Мнение о "Великолепном веке": записки бывалого фикридера

      Ох уж этот "Я, Ибрагим, сын рыбака из Парги...", который умудрился не замолчать даже после смерти) Многие комментаторы хихикали над тем, что он помер двадцать-сорок серий назад, а призрак, походу, остался) Но это же говорит и о важности персонажа, по мнению сценаристов.       Судьба Паргали для меня - это типичнейший пример истории человека, из которого до конца так и не вышел "комплекс раба". А он ещё и останавливаться в своих попытках его преодолеть не захотел. Похоже, примерно так считают и авторы сериала, вкладывая это мнение в уста Хюррем. Вспоминаем: незадолго до своей смерти, прося прощение и прощая, отпуская и прощаясь со своими друзьями и врагами, она приходит на могилу Ибрагима и мысленно общается с ним. В своей речи она употребляет прекрасную метафору: Сулейман - это пламя, а Ибрагим и сама Хюррем - это мотыльки, порхающие вокруг. "Я смогла остановиться, а ты нет. Подлетел слишком близко и сгорел в пламени". Я вижу в этих словах ключевое обстоятельство, ставшее причиной преждевременной смерти Паргали: если коротко и ёмко, то берегов наш грек не видел)       Справедливости ради, Ибрагим действительно в сериале представлен одной из важнейших фигур в жизнь как Сулеймана, так и государства. И этот факт ярким контрастом показывается после его смерти. Так, у султана больше так и не появилось хотя бы немного похожего по душевной близости человека, каким был Ибрагим (Хюррем в данном случае не учитываем). Кроме того, его значимость как визиря, по факту, в полной мере так и не удалось никому превзойти: если Рустем был неплохим внутренним политиком, то вот военная сфера оказалась не его, равно как и других великих визирей. Больше таких громких побед, как были при Паргали, Сулейман не одержал.       На этом контрасте можно проследить, что и наш "сын простого рыбака" имеет как бы две ипостаси, грани личности - Ибрагим-паша и Паргали. Первый - государственный муж Сулеймана-падишаха, умелый деятель и раб с неуёмной жаждой власти, которой он пытается компенсировать свой зависимый статус. А второй - самый близкий человек Сулеймана-обычного человека, его названный брат, частичка его души. И пока они более-менее были способны договориться между собой и получали взаимные "плюшки" друг от друга, жизнь нашего героя была довольно неплохой. Но когда один стал превалировать над другим - эта жизнь быстро закончилась.       Я вижу две причины того, что история повернулась именно так: в первую очередь, дело было в самом Тео из Парги, который фактически им и остался. Неплохую параллель здесь можно провести, как ни странно, с Нурбану. Вспоминаем: когда она забеременела, Селим выделил ей отдельные покои, а она сразу же захотела обставить их по-венециански. Тогда Джанфеда-калфа быстро вправила её мозги, сказав примерно следующее: "Хоть ты и стала Нурбану, в душе ты всё равно остаёшься Сесилией". Тут Нурбану и поняла, что если она хочет добиться желаемого, она должна забыть прошлое и стать настоящей османской госпожой. А вот в случае Паргали, на мой взгляд, этого так до конца и не произошло. Он был большим приверженцем европейской культуры и особенностей поведения. В своё время даже недовольство Валиде не остановило его перед тем, чтобы ввести в своём дворце практику приёма пищи за столом, по-европейски. И уж недовольство даже самой Хатидже не заставило его убрать статуи из сада. Это потом она за них боролась, как за напоминание о покойном муже, а до этого они были идолами неверных. А про фееричную реакцию Ибрагима на реплику супруги "Я-династия, ты-мой раб", и последовавшие за ней события с участием Нигяр - просто ярчайший паззлик в эту картинку.       В эту же причину, само собой, вписывается и немаленькая такая гордыня нашего обиженного жизнью грека. Он, всё сильнее приравнивая себя к султану, как будто пытался смыть с себя клеймо раба. Проблема в том, что такое поведение часто считают как раз признаком того, что рабское мышление из головы не выветрилось. Вряд ли мы можем осуждать Ибрагима за это, ведь нам не понять, какого это - быть обращённым в другую веру рабом Османской империи, которому нужно забыть всё, что до этого было ему дорого. Вот только самому Паргали тоже бы стоило помнить о принципе историзма: он был достаточно умён, чтобы понимать, чем ему может грозить такая позиция. Он прекрасно осознавал, что для династии совершенно нормальной является мысль, что их рабы должны сделать смыслом своей жизни служение их великому дому. О личных переживаниях самих рабов фактически никто не думал.       Зато о них никогда не забывал Ибрагим. А потому не только принимал как должное каждую ступеньку своего стремительного возвышения, но и в какой-то момент перестал видеть меру. Даже если речь шла о благосклонности султана. И вот тут я частенько задумываюсь о том, какую роль в самомнении Паргали сыграл сам Сулейман. Ведь именно он был тем самым трамплином, который вознёс простого мальчика Тео на самую вершину власти. Нет, то что источником власти Ибрагима стал его падишах - это как раз нормально, в порядке вещей.       Меня волнует другое: а какую роль в том, что Паргали перестал "видеть берега" сыграл тот факт, что Сулейман собственными руками немало этих "берегов" порушил? Ну, приближение простого раба на уровень практически родного человека для одинокого на своём пути шехзаде - это тоже ожидаемо. Но дальше? Такое быстрое возвышение до великого визиря, полное доверие со стороны Сулеймана, и апогей всего - "я спасаю тебя даже от себя самого"? Можно ли сказать, что султан сам прилично поспособствовал тому, чтобы у Ибрагима слетели все тормоза? Я считаю, что да, и именно это называю для себя второй причиной, почему судьба этого персонажа сложилась именно так. Мне кажется, что в этом и состояла проблема: знаете, как часто говорят - "не смешивайте личные отношения с рабочими". Ведь Сулейман-друг не оказался предан Ибрагимом, но он завязал и государственную часть в этот узел их взаимоотношений так, что он в какой-то момент стал Гордиевым.       Я всегда придерживаюсь принципа: если в отношениях, дружеских или любовных, что-то не ладится, виноваты оба. А потому считаю, что и в этот раз всё произошло именно так. Причём в этой ситуации я больше сочувствую как раз Сулейману. Объясняю почему: со стороны Ибрагима все его грешки казались таковыми, что друг, почти брат, на них особо и внимания не обратит, и уж точно они не будут иметь долгоиграющие последствия. Ведь со стороны так и выглядело: ляпнул он про свои статуи на семи холмах Рима, заказал свой бюст, назвал себя султаном-сераскером в приказе, заявил, что повышения жалования ему мало, а Сулейман побушевал и успокоился, называя дальше Паргали своим ближайшим другом. Вот только, как мы выясняли ещё в части про самого султана, что он-то как раз ничего не забывает, и эти детали копятся капельками в чаше его терпения. А в случае Ибрагима я это вижу вообще как испытанием дружбы на верность. Причём властью, которую сам же Сулейман другу в руки и вручил. Особенно ярко это проявляется в эпизоде истории обвинений и казни Искендера Челеби. Именно поэтому, по моему мнению, ему было так тяжело: он не просто казнил своего друга, он не мог не понимать, что и сам своими поступками привёл его к такому концу.       Вот ведь забавно получается: вроде бы оба друг друга знают так, как никто не знал, но один даже не подумал, что у друга закончится терпение, а второй - что его близкий человек принесёт его доверие в жертву комплексу раба. А так ли хорошо знали они друг друга? Вопрос для меня риторический.       Однако, как бы там ни было, а Ибрагим - один из важнейших людей в жизни Сулеймана и всей Османской империи и, конечно, один из самых великолепных персонажей в этой саге. Пример человека, который так и не сумел отпустить прошлое, которого нужно было придержать в стремлении быть выше всех, а оказалось, что это некому было сделать. А потому, испытание дружбой с властью он провалил. Но что самое удивительное - дружба двух людей, великих, каждый по-своему, не закончилась после смерти одного из них. Как я уже писала в главе про Сулеймана: казнил он утонувшего в своей гордыни Ибрагима-пашу, а тосковал до последних мгновений своей жизни по Паргали. И тот старого друга не обманул - пришёл за ним в час, когда пора было уходить.