crime and souls

      После долгого нахождения в одной и той же позе, сидя в вагоне электрички, колени немного затекли. На платформе вокзала достаточно шумно, людей на удивление было немало, и каждый будто бы специально намеревался толкнуть именно Достоевского. Ближе к выходу из здания, на первом этаже, народу всё же меньше, даже пустые лавочки были, на одну из которых Гоголи положили свои сумки, оглядывая всё вокруг. Фёдор точно не был удивлён такой реакцией, он даже предсказал ее у себя в голове ещё по пути в Петербург.       Выяснилось, что квартира, которую собирался снимать на совсем недолгое время Афанасий, находится близко отсюда, на Малодетскосельском проспекте, так что добраться туда они смогут и пешком, просто перейдя дорогу и пройдя несколько домов. Фёдору же нужно было совершенно в другую сторону, причём ещё и на метро необходимо ехать. Номерами телефонов обменялись раньше, поэтому, попрощавшись друг с другом, разошлись.       Выйдя на улицу из шумного и всё равно забитого людьми помещения, Достоевский, оглядевшись, тяжело выдохнул, прикрыв на секунду глаза, и вскоре уже двинулся в сторону метро, находившегося через несколько зданий, близко к повороту. Мысли были странными и непонятными и их было уж слишком много, так что Фёдор предпочёл совсем ни о чём не думать и просто идти.       Почти сразу же Достоевский признался сам себе, что за городом было намного лучше и красивее, чем здесь, но винить себя в отъезде от бабушки он всё же не стал. Снег из-за большого количества песка и соли стал коричневым и в некоторых местах серым, да и по большей части снега на самом деле не было, но были примёрзшие к асфальту комки (именно комки) льда и какая серая смесь, а не белый, блестящий и толстый покров. На проезжей части, возле которой юноша шёл, вообще были лишь лужи, и из-за этого из-под колёс каждой проезжающей машины появлялись небольшие капли. Небо было серым-серым. Воздух был совсем другой, чем-то сильно пахло, и этот противный запах был сильно смешан с выхлопными газами.       Ускорив шаг, Фёдор старался быстрее дойти до самого метро, спуститься, доехать до той станции, на которую и требовалось, выйти вновь на улицу и войти уже наконец в тот знакомый подъезд, подняться по знакомой лестнице и зайти в до боли в груди знакомую старую квартирку.

***

      Дверь открылась с тихим скрипом, и Достоевский вошёл внутрь. Казалось, эта небольшая квартира ещё сильнее обросла скукой, а затхлость уже впиталась в стены. Учитывая всю некую неприязнь, Фёдор всё же окно не открыл.       Пройдя в маленькую кухоньку, юноша сразу же поставил чайник и сел на один из стульев, вздохнул, упираясь полупустым взглядом в отклеивавшийся кусок старых обоев в цветочек, глубоко вздохнул, кладя локоть на стол и опираясь на ладонь головой, откинув пряди волос и почёсывая голову по старой и странной привычке. Думая о чём-то своём, он оглядел глазами всё помещение, всматриваясь в каждую мелочь. Его грызло какое-то странное чувство изнутри, но что это было за чувство понять не получалось.       Чайник вскипел, но Достоевский не обратил на это никакого внимания. Он резко вскочил и направился в единственную комнату, оглядел и её, нахмурив брови, подошёл к своему рабочему столу, мельком рассмотрел лежавшие на нём бумажки и сбросил всё в кучу на пол, почему-то сжал кулаки.       Дышал глубоко и часто, прикусил губу и вроде сумел успокоиться, но от жуткого ощущения не избавился. Необходимо было отвлечься. Вновь оглядел всю комнату, заглянул в шкафы и даже под кровать, будто искал что-то важное, хоть ничего такого важного не прятал. Сев на кровать, поставил локти на колени и запустил пальцы в волосы, пытаясь осмыслить то, что делает.       — Что я делаю? — неожиданно вслух Фёдор спросил сам себя, и тогда, когда понял, что этот вопрос сразу показывает то, как в последнее время бестолково поступает Достоевский, будто мучительно промычал.       Действительно, что он вообще творит? Он не думал о том, что делал, и сразу же, в ту же минуту, ощутил всё, что вытекло из этих необдуманных действий, сильным ударом. В памяти в то же мгновение оживились моменты его бездумных поступков, совершенных в последнюю неделю, и юноше стало ещё хуже. Уставившись в одну точку, он начал обдумывать всё-всё произошедшее, и неожиданно поймал себя на том, что говорил вслух, но прерывать себя не стал, решив, что если будет слышать сам себя, то переварить всё будет проще.       — ...И началось это даже не в поезде, а именно раньше, ещё там, университете, на следующий день после звонка бабушке. Так как же это получается, я не мог же измениться? Я и говорил после этого не так, и делал... Получается, да. Я именно изменился, перестав быть таким, каким был, и изменился определённо в худшую сторону... Что же...       Всё его тело было напряжено. Внимательным, но будто невидящим, пустым взглядом Фёдор до сих пор оглядывал всё, что окружало его, дышал пыльным воздухом, из-за которого в лёгких начало колоть. Дыхание не восстановилось и было всё ещё быстрым и неровным. Вспомнив о чайнике, Достоевский вдруг подскочил и вернулся на кухню, быстро заварил себе чай, пролив при этом кипяток на стол и, увидев, что кувшин с обычной водой, которой всегда разбавлял горячую воду, пуст, долил холодной воды прямо из-под крана.       Сев на стул, юноша облокотился на спинку и вышло так, что голова его опиралась на стену, а взгляд был направлен на то, что было за незанавешенным окном. Беспокойно оглядев серо-жёлтую облупившуюся краску соседнего дома, мельком заметив даже проходящего по двору человека, Фёдор вновь невнятно что-то промычал и сам не понял, что пытался передать таким звуком, отвернулся и взахлёб выпил сразу полкружки чая.       Всё-таки чай был недостаточно разбавлен, и жидкость сильно обожгла горло, но на дискомфорт Достоевский внимания вовсе не обратил. Ладони сами сжимались в кулаки, а успокоиться вовсе не получалось. Тряхнув головой, юноша попытался избавиться от надоедливых и непонятных мыслей, старался откинуть этим жестом свои эмоции, но, понятное дело, не сумел.       — Господи, и что же мне теперь делать?       Но ответить на свой вопрос Фёдор был не в силах. Никто не мог подсказать ответ ему на такой вопрос, и осознание этого вновь ударило.       Внезапно Достоевский, обратив внимание на кружку, увидел, что она дрожит, ведь дрожали именно его руки. Рассматривая саму кружку, юноша изучал ее так, будто держит в руках, например, кости динозавра или даже какой-нибудь артефакт, которым пользовались люди ещё за долго до нашей эры, и тогда, когда парень осознал, как увлечён глупым занятием, странно и тихо рассмеялся. Его дыхание стало уже ровнее.       Когда опять же взахлёб допил чай, медленно и даже шатаясь, Фёдор направился в ванную, вымыл лицо холодной водой и обратил внимание на ванну, в которой лежала расколотая плитка, приклеенная раньше к стене. Видимо, всё же отвалилась во время его отсутствия. Достоевский поднял все кусочки и пересчитал. Восемь. Аж восемь небольших кусочков. Много.       Фёдору было некомфортно, и ему требовался отдых - он сам чувствовал это слишком сильно. Неожиданно вспомнился вид квартиры, когда здесь ещё жила бабушка. Тихое, светлое, спокойное и чистое место, какой и была сама Анастасия. Теперь же это место стало грязным, тёмным и будто бы даже злым, а воздух и вовсе давил, не был таким свежим, не тем, что отпечаталось в памяти юноши.       Фёдор стремительно направился в комнату и сразу же распахнул окно так, как только можно было, присел на кровать, находившуюся совсем рядом с окном, и стал глубоко дышать, пытаясь ощутить то самое, но поступавший с улицы воздух был очень холодным и грязным, даже вонючим и болезненным. Юноша вновь резко подскочил и моментально закрыл форточку, отошёл, замечая, как болят его губы и, видно, что он, не замечая этого, грыз их всё это время.

***

      По ощущениям, прошло не менее получаса, прежде чем Фёдор сумел наконец-таки окончательно успокоиться. Поймав себя на том, что уже достаточно долго бесцельно смотрит в одну и ту же точку, юноша не сильно встряхнул головой и протёр уставшие глаза, чувствуя при этом небольшую боль, и вскоре некоторое время видя лишь какие-то маленькие чёрные точки перед собой.       Придя на кухню, Достоевский вновь заварил себе чаю, и на этот раз его разбавлять уже необходимости не было. Чувствовалось, будто выпал из реальности на некоторое время, а затем вернулся будто бы совсем не туда. На часах было три с хвостиком, так что темнеть на улице ещё не начало, но медленно всё уже шло к этому, и в тяжёлом воздухе, похоже, летало что-то, что показывало это.       Подойдя к окну поближе, Фёдор пустым взглядом смотрел на крохотный двор, держа кружку в правой руке и делая осторожные глотки. Как и всегда, не происходило ничего интересного, лишь только единожды пробежала кошка да проехала через арку какая-то белая машина. Нужно сказать, что это был двор-колодец, и через него время от времени и проходили, и проезжали жильцы соседних и того же дома, в каком жил Достоевский, также, наверняка, могли зайти сюда и не местные. Во всяком случае, тут всегда было тихо, несмотря на то, что совсем рядом располагалась действительно шумная автомобильная дорога.       Всё происходило как в замедленной съёмке, и Фёдору даже начало казаться, что время останавливается. Мыслей никаких не было. Но вскоре странную обстановку прервала тихая, но хорошо слышная вибрация телефона. Звонил Коля, и юноша, понятное дело, принял звонок.       — Да?       — Федя, привет, — Колин голос был очень громкий и радостный, — ты же сейчас у себя, да? Как насчёт прогулки где-нибудь, где красиво? Но только чтоб не совсем центр города, хорошо? Ты ведь можешь сегодня? Где встретимся?