crime and souls

      Коля был приятно удивлён, когда узнал, что Федя вместе с ним и дедом едет в Питер, и будет гулять по городу с ними.       Вещи в дорогу были собраны в тот же вечер. На электричку нужно было садиться в одиннадцать часов утра, и будильник Фёдору был не нужен, ведь и без него проснулся бы рано или в крайнем случае был бы разбужен бабушкой.       Именно так и произошло: утром внука будила бабушка. На завтрак съели блины, выпили чаю, поговорили о каких-то мелочах, играя партию в карты. Карты эти, кстати, Достоевский решил взять с собой в Петербург, чтоб потом, если что, скоротить время с Колей или, может, с кем-нибудь ещё. Во всяком случае, большая часть вещей осталась у бабушки, ведь все эти вещи не особо были и нужны Фёдору в Питере, ведь были и так у него в квартире, куда он в ближайшее время ненадолго вернётся, и то лишь для того, чтобы переночевать после прогулок и бесед, проходивших весь день.       Зимой темнота вечером в Петербурге приходит совсем рано, и сейчас, именно в это время, Достоевский был уверен, часов в пять-шесть вечера так называемые экскурсии по городу будут окончены, все пойдут к себе отдыхать, будут заниматься своими делами. Учитывая все факты, сами прогулки будут начинаться тоже не особо рано, самое раннее - часов в девять-десять. Возвращаться в Петербург Фёдору хотелось, как минимум потому, чтобы взять кое-какие вещи из квартиры и в принципе квартиру навестить.       Электричка должна была подойти к станции в одиннадцать, так что примерно за пятнадцать минут до этого Коля с дедом подошли к дому Анастасии за Достоевским. Тот, завидев в окне радостное лицо младшего Гоголя, сразу схватил пакет со своими вещами, надел обувь и пальто, накинул шарф и вышел.       Прямо возле входной двери, на небольшом крылечке, стоял Афанасий, и Фёдор почти в него врезался. Вид этого человека не был приятен брюнету, даже чем-то отталкивал, и может именно потому, что выглядел уж сильно бедным, даже, может, больным. Его тёмно-седые волосы были то ли растрепаны, а может быть они просто были кудрявыми, как и небольшая борода. Ростом старичок был примерно таким же, как и сам Федя, но выглядел больно скрюченным и кривым. Тёмно серые глаза будто отпугивали, были совсем глубокими, но пустыми. Афанасий ими смотрел прямо на Фёдора, и взгляд этот пронзал насквозь. Одет мужчина был бедняцки: старая шапка, потемневшая куртка, бывшая когда-то, наверное, яркой, заношенные штаны и почти развалившаяся чёрная обувь.       — Привет, идём? — сразу же своим хриплым голосом, будто не принадлежащим ему, сказал дед, и Федя в самом начале даже растерялся, но кивнул головой в знак согласия. Бабушка улыбнулась.       Двинулись в сторону станции. Достоевский шёл позади всех, но вскоре Коля что-то тихо сказал родственнику - на что тот кивнул - и замедлился, так что Фёдор сразу догнал друга и они вдвоём поровнялись.       — Ты чего такой грустный идёшь, эй, — обратился Коля таким тоном, будто собирался рассмеяться, но рассмеяться именно по-дружески; он мысленно, скорее всего, даже и похлопал по плечу друга, но только мысленно, видимо, не позволяя себе растрясти человека, не услышав прежде того, что нет тут никого грустного.       — В каком смысле? — переспросил Фёдор, как-то то ли скептически, то ли недоверчиво, но явно со скрываемым, может, недовольством, и скрываемым при всём этом очень даже хорошо. Чувствовался взгляд не то чтобы свысока. — Я просто задумался.       — О чём?       — Имеет смысл знать тебе?       — Как ты сам посчитаешь.       И Достоевский притих ненадолго, смотрел в землю, вернее, следил за чьими-то следами, оставленными на снегу, а затем приподнял голову и смотрел уже вперёд себя, замечая, что до станции идти остаётся всего ничего и что она уже даже хорошо видна, вскоре спросил:       — Сколько раз ты уже побывал в Петербурге? Что видел?       — К сожалению, выезжать отсюда я не часто могу, — отвечал Гоголь с еле слышной насмешкой над собой, — так что был там всего три раза, да и видал совсем немножко: мосты, но только в дневное время, Петропавловскую крепость да по Васильевскому острову гулял, но никуда на экскурсии ещё ни разу не ходил, так что сейчас, — он развёл руками в сторону, — моя первая экскурсия будет. Дай Бог увижу к тому же развод мостов ночью, а то дедушка может и не отпустить, но возможно, всё-таки отпустит.       — Увидишь, — уверенно проговорил Фёдор. — Я бы сам тоже глянул на мосты, а то давненько не гулял по ночам. Думаю, Афанасий Демьянович отпустит тебя ночью гулять, если поймёт, что рядом буду я, с тобой ничего не случится и ты точно не заблудишься.       — Надеюсь.       В относительной тишине, то и дело прерываемой скрипом неприятного снега, дошли уже до станции, более походившей на платформу с совсем небольшим навесом, будто будкой, которая всегда стоит на автобусных остановках. Афанасий присел на лавочку, Коля (ближе к дедушке) и Федя стояли рядом. Неприятное чувство в какой-то степени грызло Достоевского изнутри, и это было чувство именно чего-то необычного, может быть, пугающего, но нечто похожее он ощущал и раньше перед чем-то особенно приятным, например, перед празднованием Нового года или дня рождения, когда его родители были ещё живы.       Некое отвращение Фёдор испытывал в отношении к деду, и было это скорее именно из-за уж больно бедняцкого и, это уж точно, не ухоженного вида этого человека. Такое было к некоторым людям и раньше, например к тем, у кого волосы были сальными, а лицо прыщавым и потным. Фёдор всегда обращал внимание именно на внешность человека, и даже если знал, что тот никогда просто не сделает ничего никому плохого, сторонился, считая, что такие недостойны общения с ним. Этот факт о самом себе не только не устраивал самого Достоевского, но даже, может быть, и пугал.       Электричка прибыла с опозданием в три минуты, но это особо никого не волновало. Сели в пустой вагончик. Вышло так, что Коля и Федя вновь находились рядом, а вот Афанасий сидел напротив них. Вещи Гоголи положили на свободное место около деда, а свои Фёдор оставил у себя возле ног.       С самого начала пути Достоевский думал достать книгу и заняться чтением, но помедлил и просто уставился в окно, рядом с которым сидел. Состав ехал медленнее, нежели тогда, когда Фёдор только добирался к бабушке. Заснеженные ели почти не привлекали внимание юноши, так что он глядел больше на землю и на снежные бугры, мелькающие то и дело неподалёку, чувствуя на себе неприятный взгляд Афанасия.       — Федя, ты почему это такой скучающий сидишь, а? — неожиданно обратился дед. Коля усмехнулся. — Что случилось?       — Не беспокойся, — отвечал за друга младший Гоголь, — он всегда такой.       — Всегда? Не ожидал, если честно, — мужчина ещё сильнее уставился на брюнета, даже свои глазки сощурил, видимо, чтобы лучше разглядеть что-то, что хотел найти. Фёдор рассматривал в ответ, причём с каким-то скрываемым именно высокомерием, — Не порядок это. Вот ты, Коль, например. Тебя я давненько с грустной миной не видел, а тут...       Достоевский вздохнул. Поездка обещала быть тяжёлой. Два часа.       — Ну-ну, все мы разные, — продолжал говорить Коля. — Вот тебя возьмём. Тебя я не видел, например, удивлённым, сколько уже? Когда ты в последний раз удивлялся при мне, а?       — Хо-хо, — старик рассмеялся, но в его строгом и в какой-то степени страшном голосе слышалась некая частичка доброты. — О чём говоришь? С тобой уж нечему удивиться. Нет, ну ты умеешь, конечно, удивлять, но я скорее привык ко всяким твоим выходкам.       И Гоголи рассмеялись, а Фёдор почти ничего так и не понял и лишь уставился на этих двоих.       В целом далее вся поездка проходила более менее спокойно. Гоголи обсуждали что-то своё, время от времени привлекали в разговор и Фёдора, а тот в принципе и не был против. Он всё-таки сдерживал себя от разговоров, но вскоре начал говорить больше. Он узнал о семейке кое-что новое, и это несколько помогло составить более подробное представление не только о Коле, но и об Афанасии, и это будет полезным.       Разве что смутило Достоевского то, с какой хорошо скрываемой, но всё же различимой грустью говорил младший о своём отце, приходившемуся Афанасию как раз сыном. Выяснилось, что тот работал сейчас где-то в Сибири, а связываться с ним на данный момент было очень сложно. Скучают, о матери Коли не говорили.       Тогда же, когда Афанасий заикнулся о том, что у Феди за родители, чем занимаются, Фёдор недолго думая ответил, что те находятся сейчас в Москве и занимаются любимыми делами. Соврал.       Книгу Достоевский так и не достал. Он рассудил, что, во-первых, роман, который он только-только начал читать, может быть известен Афанасию, а сюжет у него не очень уж и приемлемый для многих, а во-вторых, если и неизвестен, пойдут сразу расспросы о том, что читает, что любит обычно читать и прочее и прочее. К тому же разговор Гоголей был громок и наверняка бы помешал чтению.       Люди то и дело входили в вагон и выходили из него. Вот, наконец подъехали к Витебскому вокзалу. Взяв в охапку несколько своих пакетов и сумок, Коля с дедушкой поторопились на выход, а Фёдор двинулся за ними.