Нелёгкие будни ангела-хранителя

За окном белые хлопья медленно спускаются вниз, кружась и завораживая своим танцем. Ибо наблюдал бы за ними весь день, уютно лежа на мягком диване, бережно закутанный в клетчатый плед. Руки бы грела чашка с какао, а в наушниках звучала полюбившаяся меланхолия. Но вопреки желаниям аккуратно сложенный плед лежит в сторонке, а некогда горячий напиток, позабытый на столике, уже давно остыл. Ибо же не мог оторвать взгляд от умиротворенного мужчины у окна: ангел-хранитель бережно держит на руках притихшую кошку и что-то тихо нашептывает ей. Он смотрит на Кико с такой нежностью и теплотой, что не проникнуться представшей идиллией невозможно. Однако вместо музыки в наушниках в груди разливается гнетущее чувство, в очередной раз служа напоминанием о том, что любоваться подобной картиной Ван Ибо осталось недолго. Ему ведь уже за двадцать, а в тридцать… А в тридцать его ангел-хранитель, как и подобает остальным с небес, ускользнет из его поля зрения. Точно так же, как когда он находится в университете, на тренировках или бесконечных подработках. Так уж получается, необходимость в ангеле теряется в обществе других людей. Хотя бы потому что это не позволяет в полной мере жить, общаться, полюбить. Родители заверяют, что все будет в порядке, что время многое решает, позволяет, спасает. Но Ибо боится забыть. Ведь даже находясь в социуме и чувствуя едва различимое присутствие Чжаня, порой забывал, что хранитель все еще был рядом с ним. И это правильно. Так должно быть. Все твердил ангел, успокаивая заплаканного подопечного после первого учебного дня в младшей школе. Ибо так испугался, когда вошел в огромный класс незнакомцев, а хранитель вдруг перестал сжимать его хрупкую ладонь. До чего жестоким было так обойтись с тем, кого с пеленок приучил к себе, к своей защите и миру, в котором не было места чужим. Ребенок еще долго терзался истериками по поводу своего одиночества в школе, от чего по сей день в повзрослевшем Ибо отдается обида. С тех самых пор он начал привыкать к противной, зудящей до боли истине: для них не существует до самого конца. И Ван Ибо до ужаса боится наступления того самого времени, в котором больше не сможет прикоснуться к своему ангелу, его крыльям, лицу, почувствовать родное тепло в самые холодные дни и не услышать любимого голоса, служащего опорой в минуту нужды. Душит. Мир без него душит. Брови хмурятся точно так же, как небо за окном. Сколько бы себя не изводил печальными мыслями, Ибо не подвластно изменить свой исход. Он ведь не такой, как его новоиспеченный друг, Сонджу, не сумеет выбраться из ямы без крыльев своего ангела. Но если быть честным, единственное, чего не хватает Ибо, так это той самой беспечности, которая по счастливой случайности может оказаться лотерейным билетом. С одной стороны, нечего терять, чтобы позволить прорваться на свет чему-то большему детской привязанности. С другой, пусть лучше все останется прежним, чтобы иметь возможность дышать. Когда Чжань переводит взгляд на Ибо, парень вздрагивает, словно от порыва холодного ветра. Разве можно так резко возвращать из потока не самых приятных чувств? Ангел отходит от окна, покидая полюбившуюся картину Ибо. Вмиг посерьезневшие глаза изучающе обводят каждый участок его тела, владея энциклопедией вселенной своего подопечного. Сможет ли его поникшая фигура и сегодня скрыть в себе все волнующие темы неравнодушного к Чжаню сердца? — Хочешь, можем оставить Кико на дольше, — предлагает хранитель, почесывая кошку за ушком. — Нет, спасибо, — отрицательно кивает парень. — Отец через пару часов заедет за ней. — Уверен? — пристально разглядывет его Чжань. — Вещи мы все еще не собрали. Ибо знает, что от хранителя не укрылись ни нахмуренные брови, ни тяжелая туча над головой. Как только у него этого получается? Так тонко улавливать чувства и настроения. Поразительно. Возможно, все дело в тех, кто был до него. Но при одной лишь мысли об этом, Ибо раздражается и невольно машет головой в попытках отогнать новый поток негатива. В таком темпе его сердце до вечера в нем может утонуть. — Что такое? — ангел садится к нему, выпустив Кико из рук. — Сегодня ты подозрительно молчалив. Ван Ибо меньше всего нравится, когда Чжань волнуется о нем. Не винить себя за лишнее беспокойство попросту не получается, так как неравнодушный взгляд карих напротив проникал, кажется, в самую душу. А там… Там Ибо хранит то, в чем бы не хотел признаваться. — Просто голова болит. Наверное, из-за погоды, — обращает внимание к окну, за которым по-прежнему медленно опускаются белые хлопья. Ему бы почувствовать эту легкость на душе в ту самую секунду, когда Чжань молча берет его за руку и нежно поглаживает большим пальцем по тыльной стороне ладони. И это правильно. Так должно быть. — Ты ведь знаешь, что я всегда рядом. Чжань пытается пробраться сквозь волны расстроенного моря, но Ибо предусмотрительно закрывает глаза, пряча разыгравшуюся в нем стихию. — Знаю, — заверяет, все еще убежденный в том, что без осязания — все будет не тем. Внутри безнадежное пропускает удар, грозясь когда-нибудь точно развалиться на части. Ибо возвращает к Чжаню свой взгляд, бесконечно любуясь такими привычными чертами лица. Жаль, сейчас он не улыбается. По-своему, по-особенному. Так, как может только он. В груди очередная волна бьет по хилому сооружению из его ребер, заставляя до боли закусить губу. Иначе точно захлебнется, опустившись ко дну безжалостных мыслей. Вот бы его ангел-хранитель владел способностью останавливать время, тогда бы у Ибо был шанс пробыть с ним дольше. Или, может, отправиться на Марс? Добровольцем. Там день на сорок минут дольше, а в году шестьсот восемьдесят шесть земных суток. Только представить, что вместо года у него будет два, а вместо пяти десять. Хотя, думается, что даже в таком случае Ибо все равно было бы недостаточно. И все, что ему остается — недолговечное здесь и сейчас.