Этот демон за мной

Засим не пропустили председателя палаты, почтмейстера и таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самыми достойными людьми Н.В.Гоголь «Мёртвые души»

Полгода постепенно переросли в год. Год в два, два в три. Но время в их жизни, казалось, остановилось. Будто Диканька была совсем недавно, а потом сразу этот дом. Теперь все попытки остановить Гуро казались нелепыми, как и сам Пушкин, который давно погряз в семейных делах и теперь казался несчастным человеком. Его любовь тяготила, и без нее он и не мыслил своего существования. Однако, время от времени Пушкин всё же писал Гоголю, но ни разу так и не прокомментировав адрес, на который эти письма отправлялись. В одном из таких писем и прозвучали первые мотивы «Ревизора» и «Мёртвых душ». «Ревизор» был уже опубликован и даже ставились спектакли. Над «Мёртвыми душами» работа была в самом разгаре.  — Это Пушкин придумал? — удивленно спросил Гуро, читая первые главы.  — Да.  — Какая отличная идея заработка. Гоголь улыбнулся. Это в целом самое хорошее, что Яков Петрович когда-либо говорил о Пушкине.  — И где он был лет двадцать назад? Гоголь поднял на него взгляд.  — Так вся суть истории, показать, что это не очень хорошо.  — Если бы я делал только то, что хорошо, мы с вами никогда не смогли бы жить в подобном доме. Здесь было сложно поспорить. За все эти годы, пока они жили вместе, Гоголь не знал нужды ни в чем. Казалось, благосостояние Гуро не зависело от экономики — коридоры всегда были освещены, обеденный стол ломился от всевозможных яств, а за поместьем следили десятки слуг. Гоголь знал, что даже получив наследство, деньги удержать порой бывает очень сложно. И чтобы так ровно жить на протяжении долгого времени, требовалось либо изначально огромное состояние, либо стабильные источники доходов. Но за всё это время Гуро ни словом не обмолвился ни о наследстве, ни о дополнительной работе.  — И что же вы сделали? — поинтересовался Гоголь. — Сделку заключили?  — Заключать сделку из-за денег. Помилуйте, их же так легко зарабатывать.  — Многие с вами не согласятся.  — Многие просто не умеют этого делать, — пожал плечами Гуро и подошел к Гоголю, обнимая того со спины. — Заканчивайте, скоро ужин.  — Вы же мне скажете, прежде чем заключить эту сделку? — тихо спросил Николай Васильевич.  — Всё еще хочешь знать? — прошептал Гуро.  — Обещай, что прежде чем заключать, покажешь мне формулировку.  — Мы же кажется решили… И они и правда решили. Волей неволей эта тема, хоть и редко, но всплывала в их разговорах. И если в целом течение их жизни было плавным и прожитые года практически не ощущались, то оглядываясь назад Гоголь всё же понимал — прошло много лет, а он никак не приблизился к хоть немного удачной формулировки. Всё еще получалось, что если Гуро попросит бессмертие, он может обрести далеко не то, о чем мечтает.  — Работаете, Яков Петрович? — этот разговор состоялся через год после начала их совместной жизни. Уже к этому времени они решили, что кабинет делить не могут и для Гуро был обустроен новый.  — Да так, небольшие наброски, — Гуро тут же закрыл красную тетрадь. — Что-то случилось?  — У меня было видение. Да, впервые за очень долгое время.  — И что вы видели? Только сейчас, увидев беспокойство во взгляде Гуро, Гоголь понял, насколько их отношения отличны от тех, что были в Диканьке. Раньше, когда речь заходила о ведениях, на лице Якова Петровича читалось лишь любопытство.  — Видел ваше надгробие, которое поросло мхом, будто ему сотни лет. Я стоял рядом и смотрел, а вокруг лес и холодно.  — Жаль, — вздохнул Гуро.  — Что жаль?  — Что вы не будете ухаживать за моим надгробием.  — Я серьезно. Это не кончится хорошо, а вы так и не отказались от этой затеи.  — Я сейчас ничего не предпринимаю. И если я не придумаю ничего стоящего, я приму смерть. Это я пообещать могу.  — А если вам покажется, что придумаете? Мой отец ведь сделал нечто подобное, как видите для меня это ничем хорошим не закончилось.  — Я даю слово, что покажу формулировку, прежде чем заключать сделку. Но взамен на ваше обещание.  — Какое?  — Если формулировка и правда окажется достойной, вы, Николай Васильевич, мой выбор примите.  — А если нет?  — Я продолжу пытаться. Но рано или поздно всё закончится.  — И после моей смерти вы заключите сделку?  — Помилуйте, из нас двоих вы оживали в закрытом гробу. К тому же вы моложе. Нет ни одной причины, почему я вас должен пережить. Я обещаю посоветоваться с вами, но и вы должны пообещать — если мне удастся, вы это признаете и не будете мне препятствовать.  — А если я совру? Или нужно будет аргументировать?  — Нет, я буду полностью в вашей власти. Вашего обещания сейчас мне достаточно. Гуро подошел к Гоголю, и, положив ему ладонь на поясницу, притянул к себе, нежно целуя.  — Вы же знаете мои видения, — тихо сказал Гоголь. — Не знаю как, не знаю почему, но спустя много лет именно я буду стоять у вашей могилы. У могилы, которой много лет, возможно столетий.  — Жизнь длинная, может, у меня в результате ничего не получится или вы решите заключить сделку с моей идеальной формулировкой.  — Не говорите глупостей. Но этот разговор состоялся так давно.  — Знаешь о чем я подумал? Мы в этом доме живем как затворники, — Гуро начал расхаживать по комнате. — Может, самое время поехать куда-то? В Европу?  — Зачем? — Гоголю не нравилась эта идея.  — Люди развлекаются, смотрят мир. А вы погрязли в работе.  — И как мы объясним совместное времяпровождение? Гуро засмеялся.  — Так же, как мы объяснили, что живем в одном доме.  — А как мы это объяснили? — удивленно сказал Гоголь.  — Никак, в этом-то и суть, — улыбнулся Гуро. — Люди слишком заняты собой. Как же вы создадите целое масштабное произведение, когда масштабы вашей собственной жизни ограничены этим домом?  — До этого же получалось.  — Но вас никогда не удовлетворял результат. Попробуем, если что вернемся.  — Я подумаю, — тихо сказал Гоголь и вернулся к работе. И так во всем. Казалось, Яков Петрович всегда был рядом, поддерживал, находил нужные слова. Рядом с ним было спокойно и мир становился совершенно безопасен. Гоголь смотрел на него и не мог насмотреться. Этот дом будто стал защитой от всех ветров, которые не давали согреться с самого рождения. На душе наступил мир. Мир, который теперь могли нарушить лишь две вещи — воспоминание о предательстве Гуро с самого начала и сделка, которая еще даже не была заключена.  — Если ты предашь меня во-второй раз, — вдруг начал Гоголь однажды зимним вечером, пока они готовились ко сну. — Мне будет с этим сложнее справиться, чем в первый раз. На эту мысль его подтолкнуло написание новой работы. До этого они жили вместе около полугода, и это, наверное, был их первый серьезный совместный разговор.  — Я думал мы это прояснили, — Гуро подошел к Николая Васильевичу, внимательно вглядываясь ему в глаза.  — Когда? — удивленно переспросил Гоголь.  — Действительно, — согласился Гуро. — Сейчас, наверное, самое время. Если вас, конечно, это еще беспокоит.  — А сам как думаешь? Разумеется.  — Мог бы спросить и раньше, — Гуро подошел к окну, вглядываясь в темные пейзажи. — Я просто думал, что смог тебе доказать свою абсолютную преданность по отношению к тебе.  — Так вы и в Диканьке доказали, — пожал плечами Гоголь, наблюдая за мужчиной.  — Чем я тебе лично доказал свою верность в этой злосчастной Диканьке? Тем, что разок придержал, не дав упасть?  — Вы дрались с всадником.  — Но не тебя лично защищал.  — Но… Гуро ждал, но Гоголю возразить было нечего.  — Предательство, это когда заявлена верность. Но я тебя могу понять, наши с тобой ночи были довольно красноречивы.  — Да, — Гоголь вспомнил свой главный аргумент. — Именно. Тогда зачем вы, Яков Петрович, приходили ко мне в комнату, если знали, что придется пожертвовать моей жизнью. Довольно хладнокровно.  — Все просто — я вас не любил, но не возражал провести пару ночей. Больше не с кем было.  — Тогда что я делаю тут? — развел руками Гоголь.  — Живете. Потому что сейчас я готов к вашим ногам хоть весь мир положить, — Гуро сделал шаг к Гоголю, еще шаг, и наконец, упал на колени, прижимаясь к его ногам.  — А что изменилось? — Гоголь смотрел перед собой.  — Любовь, Николай Васильевич. Та переменная, которую я не учитывал никогда. Даже предположить не мог, что бывает чувство, которое перечеркнет здравый смысл, стремления, убеждения. И всё ради одного человека, который и так мог бы быть рядом, без каких-либо жертв. Что я сделал в Диканьке, чтобы заслужить ваше доверие? Ничего. Но сейчас я перевернул свою жизнь, отдалил всех опасных людей медленно, расчетливо, теряя огромные средства, чтобы остаться с вами здесь и в безопасности. Как бы вы меня ненавидели за тот эпизод, я себя ненавижу намного сильнее.  — Яков Петрович, вставайте, — Гоголь сел на пол, вглядываясь в глаза Гуро. — Холодно, так и простыть недолго.  — Вы же хотите знать, — Гуро все так же стоял на коленях.  — Хочу. Но в процессе не обязательно подхватить чахотку.  — Вы заботитесь.  — Не больше вашего, — Гоголь закусил губу, отводя взгляд.  — Видите, вы должны меня ненавидеть, я должен к вам ничего не испытывать, а вот как оно получается. Вы же писатель — как управлять любовью?  — Понятия не имею. Я, знаете, про любовь не особо, — улыбнулся Гоголь.  — Да, я тоже про любовь не особо. Но я о вас помнил все время после Диканьки, в основном потому, что таких ночей у меня не было ни с кем. Я даже не знал, как повторить — все были либо чрезмерно раскрепощены, либо слишком зажаты. А вы раскрывались от каждого прикосновения и поцелуя. А потом увидел вас на том приеме, подумал, если вы в тот день умрете, мне уж точно не светит повторения чего-либо подобного с кем-то другим.  — А, расчет, — они стояли на коленях и смотрели друг другу в глаза. Свет был ярче, чем в той комнате в Диканьке, полы добротнее, воздух теплее, но ощущения те же самые.  — Он самый. К тому же больше мне ваше смерть была невыгодна. А потом, слово за слово. Да ладно вам, Николай Васильевич, я и для сделки формулировку придумать не могу, а вы меня просите в любви объясниться. Скажу только, что я вас никогда не предам, потому что уже предал всю свою прошлую жизнь ради вас.  — И сделка, — напомнил Гоголь.  — Сделка, она, может, и не состоится. А мы с вами величина состоявшиеся. Поэтому всё о чем я вас прошу — никогда даже мысли не допускайте о моем предательстве.  — Тогда и я вас о чем-то могу попросить?  — О чем угодно, — глаза Гуро сверкнули.  — Не заключайте сделку.  — Видите, — Гуро взял лицо Гоголя обеими руками и осторожно приблизил к себе. — Вы можете просить чего угодно для себя, а беспокоитесь о моем благополучии.  — С чего вы взяли? Если с вами что случится, мне придется переехать из этого поместья в апартаменты. Гуро засмеялся.  — Если это единственная проблема, Николай Васильевич, могу вас успокоить — всё состояние после моей смерти получите вы.  — Я же серьезно.  — Я тоже, — Гуро встал и протянул руку Гоголю. — А теперь, когда мы выяснили, что я просто физически не способен теперь вас предать, пойдемте. Зимой всегда так клонит в сон.