Ты мне веришь, Миш?

Парни вели непринужденный диалог о том, что занимало их в жизни: музыке, панке, анархии. Только вот у каждого было непреодолимое желание заговорить о другом, неземном- о том, что обоих их тревожило своей неправильностью, неуместностью. Каждый их них глубоко зарыл внутри себя нелепое нежное чувство к другому, только свет этого влечения тусклым, немощным лучом пробивался сквозь слои перегородок, воздвинутых ими, отражаясь неуверенным огоньком в привычном взгляде, обнажая истинное отношение, но воля снова и снова брала контроль над нарушителем, пряча его еще глубже, пихая в самые отдаленные, мертвые уголки. Они интуитивно ощущали какую-то связь, скидывая вину на воображение, на попытку выдать желаемое за действительное.   Андрей решил рискнуть, воплотить наконец оседлавший его сознание план, навязчивый, как глупая песня из рекламы, не дающий спокойно жить, бьющий по мозгу в неудачные моменты, впитывающий, всасывающий в себя все его внимание. -Вот я дурак, совсем забыл, что припрятал бутылку водки от родаков. -Неси давай, забывчивый ты!- заинтригованный внезапным признанием возбужденно воскликнул Михаил. Князев спешно побрел к заначке, тревожно перебирая липучие мысли. Выразив во вздохе все свои двойственные мысли, он вернулся на кухню и поставил прозрачную бутылку с переливающующимся с алкоголем на стол, а после отвернулся за рюмками. - Вот это я понимаю! -Ты не переборщи только. -Ну  ты че, Княже, я так, немного. -Ну-ну.   Высосав половину содержимого, Горшок  стал громко втолковывать идеологию анархизма и  прочие свои убеждения, активно жестикулируя. -Понимаешь, да? Но все это идеализм, это невозможно, понимаешь, да? Резкие взмахи руками собеседника отражались колющей болью в голове, Андрей вяло кивал. Все-таки водка-не его, а вот собутыльник явно был рад снова поговорить на свою любимую тему. Князь уже глубоко сомневался в своей задумке, ленивой рукой фиксировал щеку, довольный хоть тем, что так откровенно может разглядывать взбушевавшегося Мишу, занятого формулировкой своих спотыкающихся мыслей. -И тогда никто не обвинит тебя в том, что ты можешь симпатизировать своему лучшему другу твоего пола, - ляпнул, не успев отсортировать то, что говорил на "можно" и "нельзя". Заподозрил, что сказал глупость лишь тогда, когда полулежавший , растекшийся на столе Князев выпрямился и ошарашенно уставился на него. -Что? - со смесью недовольства и страха пробубнил Горшенев -Симпатизировать лучшему другу твоего пола? -Ну, я не в том смысле, как мы, я просто в целом...Типа... -Да, у меня такое...было... - не желая раздумывать и сомневаться, признался Андрей. Он мог взвесить все за и против, прикинуть, чего это ему будет стоить, но он вцепился в импульс, интуитивно уверенный, что не зря. -А у тебя... Много было лучших друзей? -Всего один.   Неловкое молчание так и не повисло в воздухе: Миша просто не сопротивлялся внутреннему чувству,  и не только потому что был пьян, а еще и потому, что был отчасти уверен. -И ты мне нравишься. Напрекор обнявшему тело опьянению Андрей встал,  подошел к Горшку и поднял того со стула, схватив за свитер. Брюнет сначала чуть не упал из-за плывущего вокруг пространства, обманывающего его вестибулярный аппарат, но окреп, если не протрезвел, от выбившего дух неожиданностью поцелуя. Терпкие, но мягкие, как зефир, губы прижались к его губам, полным и переливающимся от влажности. Парня обволакивал нервный тяжелый запах алкоголя и нежный, почти весь перебитый смрадом спирта аромат фруктового шампуня Князева. Душный поцелуй, рваное дыхание. Ему казалось, он падает, падает, падает. Голова кружилась от обогрева светящихся краснотой щек на аристократически бледной коже. Князев нехотя отстранился и несмело взглянул на потерявшегося в пространстве Мишу. Тот ощутил на лице прохладу, нет, тот страшный холод, что недовольно смотрит в окно, подглядывает за уютом дома, хищно скалится, твердя "ты еще выберешься, и тогда..". Лезвие одиночества медленно ползло по обнаженной, потерянной душе, глубоко проникая, касаясь самых нежных участков. Блестящие глаза, судорожный взгляд рассеялся по смущенному лицу светловолосого, цепкие пальцы пиявками вонзились в уверенные плечи, хилое сотрясающееся тело вылилось ему на грудь, и Князь испуганно поймал измученного Горшенева. -Не бросай меня, Андрюш...не бросай. - срывающийся, иссупленный шепот, словно бред. -Ты чего, Миш? - напряженные руки, как будто державшие самое ценное богатство, ответственно сжимали чуть не плачущего парня. - Я никогда, слышишь, никогда тебя не брошу. Тусклое свечение, как робкий непринужденный огонек светлячка в теплый летний вечер проступал сквозь всклокоченные волосы, словно тенью от козырька кепки закрывающие по-детски большие глаза. -Я...я боюсь, понимаешь, боюсь...И пришел я поэтому, я не мог, понимаешь...не мог выносить эту печаль...   Боль и сострадание швыряли остатки здравых мыслей, Князев прижал слабое тело, как куклу, дышал успокаивающим жаром в шею Горшка, нащупал на его спине вызывающе оттопыренные лопатки, "совсем нет жира в теле этого парня"- заволновался он, как бабушка, старающаяся откормить любимого внука, всегда, в любом виде для нее болезненно худого. Окрепшие, но напряженные пальцы Михаила поползли по его телу, острые хрипы успокаивались. Андрей вжимал в себя хрупкого парня, желая слиться с ним, преодолеть барьер тела, переплестись, спаять души, но не выходило преодолеть физику, чертова неработающая диффузия. От его рьяных стараний Горшок охнул, пальцы неумело заплетались в равнине просторной спины голубоглазого, млея от раскрывшегося простора, предоставленного им. Проворные ладони Князева прошмыгули под выцвевший, свалявшийся свитер, трепетно играли на нежной, чувствительной коже, словно на излюбленном инструмете, ветром пробегая по изгибу позвоночника, вызывая стаи мурашек. Мягкий, совсем не пошлый стон теплым дыханием погладил ухо Князя, за которым последовал озадаченный вздох: Андрей из последних сил сдерживал желание, а этот стон стал катализатором, и он уже не мог противостоять биологии, этой мудрой науке. Парни хихикнули и повалились на пол. -Ты мне веришь, Миш? - прижался лбом ко лбу, упал в простор больших глаз цвета графита. -Да. Князев укрыл руку черноволосого ладонью, прогуливался по холмикам костяшек, спустившись ниже, пересек реки вен. Горшок смущенно смотрел на лицо лежавшего рядом, казавшееся разрезанным из-за упавших на лоб растрепанных волос. -А как... это... мы же оба парни... не сходится... это... пазл типо. Андрей скачком навис над заробевшим другом, ухмыльнулся -Плевать, что-нибудь придумаем. Он сел на бедра Михаила и потянул свиттер вверх, заставив лежащего приподняться и высвободиться  из плена обузы. Впалый живот судорожно взлетал и тонул, а по обеим сторонам вульгарно высовывались тропинки ребер, манящие любопытные пальцы Князева своей доступностью. Кожа Горшка дышала, утопала в просторе, в нежных ласках рук Андрея, так приятно и непривычно, так броско хорошо на контрасте с колючими объятьями свитера. Казалось, он парит, а не притягивается к этому куску грязи. Парит вместе с Князевым где-то далеко отсюда, от скучного заурядного мира, где никто не живет, не чувствует- лишь выдавливает из себя приличия. Мир безмозглых роботов. Все то, что он ощущал ранее- лишь бедные родственники настоящих чувств, ворвавшихся сейчас, сводящих с ума своей концентрированностью. Все прежднее по сравнению с настоящим- ложка сахара в бочке воды, сейчас- серебрящийся кусок рафинада. Откусишь его, и язык начнет гореть от сладости: рецепторы к такому не привыкли. Андрей перышком коснулся кожи Миши, бледной и гладкой, как сливочная поверхность ванильного мороженого. Нервы на кончиках пальцев словно стали чувствительнее, и касания взрывали мозг удовольствием. Он очерчивал рваные фигуры на теле Горшка, скатывался по горке грудной клетки к плоскости живота, поднялся выше, наткнулся на купол торчащего соска цвета брусники, дерзко торчащему, котрастирующему своей возбуждающей краснотой с однотонным телом. Андрей прильнул ближе, уткнулся носом в мягкую кожу, всасывая уютный запах теплого тела Михаила. Резкий холод заставил того вздрогнуть, но после расслабиться: Князев осторожно поцеловал грудь, а после опасливо коснулся влажным языком соска. Брюнет под ним извивался, будто шланг, отрытый на полную, прыгающий в разные стороны по напором воды. Пламенное дыхание вместе с ледяной прохладой языка, две противоположности: сначала страшный холод, как тот, что сводил его с ума вместе с одиночеством, и пожар выдоха Андрея, веющий безопасностью и спокойствием. Две крайности, контрастируя приводящие к цунами из ощущений. У Горшка уже все кричаще мерцало перед глазами, бешеные искры отдавали головокружением. Лихорачночно дрожащие пальцы Миши ухватили лишь воздух, а потом, наконец, нашли напряженные плечи Князя, судорожно зацепились за них. Голубые глаза Андрея- два стеклышка, отражающих мерное небо,  барахтающихся в лучах солнца, выплевывающих раскаленные лучи обратно, мерцая, удивленно и пугливо посмотрели на напряженное лицо друга. -Я... не могу... я... это... хочу тебя. - цепкие руки спустились ниже и въелись в ремень, - Давай, я хочу тебя. - неуверенный полушепот. Светловолосый сорвал с себя штаны, освободив потом и Мишу от его. Под ним лежал его друг или уже не друг, абсолютно открытый, уязвимый, трепещущий. Князев застыл, не зная, что делать: они оба парни "пазл не сходится". Он робко провел рукой по внутренней части бедра, на что Горшенев охнул и, возив ногти в предплечье Андрея, направил его ладонь к своему члену. Тот послушно погладил ствол, неспешно водил по органу, касаясь так легко, словно и вообще не было контакта между их телами, раздражая и возбуждая этим брюнета, который сдирал зубами пленку с мягких, как вата, губ, укусил из до крови, когда Князь дошел до головки и стал бродить вокруг, иногда решительнее надавливая, иногда на доли секунды отрываясь, дразня. Андрей медленно прибавлял скорость, как это делают инертные, массивные тела. Ему нравились нетерпеливые движения Миши, который отчаянно пытался ускорить процесс, безуспешно. Его губы уже онемели от укусов, дребезжали жжением, но это делало еще приятнее. Светловолосый нагнулся и покрыл его поцелуями, в глазах цвета чефира барахтающегося на полу парня  бликовала неуверенность и жажда продолжения, Андрей послушался второго выражения, провел по всей длине блестящим влажностью языком, как хрусталики сахара переливающимся, приправляя поглаживающим дыханием, снова задержался у самого кончика, прильнул губами, обхватил ртом, погрузив головку в баню рта, беря глубже и глубже, помогая рукой. Горшок тер зубами о зубы, боясь разорвать и так растерзанные губы: как потом с Князевым целоваться? Поверхность груди колебалась с высокой частотой. Он был погружен в вакуум, ощущал различные сенсорные сигналы. Зажмурился, чтобы зрение не отвлекало. Издалека бежала мощная волна, может, гравитационная от вспышки сверхновой. Приблежение словно повисло в пространстве, а потом как настигло, сшибая. Андрей вытерал белую жидкость, лишь бесплодно размазывая ее по лицу. Отдышавшись, Миша открыл глаза и с теплотой и виной посмотрел на парня. Сел рядом и обнял Князева, случайно уснув в гарантирующих безопасность руках, уютных, чарующих своим спокойствием. Юноши смотрели общие сны в узкой комнатке кухни, пока снаружи мороз недовольно щурился и ветер заставлял деревья целовать землю. Этот холод был далеко от горячих молодых тел, от бьющихся в унисон сердец и мерных дыханий дремлющих в сцепке  объятий парней.