздается хруст.

Осколок пятый

      В первую секунду после пелены и попытки отдышатся Олег думает, что это хрустнула рука. Боли он не чувствует.       Шок, наверное — вот только двигать ей получается спокойно, пока…       Пока взгляд не падает ниже, на деревянные обломки, разлетевшиеся по сторонам в метре вокруг.       В руке осталась только бесполезная нынче палка. Низ расколот и теперь непригоден даже для починки.       Олег поднимает голову и сталкивается взглядом с Вадиком перед собой. Тот довольно улыбается и подмигивает, ведет плечами — извиняй, мол.       Через секунду Олег уже на ногах и бьет Вадиму прямо по челюсти укрепленной перчаткой, с силой и бешенством, застилающим глаза и гудящим роем в ушах.       — Поварешкин, ты совсем ебнулся?! Это всего лишь гребаная клюшка!       Как его оттаскивают, он не помнит — и как тащат со льда, тоже — Олег приходит в себя только от ледяной воды в душевой, бьющей прямо в лицо и заливающейся под ворот формы. Держат его двое: Макс и еще кто-то, второй, Олег не увидел, и не прекращают держать до того момента, пока под водой воздуха начинает катастрофически не хватать.       Вадим сломал его клюшку.       Вадим сломал…       Это Олег ее сломал — проникает в голову мысль, когда прогулка в полнейшей тишине до дома приводит немного в стабильное состояние.       Это он. Если бы он только подумал, если бы только сделал что-то по-другому, послушал тренера, да вообще был бы осторожнее… В квартире тихо, темно и пусто, а еще пахнет немного пылью и знойностью. Олег раскрывает все окна нараспашку и после, только напившись воды прямо из-под крана, скидывает осколки клюшки на столик у дивана перед телевизором.       На палку с рукоятью плевать — ее он оставляет на полу, откидывает в сторону, как ненужный хлам.       На столе разбросаны остатки крюка, который теперь, даже если склеить, в единое целое не собрать.       Пишет Игорь — Олег не отвечает, выключает сейчас телефон.       Потом снова включает — и заходит на совершенно другой профиль.       Пишет.       "Сообщение не доставлено" и красный восклицательный знак.       Он вызывает усмешку: конечно, ничего другого Олег и не ждал. Только вот за кривой улыбкой прячется и обильно сеет ростки тревога, обливает горячей водой сердце и комком собирается внутри, под ребрами и ниже.       Спортивный канал показывает последние новости. Олег сидит около полутора часов, бездумно втыкая в телефон и фоном слушая последнюю информацию о соревнованиях и командах, пока не начинается программа фигурного катания.       Не одиночного — парного.       Олег вскидывает взгляд и смотрит, и не может поверить — хотя он включил телевизор, собственно, именно за этим — что сегодняшний день уже наступил.       Сколько прошло времени? Сколько дней?       На экране программа Кубка.       Камера ведет съемку сверху места проведения, закадровый голос болтает что-то, не поддающееся сейчас пониманию. Олег глядит на списки участников, и от одного из имен почти в самом верху таблицы тело бросает в горячий холод. Озноб.       Миг — и экран сменяется тьмой. Олег смотрит на собственное отражение в ровном черном экране, вслушивается в тишину, давящую и холодную, и, не дыша, опускает взгляд на клюшку.       Олег не верит в приметы, никогда не верил и не собирался даже, но сейчас, несмотря на это, ледяной ужас охватывает всё тело.       Крюк клюшки, разломанный практически на щепки, не дает разглядеть написанного имени на своей поверхности; только на кусках побольше более-менее различимы отдельные буквы и их части. Так на одном из — чуть подорванная «С», на второй — «Е» без палочки. «Й» где-то тоже потеряла свою дужку.       Олег не верит ни в приметы, ни в бога, ни в чудеса — но сейчас он готов буквально молиться кому угодно, чтобы его опасения оказались неверны.       В конце концов, клюшка с именем Сережи на себе должна приносить удачу именно Олегу, так? Серого это никак касаться не должно.       Успокаивать себя таким образом выходит до невозможного хреново.       Взгляд непроизвольно и автоматически падает на темный рюкзак в углу комнаты.       Удача — возникает в голове чужой обволакивающий голос. — Они приносят удачу. О, самая сильная магия на свете — это…       Какой же он придурок — думает о себе Олег.       Какой же он невъебический мудак.