Нелёгкие будни ангела-хранителя

Солнечный диск занял самую высокую точку безмятежного неба, не позволяя в каменных джунглях скрыться от палящих лучей. Чжань едва поспевал за своим подопечным, напряженно плывущим в толпе вдоль тротуара. Ибо уже которую минуту по счету вещал ангел-хранителю о треклятом преподавателе, весь курс выводящем его на конфликт. Махал руками, цокал и, в общем и целом, старался выпустить пар. Только тело и так неприятно липло от пота — не спасала ни светлая одежда, ни панамка до носа. Казалось, вдохнуть нечем, откуда у Ван Ибо столько сил в сорокаградусную жару? У хранителя вот-вот начнет двоиться перед глазами. — Впереди, — перебивает Чжань, стараясь ухватить за плечо. — Этот старый хрен меня достал! Сколько можно, а?! Написал, переписал, опять переписал и все равно не так! Подопечный продолжает идти без умолку, совершенно не замечания предостережений со стороны. — Ибо, осторожно, — ангел вновь пытается до него достучаться, — впереди… — Серьезно, Чжань, что со мной не так? — резко останавливается, чтобы повернуться к нему. — Почему я? Неужели больше не к кому?! — Иб… Что ж, хранитель, честное слово, пытался это предотвратить. — Да твою же… Шипит парень, крепко держась за голову, сползая вниз по столбу. — Ты в порядке? Чжань садится на корточки подле него, сочувствующее смотря на скривившееся от боли лицо и съехавшую набок панамку. — Не мог предупредить? — недовольно выплевывает Ибо, потирая пострадавшее место. — Что за день-то такой… Хранитель устало вздыхает и выпрямляется, протягивая руку. У Ибо день не задался с самого утра, начиная с ремонта соседей, продолжая опозданием в университет и очередной стычкой с занудным преподавателем экономики. По его рассказам, тот предвзято к нему относился: причина в пролитом кофе перед началом семестра. Невысокий седовласый мужчина, на вид шестидесяти лет, на первой паре дал понять, что за испорченный пиджак, которому явно не один десяток лет, Ибо придется несладко. Но. Если бы он только знал, какой головной болью студент ему обернется, кричал бы не только на первый этаж. Сяо Чжань по-доброму улыбался ситуации: старик, пусть вредный, но палки в колеса не вставлял, просто напросто видел, что студент способен на большее. Ибо не докажешь, хранитель даже не пытался. — Прекращай причитать и поднимайся, — тянет за руку вверх ленивое тело Ибо. — Курсовую сдал, выдохни и расслабься. — Сдать сдал, но этот чертов Янг из меня все соки выжал. Мягко улыбнувшись, Чжань поправляет панамку Ибо и щелкает его по кончику носа. — Пойдем, если не хочешь опоздать на презентацию Сонджу. — Да знаю я, знаю, — бурчит, но двигается следом, вливаясь в поток прохожих. — Пожаловаться уже нельзя. Хранитель прикрывает глаза, качая головой: этому Ван Ибо можно все. — Смотри, чтобы это не превратилось в привычку.

***

Ван Ибо нравится творчество во всех его проявлениях. Есть в увлеченных людях что-то уникальное, неповторимое, независимо от того, чем они занимаются. Проявление в каком-либо деле всегда будет чем-то особенным для себя, чем-то неповторимым для других. Но каждый такой раз является, как минимум, высвобождением частички того, что было заперто внутри и отчаянно желало появиться на свет. Именно момент рождения так привлекает Ибо. Все индивидуальные номера, созданием которых он занимался, ни что иное, как отражение его самого. После выступлений парень чаще всего чувствовал себя преисполненным эмоциями, которые, казалось бы, только что отдал. Именно этот бесконечный круг служит необходимой подпиткой, вдохновением для создания чего-то нового, постоянном совершенствовании. По мнению Ибо, человек и есть то самое искусство. Не лист бумаги привлекает внимание, не палитра красок вдыхает жизнь в пейзаж, не тонкие линии, сплетаясь, примагничивают взгляд, заставляют задержать дыхание или сбить сердце с ритма. Это делают люди. И сейчас, обойдя всю галерею, остановившись напротив изображения знакомого ангела, Ибо не находит слов, чтобы описать рядом Сонджу то, что чувствует. — Подожди, это же, — чуть приоткрыв рот, продолжает всматриваться в картину. — Неужели… Казалось бы, чем может поразить черно-белое полотно? Своим содержимым. Особое видение художника одновременно восхищает и сбивает с толку. Белый сад, в центре которого сидел мужчина, не сразу позволяет раскрыть свои тайны. Только присмотревшись, можно понять, что это вовсе не листва раскидистых деревьев, а пушистые перья. Больше не ангел, но все еще не человек сидит, обнимая колени, тогда как вместо небес над ним возвышаются белоснежные крылья. Странное чувство пронзило Ибо, оно давило, тянуло внизу живота, словно кто-то насильно пытался заставить припасть к полу. Небо непостижимо. Точно так же, как Сынену собственные крылья. Ибо проглатывает неприятный ком в горле, прежде чем озвучить догадку: — Сынен пал? Сонджу не отвечает, продолжая смотреть на картину перед собой. Ибо отступает назад, стараясь рукой отыскать Чжаня, чье присутствие сейчас больше, чем необходимо. Не находит. Страх, липкой субстанцией постепенно заполняет организм, заставляя обернуться на его поиски. Но как только находит, напряжение усиливается: хранитель хмурит брови, не отрываясь от изображения павшего сослуживца. Ибо бы списал все на замешательство, в котором и сам перебывал, но не один Чжань его читал как книгу. В глубине любимых глаз отражался страх вперемешку с чем-то еще. Это что-то еще пугало сильнее молчания. — Здесь и без слов все ясно, — отзывается Сонджу, поворачиваясь к ним. Оказывается, Ибо не дышал все это время. Прикосновение чужой руки дает это понять, и он шумно выдыхает, ощутив родное тепло на своей ладони. — Где он? — Чжань задает интересующий обоих вопрос. — Вышел покурить. Не может находиться в помещении, где столько картин его прежнего, — грустно улыбается Сонджу. — Он так старательно пытается это скрыть… Парень задумчиво замолкает, опустив глаза в пол. Собираясь на выставку, Ибо не предполагал, что может увидеть начинающего художника в столь плохом состоянии. Светящийся энтузиазмом и безграничным запасом энергии образ молодого парня сейчас в точности повторял настроение всех картин — черно-белое. Его надломленная улыбка и опущенные плечи заставляют ступить к нему, заключить в крепкие объятия. Первая презентация картин не должна была быть таковой. Сонджу сцепляет руки за спиной Ван Ибо. Пряча лицо, шепотом озвучивает то, что причиняло почти физическую боль: — Он жалеет. Я вижу, я чувствую это. И ничего не могу поделать. Глаза Ибо встречаются с хранителем в немом диалоге. Столько невысказанной любви сейчас плещется над их головами, сколько одергивал он себя от признаний. И не зря. Сердце колотится. Ибо не может различить чье именно, только сильнее прижимается к Сонджу и едва заметно кивает Чжаню, тотчас выдвинувшемуся в сторону выхода. Наверняка разговор с Сыненом будет нелегким. Ибо не представляет, каково это — больше не иметь возможности быть тем, кем являешься, потерять то, из чего от и до состоит все твое существо. Слишком большая жертва. Неизвестно, была ли оправданной. Ван Ибо прикрывает глаза, почти невесомо проводит рукой по вьющимся волосам, отдающими пряностью, и прежде, чем отстраниться от друга, всего на пару секунд проваливается в свои чувства к Чжаню. Позволил бы он такому случиться, будь у них нечто больше привязанности? Ибо не знает. И страшно узнать.