Ханово проклятье

      Твердо зажатые в тонких руках, кисти из конского волоса послушно выводят историю на листах рисовой бумаги. Они скользят с легкостью и изяществом — только так и пристало писать сыновьям Императора!.. — однако у некоторых своих высокородных учеников… почтенный Фа Чжуань примечает еще одно свойство письма, обыкновенно не встречающееся у знатных юношей.       Благоговение.       Особенно прилежен и внимателен восьмой принц, сын Нравственной Наложницы: той самой, что когда-то в знак благодарности и расположения дарит Фа Чжуаню золотую заколку с танцующими журавлями.       Где же сейчас тот, что носит ее в волосах, белых, точно журавлиный пух?..       Почтенному Фа Чжуаню неведом точный ответ, но дурное предчувствие гложет сердце, что червь, пожирающий корни цветущего османтуса.       — Учитель. — Наследный принц Инцзун вскидывает голову первым, управившись с уроком скорее братьев. — Вы дозволите задать вам вопрос?       — Этот презренный человек спрашивает: наследный принц Инцзун желает задать лишь один вопрос?.. — Фа Чжуань склоняет седую голову чуть набок. За эту привычку ученики дразнят его старою цаплей, но разве пристало в его летах обижаться на молодых?..       Прочие мигом отвлекаются от бумаги и кистей, взволнованно переглядываются. Научены уже: наследный принц любит испытывать коварными вопросами всех учителей и дворцовых монахов, и многие после того просили императорского дозволения оставить службу…       До сего дня Фа Чжуань милостью Дракона Луны счастливо избегал такого пристального внимания к себе.       Поднявшийся в Саду Учения ветер негромко шелестит бумагою, доносит из-за высокой Красной Стены смех наложниц и императорских дочерей.       — У меня всего один вопрос, но он будет длинным и непростым, учитель, — улыбается наследный принц. — Вы проделали долгий путь с этими дикарями: ели их грубую пищу, видели огонь и смерть, что несли их черные орды… Вы описали свою жизнь среди них и тот закатный поход так ярко, как, если бы, учитель, вы были поэтом…       Фа Чжуань слегка растягивает тонкие губы в улыбке. Похвала от наследного принца, даже спрятанная под десятью тысячами ханьфу издевки… стоит поистине дорого. При непростом и даже тяжелом нраве наследный принц Инцзун всегда знает цену своим словам.       — Однако, — продолжает он, недолго помолчав, — вы не поэт, учитель Фа. Вы бывший монах; точнее — послушник при монастыре Дракона Луны, где, как вы рассказывали, наиболее почитались добродетели смирения и миролюбия. Я верно припомнил, драгоценные братья?..       — Старший брат говорит верно!..       — Верно!..       — Так скажите, учитель, — наследный принц хитро щурится: — Отчего же, почитая всяческое добро и взращивая его семена в нас… вы восхищаетесь человеком, залившим кровью полмира?.. Думается мне, не только лишь мы с братьями хотели бы это знать… но и наш отец — да будут годы его правления отмечены милостью Двуликого Дракона.       В иное время страх сковал бы по рукам и ногам почтенного императорского писца первого ранга, заставил бы упасть на колени и расшибить себе лоб, умоляя о высочайшей пощаде, но пять долгих лет, проведенных в кровавом походе владыки Чжань Шоу — Дайны-Араатан-хана — не проходят бесследно. Фа Чжуаню теперь привычно говорить с сильными мира без раболепия и боязни, ибо хан превыше всего ценил в своих людях прямоту и бесстрашие… Он кивает младшим евнухам и велит развернуть на полу павильона большую карту новых земель, собственноручно составленную.       — Скажите вашему презренному учителю, о наследный принц: как долго бы вы не знали о тех краях, что лежат далеко на север и запад от Стены?..       Наследный принц Инцзун вышагивает к расстеленной карте с надменностью сотрясателя вселенной… а потом и вовсе наступает на труд Фа Чжуаня безо всякого почтения.       — Год? Два?.. Не думаю, что больше. Отец непременно отправил бы в неизведанные земли наших ученых мужей и картографов.       Фа Чжуань качает головой. У Императора слишком много иных забот, чтобы гоняться за призраком Последнего Моря или несметными богатствами далеких княжеств. Наследному принцу в силу его юности простительна такая самоуверенная горячность: его сердце требует великих свершений, ибо они — пища для его гордыни, способ… доказать отцу, что он, первый сын, сын наложницы, а не Императрицы, достоин высочайшего титула… Однако Фа Чжуань поставлен учить не только наукам.       — Вы правы в своих суждениях о жестокости степного народа, мой принц. Я долго прожил при ставке владыки Чжань Шоу; я видел, как целые города вырезались по малейшему знаку его руки, и видел, как реки становились красными от пролитой крови. Я видел, как малые дети в желтой пыли уходящего войска рыдали над телами замученных матерей… Но был я свидетелем и другому: тому, как мечта и воля одного человека заставила сдвинуться с места тысячи. Десятки тысяч. Видел суровый ханский закон, что не делал различий для виновных: будь то генерал над десятью тысячами воинов или простой слуга. Пусть наследный принц простит мне эту дерзость… на вашего отца — да будут годы его правления отмечены милостью Двуликого Дракона — армия никогда не смотрела так, как на живого бога.       Принцы молчат, слушают его, затаив дыханье, а Фа Чжуань, преисполнившись храбрости, подходит к краю карты. Ведет бамбуковой палкой от степной столицы — Ханхота — все дальше и дальше на закат.       Он хорошо помнит весь этот путь… даже сейчас, через три года после возвращения.       Могучие крепкие стены Белого Города. Топкие берега широкой реки и мертвецы по обоим. Город Правды, что следовало наречь Городом Безрассудной Храбрости, ибо он сражался до последнего человека… Шумный Торговый Город, говорящий на добром десятке языков, где бог един для всех народов, и он есть золото. Чаща Лесного Зверя… и горы, Серебряные Горы, на которые было так больно смотреть.       — Да, — почтительно кивает Фа Чжуань наследному принцу. — Я восхищаюсь этим человеком, что сделал далекое и неизведанное — близким, расширил границы знакомого нам мира всего за пять лет: я и сам не заметил, как год Красного Тигра сменился годом Белой Козы. Теперь никто из вас не подумает, что на западе живут одни лишь каменные великаны да дикие племена со звериными лицами, ибо, каждому ученому мужу ныне известно: далеко на север и запад от нашей великой Стены живут люди. Высокие, сильные и гордые люди с волосами цвета солнца в зените и круглыми светлыми глазами.       — Учитель… знание, оплаченное столь большою кровью… может считаться благом?.. — спрашивает вполголоса восьмой принц.       Фа Чжуань улыбается и закладывает руки за спину, проходится меж благородными учениками взад-вперед, замечая, как горят их глаза.       — Это хороший вопрос, мой господин. Уместный для всякого правителя и всякого рассуждающего человека. Напишите мне о том… скажем, до праздника Драконьих Лодок, напишите в стиле «Размышлений о добрых сердцах и сердцах гневливых».       Миг спустя в Саду Учения раздается удар гонга.       Урок окончен.

***

      

Из заметок императорского писца первого ранга, почтенного Фа Чжуаня:

      …В ясную погоду с балкона моих покоев хорошо видны желтые камни великой Стены. Подобно Двуликому Дракону, она защищает наше царство уже не первый век, однако слова владыки Чжань Шоу о страшной грядущей войне все не выходят у меня из головы и порой рождают дурные сны, от которых я просыпаюсь в холодном поту, хватаясь за сердце. Бедное, бедное мое слабое старческое сердце!..       Мои предостережения Император не воспринимает всерьез и отмахивается от них, словно от назойливых цикад, слетевшихся к огню: в Степи после смерти вдовствующей императрицы Сувдаа — смута, нет ни одного достойного хана, князья-нойоны грызутся между собой, словно не поделившие падаль шакалы, а род владыки Чжань Шоу прерван…       Император не верит, что из народа кочевников сумеет однажды выйти еще один великий — и, несомненно, — жестокий человек… Думается мне, такая уверенность — гибельна…       …Я видел, как их войско сметало города один за другим и гнало несчастных рабов впереди себя на смерть. Я помню валуны, охваченные красно-золотым огнем и черным смоляным дымом… Они легко крошили в щепки могучие деревянные стены, ведь дерево — слабее камня; однако… та же участь неизбежно ждет и нашу Стену через много лет… В тех ужасных снах я — лишь безмолвный, бессловесный наблюдатель — смотрю, как она падает под натиском черной орды, а наши боги ничего не могут поделать с той злою силой, какую степняки со страхом и благоговением зовут «Дайн»…       …Человеку, прозванному собственным народом «Зверь Войны», были ведомы честь и благородство, но тот, кого их бог изберёт после него для великой войны с востоком… будет не просто зверем, но истинно чудовищем (перечеркнуто много раз).