crime and souls

      Ночь. Темно. Фёдор вновь укутался в одеяло почти с головой - мёрзнет, лежит на левом боку, повернувшись к стене, и пытается уснуть. Чтобы у него это получилось, мозг должен прекратить думать так много, но, увы.       Спать хочется, но ни в одном глазу.       «Он ведь был прав, — думалось Достоевскому, — он был прав, когда говорил, что я грущу. Он был прав. Я точно был не в духе. Мне не нравилось его поведение»       Юноша вздохнул.       «Но как он догадался, что он меня интересует? Я слушал внимательно, я помню... Он обратил внимание на моё молчание утром, за чаем... Почему он решил, что я именно подслушаю, а не нахожусь в своих мыслях?... Я ведь... я ведь не подавал никаких знаков? Или же... Нет, не подавал. Точно не подавал знаков внимания к диалогу, но почему же тогда?...»       Спящая на раскладушке бабушка зашевелилась, сменила позу сна. Фёдор прислушался.       «Коля запомнил всё моё поведение рядом с ним, и это не очень хорошо. Мне нужно быть скрытнее. Он не глуп, точно не глуп, хоть и играет на публику, как безмозглый клоун, вплетая в свою игру других, как и меня приплёл, обняв в магазине перед продавщицей... А что мне нужно было сделать тогда? Если бы я отскочил, и Коля, и эта женщина рассмеялись бы с моего поведения, а посмешищем я быть не собираюсь. Нужно было аккуратно избавиться от этих объятий. Да, точно, а я был настолько слаб и задумчив, что не додумался... Бред. Я просто стоял на месте, не шевелился, будто оглушённый. Нет, это мои пустые оправдания. Я веду себя как жалкий человек, как уродец. Я был не способен думать, поддавшись удивлению. Я виноват сам в своих неправильных поступках».       Достоевский постучал пальцем по покрывалу.       «Точно так же я виноват в том, что Коля сумел как-то понять моё поведение, несмотря на то, что я был достаточно скрытен. Или же... Нет. Никто раньше не мог такого сделать, только он каким-то образом».       В комнате была полная тишина. Фёдор слышал лишь своё дыхание.       «Хотел ли я тогда, когда мы впервые увиделись, научить его чему-то? Нет. Точно нет. Я хотел лишь того, чтобы он отвязался от меня, и сделал я для этого возможное, сказав то, что должно было показать меня скучным, глупым и неинтересным собеседником, но Коля не повёлся, и я понимаю, почему. В этой деревеньке народу слишком мало, так что не мудрено, что он тут знает всех, а когда меня впервые увидел, заинтересовался и последовал. Так бы сделал, наверное, каждый человек... секунду... Нет, он, скорее, решил изучить меня получше, это была не простая заинтересованность, ведь так? А если и правда, то выходит, что он действовал умнее, чем нужно было человеку? Что же он такое?»       Мгновение всех мыслей и рассуждений будто не стало, а затем догадки вновь начали преследовать.       «Бабушка ведь неоднократно говорила, что Коля ей во многом помогал, и почти только этим он, похоже, и запомнился ей, не считая специфичный юмор и странные шутки. Тогда выходит, что Коля специально делал всё, пытаясь обратить на себя внимание, и делал правильно, верно разгадывая, прямо как... неужели? Нет. Желание обратить на себя внимание - простая и глупая человеческая мечта. Но не может же он быть чем-то средним, не может же?... Подождите-ка, попытки обратить внимание бабушки, той продавщицы, кстати, тоже, были успешны. Помимо этого, он захотел обратить и моё внимание к нему, и у него это... получилось. Как это? Не может же он в самом деле быть наполовину человеком, и наполовину... Такого ведь просто не может быть. Это разные понятия... Тогда почему он существует, если он сочетает в себе и одно, и другое? Почему так?»

***

      На улице неожиданно похолодало, и когда Фёдор вышел во двор, желая на некоторое время остаться в одиночестве хоть где-то и более-менее что-то обдумать, снег будто злобно скрипел под ногами, а мороз сильно колол щёки. Достоевский не выдержал и минуты, зашёл обратно в дом к бабушке.       Старушка немного удивилась тому, как быстро ее внук вернулся, но спрашивать причину не стала. На плите она готовила безмолочную гречневую кашу, также решила отварить сосиски. Юноша сел за стол и взял в руки свою книгу, лежавшую неподалёку. Она уж больно интересовала его последнее время, и каждый раз, когда была в его руках, читалась медленно, вдумчиво, на острых моментах чуть быстрее.       — Мне кажется, в последнее время ты стал особенно необщительным. Раньше и так был тише воды, ниже травы, — заметила Анастасия, отстранившись от готовки и сев напротив внука. — Я думала, Коля тебя хоть как-то разговорит, а вы, похоже, почти даже не говорили.       Фёдор молчал, подняв глаза на бабушку, слушал.       Вновь говорит о Коле.       — Ты почти не рассказал мне об учебе, не говоря уже о том, что происходило помимо неё, — продолжала старушка, — и мне, если честно, даже обидно как-то. Ты можешь рассказать мне о том, что кушал, куда ходил, на какие, может быть, выставки, тебя ведь так интересовало это. Только, прошу, общайся со мной.       — Я посещал одну выставку картин, но там почти не было ничего интересного, она мне не понравилась.       — А что было на самой этой выставке? Чему она посвящена была?       — Современное творчество. Выставка картин одной российской художницы. Картины были слишком яркими, содержали в себе много отвлекающих элементов... Скорее, мне просто не нравится вид написания картины.       — Не разбираюсь всё-таки я в этом... А что интересного-то было вообще? Чем занимался-то в свободное от учебы время?       — Читал. Выучил несколько новых произведений на скрипке.       — Вот и хорошо, что скрипку не забрасываешь, — Анастасия улыбнулась. — А друзья?       — Друзья? — зачем-то переспрашивает Фёдор. — Мы гуляли иногда, — переводит взгляд куда-то в сторону, задумываясь.       Там, куда он смотрел, лежали огурцы. Взяв один небольшой, Достоевский подходит к столу, где готовит обычно бабушка, берет один из ножей, затем, аккуратно проведя им по руке, кладёт на место, берет ещё один.       — Понравились огурцы эти? — спрашивает старушка, наблюдая за внуком. — Это Коля помогал мне их выращивать...       — У тебя почти все ножи сильно затупились...

***

      Анастасия кое-как укуталась и вышла на улицу с ведром в руках. Прошло минут десять перед тем, как она, пыхча, вернулась. Старушка ходила к колодцу, находившемуся не так далеко от дома, за водой, и внука почему-то категорически отказалась брать к себе в помощники. Ведро с ледяной водой поставила в топившуюся печь нагреваться, и пока она грелась, Анастасия убрала с пола ковёр, сложила раскладушку и убрала с пола все, что только получилось убрать шваброй. Затевала она вымыть пол.       Фёдор глядел на это всё как бы лениво, но часто говорил, что может сам все сделать, а также, что не следует так напрягаться, но все, что он получил, так это разрешение протереть полки от пыли.       Через какое-то время ведро с водой Анастасия вынула, проверила пальцем температуру и удостоверившись, что в такое ей будет комфортно окунать тряпку и она не ошпарится, приступила к делу, выгнав внука в ту небольшую комнатку при самом входе в дом. Там было прохладнее, поэтому юноша сидел в пальто, размышляя о чём-то своём.       Он не знал, сколько сидел так, и сильно удивился, когда стук в дверь буквально вырвал его в реальность. Не понятно, кто это, но было предположение, и оно оправдалось, когда Достоевский приоткрыл входную дверь.       — Доброе утро, — вновь улыбающийся, Коля дружески помахал рукой, вызывая у брюнета удивление глупым, по мнению петербуржца, жестом. — У вас есть сода? Дед хотел приготовить блинчики, смотрит в буфет, а у нас, оказывается, сода кончилась.       — Сода закончилась? — Фёдор как-то строго оглядел Гоголя, и тот рассмеялся.       — Да, представляешь, да и в магазине ее тоже не было.       Достоевский тяжело выдохнул, а затем, приоткрыв дверь в комнату, обратился к бабушке, краем глаза замечая, что Коля вошёл в дом.       — Бабушка, — позвал он не то чтобы тихим, но негромким голосом.       Старушка обернулась, и тогда, когда увидела в дверном проходе не только внука, но и выглядывающего Гоголя рядом, даже как-то заулыбалась.       — Да? — ответила она, отвлекаясь от своего дела.       Брюнет хотел было уже сказать про эту соду, но был перебит:       — Здравствуйте, Анастасия Викторовна! — чуть прикрикнул Коля. Достоевский как бы сжался. — А у вас есть сода?       — Сода? — переспросила она. — Должна быть, — бабушка отложила швабру с тряпкой в сторону и по сухому прошла к шкафчику, открыла его и взяла упаковку, заглянула внутрь. — Вот, — Анастасия передала её светловолосому юноше.       — Спасибо вам, — поблагодарил Гоголь.       — А ты, Федя, — старушка обратилась к внуку, — сходил бы лучше на улице погулял, чем тут сидел, а то совсем без свежего воздуха позеленеешь, и так белый весь.       — Тогда мы вместе прогуляемся, — быстро среагировал Коля, совершенно не задумываясь.       — Хорошо, — сразу же одобрила Анастасия.       Фёдор медленно оглядел бабушку и нового знакомого, но ничего сначала не ответил, просто вздохнув.       — Идём тогда, — Гоголь поманил друга рукой, выходя на улицу, и Достоевский, спустя пару секунд, тоже вышел, зачем-то огляделся, медленно следуя вторым к выходу с участка.       — Разве, — сказал он как бы задумчиво, — разве ты не собираешься позавтракать.       — Какой завтрак-то? Сейчас быстро дойдём до дедушки и отдадим ему соду, а пока он будет готовить, прогуляемся. Всё равно мне нужно было бы скучать в ожидании, а так я тебе компанию составлю.       Ради себя. Как обычный человек.       — Как тебе здесь, за городом? Нравится? По-моему, тут действительно красиво, не по-питерски красиво, конечно, но всё-таки есть здесь что-то потрясающее, не думаешь?       — Наверное, — тихо сказал Фёдор.       — Думаю, ты всё ещё не видел самого лучшего, ограничиваясь лишь домом бабушки и тем, что рядом. Вон, — Коля указал пальцем на достаточно высокий холм, заросший елями, — туда сходим.       Блондин шёл достаточно быстро, брюнет плёлся позади. Они прошли несколько домиков, и тогда Гоголь завернул на один из участков, где дом выкрашен в голубой, а также ближе к крыше были нарисованы облака. Забор ровный и аккуратный, но, видно, достаточно старый, зелёная краска потрескалась и в некоторых местах отпала, даже, если присмотреться, можно было найти её кусочки на белом снегу.       Пока Коля бегал в дом, Достоевский просто стоял возле калитки и оглядывал местность, бросил взгляд к тому холму, куда хотел завести его блондин и увидел там, на самом верху, какое-то, судя по всему, здание. Пригляделся получше - правильно, это было здание, хорошо скрываемое елями.       — Ну что, пошли, — Коля почти неожиданно оказался рядом.       Фёдор спокойно кивнул.