Глава IV
11 февраля 2022 г., 07:18
Фёдору кажется, что уснул он часа в три ночи. Было так же темно, а снегопад на улице, скорее всего, уже закончился. Спалось ему как всегда плохо: снов опять не было, и всё, что он видел — темнота, а всё, что ощущал — холод. Он мог и сказать, что не спал вовсе, а всего лишь лежал с закрытыми глазами, но время так называемого сна пролетело слишком быстро.
Анастасия всегда просыпалась в семь-восемь часов утра. Так было, конечно же, и в это утро. Она не стала будить внука, зная, что Фёдор как минимум всегда просыпался поздно, когда они жили вместе, да и устал юноша от всего этого обучения, что сна с ним почти нет. Старушка сделала пару глотков воды из полупустой кружки, оставленной на ночь, переоделась, достала из комода журнал с кроссвордами и ручку. Она гордилась своим хорошим зрением, могла читать в темноте и видела так превосходно для своих лет, чему действительно можно позавидовать. Очков у неё не было.
Анастасия даже шторки не раскрыла, чтобы лишний свет не мешал её внуку спать.
***
Какие-то мысли неожиданно стали всплывать в голове, и Фёдор не мог ни за одну зацепиться — они испарялись слишком быстро и без какого-либо остатка. Нужно сказать, что и сам юноша находился будто в чёрном пушистом тумане (именно в чёрном!), обволакивающем тело и разум время от времени, а затем отпускающем, вновь обволакивающем... И вот Достоевский понимает, что он уже думает и думает какое-то время о чем-то определённом. Ну вот о чем? Вспоминает об этой своей проблеме с памятью необычайно важных для него дум и разговоров с самим собой. Нет, он помнит некоторые, но то чувство, что забываешь, неприятно. Спустя какое-то время юноша все же решил открыть глаза и окончательно проснуться. Не вставая, он повернул голову, лёжа на спине, так, чтобы мог теперь наблюдать за бабушкой. Она сидела за столом и что-то делала, а что именно, Фёдор не имел возможности увидеть. Сев на печи, Достоевский, демонстративно, но при этом не так уж и наиграно, кашлянул, и Анастасия сразу же повернулась, взглянула на внука. — Доброе утро, — она как всегда мило улыбнулась, по своему обыкновению излучает лишь доброту. — Как спалось? Выспался? — И тебе доброе, — голос был уж слишком заспанный, совсем немного будто охрипший. Достоевский прокашлялся. — Нормально спалось, — ведь не следует говорить о бессоннице — начнутся напрасные хлопоты, которые будут только раздражать юношу. — Выспался, спасибо. — Вот и слава богу, — старушка встала и подошла к плите, поставила чайник, а Фёдор, изначально смотревший на неё, перевёл взгляд сначала на пол, затем на икону, висевшую над дверью в саму комнату. Это была икона Николая Чудотворца. На завтрак Анастасия приготовила яичницу с сосисками и помидорами. Старушка говорила, что яйца вчера утром принёс Коля, его дед держит у себя три куры. Достоевский лишь пожал плечами. Его это нисколько не интересовало. Стук в дверь — три несильных быстрых удара — раздался как раз в тот момент, когда Анастасия со своим внуком только-только закончили завтракать. Это пришел Коля. — Вот, — светловолосый юноша протянул руки, в которых он держал пять куриных белых яиц. — Совсем недавно их снесли. Дед сказал вам принести, поделиться и угостить. — Спасибо вам огромное, — бабушка, усмехаясь, взяла принесённое и сразу же положила эти яйца в холодильник. Коля тем временем прошел в дом, в комнату. Бросив быстрый взгляд на Фёдора, улыбнулся, отвёл глаза в сторону Анастасии. Достоевский смотрел пристально. — Коленька, будешь чай? — конечно же старушка не могла не предложить, такое уж у неё воспитание, привычки, а Гоголь не мог отказаться. На тот момент чая в кружке Фёдора было уже меньше половины. Его совершенно не интересовало общение, но он бы послушал диалог бабушки и Коли, в особенности послушал то, что будет говорить юноша и с какой интонацией он будет это делать. — О, это те самые, да? — Гоголь уже через полминуты указал пальцем на тройку огурцов, лежащих на подоконнике. — Да, они, — подтвердила старушка. — Тогда я возьму и съем один, вы же не против, — с небольшой усмешкой говорил он, — Анастасия Викторовна, Федя, будете тоже? — Огурец с чаем? — весело переспросила бабушка, а затем, рассмеявшись, продолжила. — Ну ты и выдумщик, Коля. Будем. — Я… — Фёдор попытался что-то сказать, но был перебит. — Федя будет. Взяв две штуки, Гоголь театрально развёл руки в стороны обоих своих собеседников, вручая им огурцы. Анастасия продолжала задорно хохотать, словно маленькая девочка, а на лице брюнета не проскочила ни единая эмоция — он хорошо скрыл удивление и какое-то будто отвращение. Он принял овощ, откусил кусочек — горько. «С Колей что-то не так».***
Фёдору совершенно не нравится отношение бабушки к Коле. Коля ей определённо по душе. Слишком по душе. Для неё он как золотой мальчик, ангелочек, солнышко, в конце концов тот, кто всегда поможет и не оставит в беде. Ещё тогда, когда Анастасия жила в Петербурге, она всегда ставила своему внуку в пример всех добродетелей, говорила помогать людям безвозмездно. Для неё это важно. Фёдору было не то чтобы некомфортно в компании блондина, но какое-то странное чувство преследовало по пятам. Можно назвать это постоянным стрессом во время общения с новыми людьми, а можно и не называть так, приняв за сигнал интуиции. Во всяком случае, по мнению Достоевского, Коля действовал как липучка. То, это, третье, десятое… Когда Гоголь услышал, что хлеба в доме Анастасии немного, то сразу сказал о том, что может сходить в магазин и купить, помочь так, как может. Старушка была этому рада, улыбнулась, а ещё сказала, чтобы Федя прогулялся вместе с ним, а то бледный весь ходит, в Питере всякой дрянью дышит, а тут свежий воздух. Идти нужно было в тот же самый магазин, возле которого Фёдор и Коля встретились впервые, — он тут вообще единственный. — Эй, ты чего такой грустный? — Гоголь толкнул друга плечом в плечо, по-доброму усмехаясь, когда они отошли уже от дома шагов на пятьдесят и скрылись за поворотом там, где совсем рядом уже начинался лес, а железнодорожное полотно располагалось ещё в нескольких шагах. — Что случилось? — Почему ты решил, что что-то случилось? Я не грущу. — Ну-ну, не грустит он. Тот, кто не грустит, вёл бы со своей бабушкой за чаем хоть какой-либо диалог, особенно учитывая то, что вы достаточно долго не виделись, а ты... Не-а. Я ни за что не поверю, что вы вчера обо всем успели поговорить, что накопилось за дни вашей разлуки... Или вы поссорились? Не поверю. Анастасия Викторовна всегда избегает любых ссор и споров, она не тот человек, кто будет этим заниматься... Да и идёшь ты сейчас, вон, веки наполовину опущены. Не дело. Что ему нужно? Образовалась небольшая пауза, и Коля поспешил её заполнить: — Не верю, что ты такой уж необщительный. Вчера, когда мы шли к дому, ты на равных со мною беседовал. Если это только потому, что я втянул тебя беседу с обсуждением интересующей тебя темы, то я могу втянуть тебя в такую беседу ещё раз, но на этот раз разговор станет не интересным, а захватывающим. Анализировать пытается? — Считаешь, всё было так? — спросил Достоевский. — Да, Федя, всё было именно так. — Тогда попытайся. Интересно, что он скажет. — Итак, вчера наша встреча началась с того, что ты спокойно-преспокойно попытался преподать мне урок, мол, не стоит лезть к незнакомцам, назвал себя возможным убийцей. — Меня не интересуют темы убийств, скажу сразу. Не следует говорить обо всём этом криминале. — Тем более! — слова Фёдора были сказаны как раз вовремя, чтобы Коля полностью убедился в своей догадке и мог поделиться ею. — Значит, тебя более интересовало научить меня тому, что, по твоему мнению, хорошо. Я прав? — Если даже так, то что тебе даёт эта информация? Кажется, я начинаю понимать… — Кое-что всё-таки даёт. Заметь, когда я начал развивать более-менее интересующие тебя темы — вчера это был недокриминал, а сегодня — мои догадки о тебе. Ты был заинтересованным слушателем, а тогда, когда разговора об этом не было, то есть за чаем, ты сидел будто отдельно от нас с Анастасией Викторовной, словно закрылся стенами, но внимательно нас слушал, и это я точно знаю. — Что ты хочешь сказать?… — Тебе либо совсем не хочется общаться со своей бабушкой, либо тебя интересует моё поведение, но о последнем ты будешь точно молчать. Верно? — Ни первое, ни второе. — Не нужно отрицать, — смеясь, Коля приблизился к Фёдору и почти приобнял того за плечи. Достоевский ушёл в сторону. — Моё поведение абсолютно нормальное, просто отличается от твоего. Не знаю, как в Питере себя люди ведут, но если такие все — у вас там скучно. А бабушка твоя — замечательный человек, и ты это понимаешь. Не замыкайся в себе. Тем временем они уже дошли до магазина. Гоголь легко открыл деревянную дверь и придержал её, показывая всё так, будто этот жест выполнил не он, а какой-нибудь принц из детской сказки, а Фёдор — принцесса. Достоевскому такое отношение к себе не понравилось. — Здрасте, тёть Люба! — воскликнул Коля, зайдя в помещение. — Нужен хлеб. Самый свежий и мягкий.
