Ханово проклятье

      — А ну, поднимайся! Поднимайся, сын ленивой собаки!..       Мать сдергивает с Гурвэла тощее, едва потеплевшее к утру одеяло; хлещет сухой ладонью по щекам, заставляя проснуться.       Гурвэл нехотя открывает глаза.       Меж спицами небесного колеса плещется тревожная сизая высь с гаснущими звездами. До рассвета еще далеко, но материно лицо, худое и морщинистое, плавающее в очажном дыму, — отчего-то темно и сердито.       — У всех в курене сыновья — как сыновья: справные, ладные, работящие, а ты… весь в отца уродился, дурня да лентяя — пусть в черных ковылях под ногами его будут одни только острые колючки!.. Вставай, пора гнать в холмы господских овец!..       От этих слов Гурвэл уже вскакивает сам. Надо же было забыть про повинность, великие боги!.. Норов у Жадамбы-нойона — крутой, кулаки у его нукеров — железные. Спина, мигом разнывшаяся, помнит еще два десятка плетей за ягненка, по недосмотру Гурвэла повредившего ногу…       Другой мальчишка двенадцати весен мог бы и душу Звездному Пастуху отдать, но Гурвэл — живучий. Крепкий. Иным и не может быть, коли имя у него — Ящерица.       Сбросит ящерица хвост — спасется от беркута, скинет линялую кожу — выберется из пасти гюрзы.       Это ханам и нойонам положены грозные имена, а ему, бедняку-пастушонку, и невзрачное сгодится. Живучей Ящерицей, пожалуй, быть даже лучше, чем каким-нибудь Зверем Войны…       Проживешь дольше.       — Гурвэл, Гурвэл! — зовут снаружи. — Ехать пора!.. Старший пастух наругает!..       Он быстро хватает узелок с сухими лепешками, сыром и вяленым мясом, оставшимся от вечерней трапезы. Не попрощавшись с матерью, выскакивает наружу: в холодную предрассветную степь, такую хмурую, что чудится — Отец-Солнце чем-то прогневан на своих детей, и оттого не покажет нынче свой пылающий лик.       — Матери нужно было назвать тебя Тарбаганом, — по-доброму смеется Нохой, когда они минуют последний гэр просыпающегося куреня. — Сурки, когда спят, тоже ничего не слышат — вот как ты!..       Отара, зажатая меж четырьмя пастушатами и их плетьми, блеет на разные голоса, качает белыми головами и размеренно топчет сухую землю — издалека может послышаться, что это идет гроза.       — Сам ты… сурок, собака, — сердито бросает Гурвэл и, ничуть не стыдясь, широко зевает. Ссоры у них все — в шутку, не злые: Ящерица, Собака, Черная Крыса и Дикий Конь — анда друг другу, названные братья, мешавшие кровь в одной плошке с кумысом.       — Ежели подальше в холмы поедем, можно будет на желтую Стену поглазеть, — тянет Хулан. У этого на уме всегда одно — как бы из родного куреня вырваться, чужие земли увидать, а не выйдет — так стать на чьей-нибудь службе нукером, сытно есть и подолгу спать, носить на поясе кривой меч вместо пастушьего хлыста.       — Далась тебе эта Стена… — ворчит Хархулгана, подстегивает коня и бесстрашно несется вперед — разведывать дорогу. Соседи нет-нет да щипают улус Жадамбы-нойона, пробуют отобрать лучшие пастбища, коней, овец и верблюдов…       Наткнутся пастушата на незваных гостей — смерть. Ежель не от воинов чужой ордо, так от своих: за то, что отару не уберегли.       Только вот… шаманы Отца-Солнца сказывают, что так не всегда было: в давние времена ханы о людях своих заботились, и люди воевали за ханов до последней капли кров, шли за ними на самый край мира…       Гурвэл не верит. Сказки все это, глупые сказки, чтоб жизнь мальчишкам подсластить.       Будто у них глаз да ушей нет.       Гурвэл гонит прочь эти мысли и хлещет по спинам отставших овец.

***

      Загнав скотину на большое поле меж двух пологих холмов, Гурвэл и остальные взбираются на вершину и чинно, подражая взрослым, усаживаются в круг. Сверху всяко удобней следить за отарой: и врага не проглядишь, и волка… Хмурые тучи над головами понемногу расползаются, воздух теплеет.       На горизонте, все еще скрытая дымкою, вековую стражу несет Стена.       — Коли она отсюда такая здоровая — вы подумайте, какова вблизи! Как будто ее великаны тесали! — Хулан все никак не уймется, болтает про свою Стену даже с набитым ртом.       — Да чтоб тебя задрали мангусы!.. — сердится Гурвэл, но разламывает материну лепешку на четыре равные части: себе и каждому анда. — Ничего-то кроме своей Стены не видишь!.. Дай поесть да помолчи, а коли не можешь — так поди и пригляди за овцами!..       — Я вот все думаю: как бы ее перелезть, такую высокую?.. За ней побывать хочу, поглядеть, как там у них все устроено!       — Не слушайте его, братья, он хочет знатным господином за Стеною сделаться и вот так вот ходить! — Нохой ловко вскакивает, упирает левую руку в бок и принимается ходить по холму, передразнивая важного богатея, что переваливается из стороны в сторону подбитой уткой да машет себе в лицо расписным веером.       Хархулгана смеется, Гурвэл фыркает, а Нохой, вдоволь поглумившись, плюхается обратно на костлявый зад.       — Может, и хочу, — обижается Хулан. — Что зазорного в том, чтоб лучшей доли искать?..       — А то, — отвечает Гурвэл: — Ты здесь-то никому не нужен, бедняк последний, а там?.. Думаешь: пройдешь за Стену, а там прямо у ворот яства разложены? Садись, господин Хулан, откушай!.. Вот тебе связка золотых монет, вот тебе дом, кони и слуги, и жен сразу целый десяток!.. Так, думаешь, будет?..       — Не так…       Никто уже не веселится. Братья в хмуром молчании смотрят на Гурвэла, а внизу встревоженно блеют овцы, и в потемневшем небе за Стеною рокочет далекий гром.       — Я тебя обидеть не хотел, анда.       — Знаю… — Хулан роняет голову на скрещенные руки. — Нам, беднякам, в любом краю худо… Нечего про глупости всякие думать; надо семью кормить… Хорошо тебе, Гурвэл, ты у матери один, а мне трех сестер замуж выдавать…       — Вот бы так сделать, чтоб чужие богатства — да нам… — шепчет Нохой: не то просьбу, не молитву. — Чтоб мы не голодали, а те знатные, что на золоте едят да спят на шелках — кровью бы своей умылись…       Хархулгана хмурится:       — О страшном просишь, анда. Кто мы такие, чтоб чужими судьбами ворочать?.. Не боги уж точно…       — Так и человек может! — восклицает Хулан, засияв, будто новенькая монета. — Шаман Нараншувуу говорил: давным-давно жил один хан…       — Тот, что до Последнего Моря дошел?.. Добычу поровну меж воинами делил, людей привечал не по знатности?.. Хан-Зверь — выдумка улигерчи, анда. Чтоб им за песни побольше платили.       — Думай, что хочешь, Гурвэл, шаман — не бродяга-улигерчи, врать не станет…       Гром раскалывает небо точно над их головами.       — Великие боги!.. Нужно собрать овец и укрыться скорее!..

***

      — Гурвэл! Гурвэл, одной не хватает! — У Хулана с волос стекают струи дождя, руки трясутся, будто у древнего старика, а в глазах — застывший ужас. Только боится он совсем не грозы: гнев человеческий — куда как страшнее.       Потерянная овца — это не двадцать жестоких плетей, но снятая без жалости голова.       У всех четверых.       В улусе Жадамбы-нойона — суровый закон, и особливо суров он к беднякам-харачу.       Гурвэл стискивает сбитые кулаки, утирает ладонью мокрое лицо.       — Уводите отару в курень! Я разыщу пропажу!       — Анда!..       Пусть сберегут остальных овец — может, и отделаются только исполосованными спинами…       — Пошли, пошли! — Машет он широко расставленными руками, прогоняя названных братьев и глупых овец. Только мешаться будут!..       Дождь льет с такой силой, что ничего не видно и на пять шагов. Темное небо, темная земля — не разобрать, что и где, все плывет перед глазами, будто боги смеются над жалким Гурвэлом.       — Я все равно ее найду! — обещает он злым упрямым криком, а потом… нога в дырявом гутале скользит по мокрому склону, и Гурвэл позорно катится к самому подножью холма. Шипит от боли, отплевывается от черных комьев, набившихся в рот… и вдруг примечает светло-серые клочки овечьей шерсти на сухом кустарнике.       «Великие боги!..» — шепчет он про себя, страшась даже помыслить об удаче… но боги на его стороне: дождь понемногу стихает; на кустах, если хорошенько приглядеться, можно заметить отчетливый шерстяной след.       Овца умнее его и братьев: с первыми же раскатами грома она прячется от ненастья под обрушившимся холмом неподалеку. Выманить ее будет легко, а если заупрямится — Гурвэл вскинет тушу на плечи и понесет: он жилистый, крепкий, сил на такое ему достанет…       — Ну-ка… — шепчет он, протискивается с в узкий лаз… и замирает, пораженный, очутившись вдруг в огромной курганной зале.       На каменном полу лежит потерявшаяся овца. Жестоко растерзанная.       Черный волк размером с лошадь жадно лакомится ее внутренностями, а в глубине под зажженными кем-то факелами сидит могучий воин в старой золоченой броне: такие давно уж не носят и не делают.       Гурвэлу хочется с позором сбежать из этого страшного места, но он не может сделать и шага. Только стоит — и смотрит, оцепеневший от страха.       Дернув носом, перепачканным темно-алыми потеками, волк широко облизывается и поднимает голову. Глаза у него — успевает заметить Гурвэл — не зверьи, не такие, что обычно бывают у волков.       В них — человечий разум, мука и… какая-то тихая гордость, а цвет…       Зелень блекло-серая с темным окоемом.       Такая же, как у него самого.       Зверь глядит на него пару мгновений, за которые сердце Гурвэла успевает замереть и вновь забиться, а потом равнодушно возвращается к своей трапезе. С оглушительным хрустом точит клыки об овечьи кости.       — Господин, — все еще робея, Гурвэл решается позвать странного человека. — Твой зверь ест овцу моего нойона.       — И что мне с того, мальчик?.. — Голос у незнакомца — глухой и грозный, а выговор… такой уже и не звучит в Степи. Странный воин не двигается с места и даже не открывает глаза: будто спит наяву, и ему впрямь нет дела ни до своего волка, ни до Гурвэла, ни до несчастной овцы.       Будто его одолевают совсем другие — не человеческие — думы.       Гурвэла охватывает злость — в точности, как на отца в тот день, когда тело его другие охотники привозят с солончаков.       — С дикого зверя спроса нет, и пастух будет виновен в том, что не доглядел за отарой, но у этого волка есть хозяин!.. Заплати — или я поведу тебя к своему господину на суд!..       У зверя вываливается из пасти кусок мяса — Гурвэл до нынешнего солнца ни разу не видел, чтобы волки удивлялись, как люди. Факелы в кургане на мгновение гаснут, а когда вновь зажигаются по воле неведомой силы — незнакомец словно становится больше, и теперь занимает всю залу своим огромным телом… и огромной же тенью, жадно тянущейся к Гурвэлу, перепуганному до немоты.       — Ты что же — не знаешь, кто я?..       — Тот, чей волк задрал овцу моего нойона, — шепчет Гурвэл, силясь отыскать в сердце прежнюю храбрость. Перед ним не человек: это ясно, как то, что солнце всходит на востоке и заходит на западе… Кто же он?.. Могущественный дух, некогда погребенный здесь? Хан мангусов, явившийся забрать его душу? Или… бог?..       — Твоя глупость равна твоему бесстрашию, мальчик.       Не-человек открывает глаза, и Гурвэл благодарит про себя Отца-Солнце, что раньше они не встречались взглядами.       На него смотрит бездна. Пылающая бездна, свидетель тысяч войн.       Гурвэл помнит: шаман Нараншувуу рассказывал им, любопытным детям, собравшимся возле его костра, что когда-то в Степи превыше всех богов почитали младшего сына Отца-Солнца: неистового Дайна, бога войны и всего, что война несет с собою. Без великих походов сила его угасла, и теперь кроме редких шаманов никто и не помнит его… Неужели?..       Животный страх ледяною коркой сковывает сердце, но Гурвэл даже сейчас… не желает кланяться.       — Мой волк не ест мясо, которым я кормлю его, так что твоя овца пришлась кстати.       «Не моя», — хочет огрызнуться Гурвэл, но не может издать не звука: губы его будто сшиты друг с другом грубою ниткой.       — Так уж вышло, мальчик: я услыхал дерзкие речи — твою и твоих друзей. Желаете забрать богатства у ханов и нойонов? Желаете, чтобы те, кто считал вас, моих детей, своими рабами, умылись собственной кровью?..       Богу не нужен ответ Гурвэла — лишь уши, способные слышать, лишь разум, открытый его словам.       — Все это — в моих силах, мальчик. Ты станешь ханом над всеми ханами, а твой Жадамба-нойон будет целовать пыль у твоих ног… или есть кизяки, если ты повелишь ему.       «Я не говорил хозяйское имя!..» — У Гурвэла предательски холодеют ладони.       — Твой друг Хулан желает побывать за Стеной? Хорошо, он увидит ее. При одном условии: если поможет тебе завоевать богатства застенного народа и всех прочих на восток и юг от той Стены.       Гурвэл молчит. Будь тут Хулан… уже плакал бы от радости и приносил бы клятвы, которые не сумеет выполнить, но Гурвэл — не Хулан. И не другие его анда.       — Ты никогда не будешь знать нужды. Твоя мать будет ходить в золоте и шелках, и знатные женщины будут склонять пред нею головы. У тебя будут самые красивые жены!.. Дети твои будут править всеми землями до Рассветного Моря!..       — А взамен? — Страх в душе Гурвэла все еще силен, и потому вопрос его звучит жалко и хрипло.       Волк настороженно поднимает уши, а бог смеется: довольно и сыто, будто Гурвэл — уже его.       — Ты покоришь эти народы от моего имени, имени Дайна, покровителя воинов. Ты будешь приносить мне обильные жертвы, и ко мне вернется прежняя сила!.. Пока ты будешь зверем моим — не познаешь ни одного поражения!..       «Так Хан-Зверь — это правда, а не сказки улигерчи?..» — спрашивает про себя Гурвэл, а вслух произносит иное, с почтением:       — Почему я, господин?.. Из тысяч других бедных мальчишек… почему я?..       Дайн улыбается, показывая по-звериному заостренные клыки: ждал вопроса.       — Все еще думаешь, что ты простой мальчишка-пастушонок?.. Нет, мальчик… В тебе течет ханская кровь, кровь великого человека, что служил мне при жизни и служит после нее. Видишь ли… много лет назад из дворца перед кровавой бойней сумели вывезти маленькую дочь Хана Ханов и ловко спрятали ее в семье пастухов…       На этих словах черный волк, равнодушно-спокойный до сего мига, бросается с рыком на Гурвэла, но тут же падает, скуля от боли.       — Что такое, мой Волк?.. Хочешь, чтобы помнили одного тебя?.. Я уже выбрал его. Ты покорил для меня все земли до Последнего Моря, а он — покорит все земли до Моря Рассветного. Ты должен быть благодарен, мой дерзкий Волк: твоя дочь уцелела в той резне, а вечность твоего служения закончится уже скоро.       «Он… был человеком?.. Тем Ханом-Зверем?.. Его кровь… во мне?..»       Голова у Гурвэла идет кругом. Легче поверить, что он разбился, упав с холма, и теперь лежит, умирая в зарослях мятлика…       — Когда ты решишься, мальчик, — говорит напоследок Дайн, — приди сюда снова и я дам тебе силу, что сделает тебя великим. А пока, — под ноги Гурвэлу летит целая связка квадратных застенных монет, — вот плата твоему нойону за бедную овцу.

КОНЕЦ

      5 декабря 2021 — 20 июля 2024