Пробуждение

      Утро было зябким, небо затянуло сплошной облачной пеленой, за кривыми древесными стволами прятались тени. Дженни клевала носом и то и дело встряхивалась, проводила рукой по лицу, будто снимая паутину.       — Как же ноет спина, — вполголоса сказала Ханна, поводя плечами. — Нет, ну разве же может спина так ныть?       Дженни промычала что-то неразборчивое в ответ.       — Нет хуже постели, чем лесные сучья, — продолжила Ханна себе под нос. — Шею ломит с утра, будто меня палкой били, и колени хрустят. А может быть, это всё, уже старость подкралась? Лечь бы сейчас в тепло и не двигаться пару деньков…       Она замолчала, внимательно глядя по сторонам, одну руку держа на рукоятке меча. Что-то неясное виделось ей в тенях, слышалось в треске сучьев и ощущалось в холодном воздухе. Отчаяние, подтолкнувшее её двинуться в путь, остыло, в животе поселился ледяной страх. Она не считала себя героем, не бывала в сражениях и даже в турнирах не побеждала, уступая королевским гвардейцам — настоящим мастерам поединков. Что могла она сделать огромному чудовищу? Перед глазами рисовалось его исполинское тело, загнутые крючья когтей, схватившие принца, полная клыков пасть, усеянный шипами хвост. Каким же глупым было намерение в одиночку пробраться сквозь Непролазный лес и одолеть дракона!       Не в одиночку — напомнила себе Ханна, глядя на то, как Дженни зевает и ёжится. Но и с поддержкой друга она вряд ли была способна на подвиг.       — Скоро будет ручей, верно? — спросила её Дженни. — Остановимся передохнуть?       — Сперва поищем брод, — Ханна качнула головой. — Не найдём — двинемся вдоль, а то не нравится мне здесь.       — Может быть, мы уже давно сбились с пути, — пробормотала Дженни. — Тебе не кажется, что вот этот дуб мы уже видели раньше?       — Там был другой дуб, у этого ветка сломана. Если ты устала, можешь вернуться.       — Ну уж нет, я хочу сразиться с драконом! — оживилась Дженни. Тощая лошадка её вздохнула — должно быть, с седоком она была не согласна. — Нельзя возвращаться. Энди так давно нас ждёт! Мы должны его спасти.       Ханна ей не ответила. Ведя коня через поваленный, затянутый рыжим мхом ствол, она думала о том, что Энди, должно быть, уже погиб, и к моменту, когда они доберутся до Дымной горы, спасать будет некого. Да и той ли дорогой они идут? Можно ли доверять картам герцога Линде, остался ли дракон жить на прежнем месте, там, где жил целую тысячу лет назад?       На широкой поляне Дженни остановила лошадь и настороженно сказала:       — Стой, не пойдём дальше. Тут что-то не так.       Трава перед ними была низкой, ровной, будто зелёный ковёр. Прервав свои думы, Ханна вгляделась, и вскоре ей почудилось, что поляна легонько колышется, будто дышит.       — Обойдём, — решила она, направляя коня обратно, сквозь невысокий кустарник.       — Наверное, это волшебное болото, — предположила Дженни. — Наступили бы туда и сгинули… А что это там сверкает?       — Волшебный болотный огонёк? — На дальнем краю поляны, в невысокой траве действительно что-то поблёскивало.       — Монетка? Нет, не монетка. Может, кинжал? — стала гадать Дженни. — Посмотрим?       — Сгинуть решила? Давай без меня. Хотя, если в само болото не соваться, то посмотреть, конечно, можно. Издалека.       Лошади шумно пробрались сквозь чёрные ветки. Болото осталось в стороне, за деревьями, но было за ними хорошо видимо. Подойдя так близко, как показалось безопасным, Ханна наклонилась и увидела тонкий конец чего-то вроде серебряной дудочки.       — Это трубка, курительная трубка, — сказала она недоумённо. — Деревянная, кажется, и мундштук серебряный… У Энди точно такая же.       — Может, он её здесь и обронил! — Дженни в один миг избавилась от сонливости. — Это его, чья же ещё может быть!       От этих слов в груди у Ханны немного потеплело.       — Всё понятно — дракон нёс его над лесом, прямо вот над этим местом, и Энди здесь трубку выронил! — Дженни погрозила в небо кулаком. — Ух, держись, ящерица летучая! Сэр Ханна едет, чтобы сделать из тебя пару новых сапог! Слушай, Хани, как думаешь, получатся ли из драконьей шкуры сапоги?..

***

      Утром Энди сразу сообразил, где находится, и поскорее вскочил с лавки. Ноги гудели после вчерашнего подъёма по лестнице, в коленях что-то похрустывало, но он решил не обращать на это внимания. Новый день заглядывал в драконий дом золотом солнца и птичьим гвалтом — откуда только здесь, посреди камней, взялись птицы?       Натянув сапоги и пригладив пальцами волосы, Энди повернулся к столу за короной и рядом с ней обнаружил незнакомую трубку с длинным чубуком и крохотной чашечкой, ещё ни разу не видевшей табака. Подняв её, Энди коснулся мундштука языком, потом повертел её в пальцах — его прежняя была тяжелее, украшена серебром и затейливой вязью. Эту держать было совсем непривычно.       — Что, сгодится? — раздался позади него голос Уэста, и Энди едва её не выронил. — Заглянул я тут к одному дедку, а там трубок этих десятка два, а то и больше. Такие, сякие, потолще, потоньше, прямые, кривые — глаза разбегаются. И вот я его спрашиваю: что, дедушка, неужели есть разница, что в рот-то брать?       Он подошёл к столу, придвинул к себе стоящую на краю корзинку — занятый трубкой, Энди её не заметил. Недоверчиво глядя на него, Энди спросил:       — Ты к людям за ней летал?       — Вот ещё! Нет, за маслом, за яйцами, — Уэст откинул с корзинки белую ткань, достал большие гусиные яйца и свёрток из вощёной бумаги, перевязанный бечёвкой. — А к дедку тому мне по пути было. И вот он на меня, значит, смотрит, хохочет и говорит: тебе с такими вопросами дальше по улице, у портного жена тебе за монетку всё объяснит!       Энди сел на лавку, потёр гладкой чашечкой себя по щеке, потом куснул мундштук.       — Сгодится, — сказал он. — Хорошая трубка. Хотя ты, конечно, мог выбрать и потолще…       После завтрака они вместе поднялись на второй этаж — Энди в тысячный раз проклял тех, кто придумал лестницы. Огромных залов и крохотных комнатушек наверху в самом деле оказалось видимо-невидимо, длинный коридор изгибался из стороны в сторону и то шёл наверх, то полого спускался, а затем разделился надвое.       Вся стена уводящего влево коридора была густо усыпана окнами-трещинами. Энди привстал перед одним на цыпочки, выглянул наружу, и Уэст придержал его за бока. Волосы разметало ветром, глаза заслезились. Горный склон под окном отвесно шёл вниз, как стена исполинской башни, а у подножия простирался чёрно-зелёный Непролазный лес. Кроны деревьев качались, как поверхность воды, из такой дали верхушки казались мелкой рябью.       Уэст держал крепко. Энди подался назад, прислонился к нему спиной, сказал негромко:       — Простор такой. Хорошо быть драконом: лети, куда хочешь. Делай, что хочешь — сил у вас немеряно, есть клыки, когти, огненное дыхание, ещё и живёте тысячу лет… Человек ничего особенного не может, человек в своём теле заперт, как в тесной клетке. Только разум способен из неё вырваться. Не имеешь клыков — создай нож или меч, не можешь ходить — придумай повозку, не умеешь летать — изобрети воздухоплавательное устройство. Я читал, что на Востоке в небо запускают шары из ткани. Люди летают на них, и никаких крыльев для этого не надо.       — Если ты чего-то не умеешь, можно попросить помощи, — Уэст погладил его по плечам. — Хочешь летать — я тебя прокачу. Покажу тебе, как в небе здорово.       — Это не то. Я бы сам хотел, понимаешь, своими силами. Хотел бы чего-нибудь смочь. Я красив, но в этом нет моей заслуги — благодарить за это требуется кровь моего рода. Я знатен и богат, но и для этого тоже не приложил ни капли усилий. Моё тело немощно, а сердце изъедено пороками — остаётся верить, что хотя бы разум годится для достижений.       Уэст молчал долгие секунды, и Энди устыдился собственной откровенности. Он ждал, что лицо дракона станет насмешливым, взгляд ожесточится — Энди вслух признался в собственной слабости, поделился своей глупой надеждой и ожидал, что будет поднят за это на смех.       — Так ты же дракона приручил, — удивлённо сказал Уэст. — Что, разве много кто может таким похвалиться? Смотри, я же самый настоящий дракон, с хвостом и рогами… ладно, с одним рогом! Это за достижение не считается?       Энди смущённо высвободился из его объятий.       — Не считается — ты сразу ручной был, — сказал он, краснея.       — Вовсе нет. Ты чудом избежал погибели!       — Да, конечно, так всё и было, — с улыбкой закивал Энди.       Дракон оставался серьёзен.       — А ведь ты меня, между прочим, не испугался совсем. Не сбежал, не заплакал — а знаешь, при виде меня когда-то даже самые храбрые рыцари лишались чувств!       — От смеха?       — Эй! Сам сказал — я чудище.       — В твоём случае слово «чудище» образуется от «чудак», — вздохнул Энди.       Он дошёл до конца коридора, сунул нос в темноту зала за ним, послушал, как шумит где-то далеко вода и вернулся обратно к развилке. Уходящий вправо коридор был полон кромешной тьмы и гулкого эха. По словам Уэста, он вёл в самую глубину горы, там находилось и озеро, и водопад, и многие другие диковинки.       Из темноты коридора веяло сыростью. Энди погладил ледяной камень стены и решил дальше не ходить. Скальная толща давила ему на голову, темнота разбудила во всём теле дрожь.       — Не хочешь, да? — удивился Уэст. — Я факел возьму. Там же водопад, и мох, и озеро тёплое!       — Очень мне нужен твой мох! Ты про всё рассказал уже трижды — этого достаточно, — отказался Энди, быстрым шагом возвращаясь к лестнице. — Лучше бы у вас тут винные погреба нашлись. С вином работа мозга куда лучше происходит, чем без вина.       — У меня настойка есть, — Уэст нагнал его, заглянул в лицо. — Я тебя угощу, только немного, а то жалко.       — Настойки жалко?       — Тебя! Она крепкая, знаешь ли, даже горит.       — Отлично, я тоже крепкий, — Энди выпятил грудь. — И у меня тоже горит. Мы друг другу понравимся.       Настойку Уэст пообещал достать к обеду. Вдвоём они заглянули в детские, запылённые, тёмные. Там он быстро поник и, показывая резных змеек и ярко раскрашенных уточек, печально опустил голову.       — Сердце щемит от того, что мы больше их не увидим, — сказал он, встав к Энди спиной. — Дай пару минут, ладно? Потом дальше пойдём, обещаю.       — Думаешь, пары минут тебе хватит? — спросил Энди.       Подойдя, он уткнулся лбом Уэсту между лопаток.       — Я не могу понять, что ты чувствуешь. У меня два старших брата и две сестры, — сказал он, глядя вниз, на белую чешую хвоста. — Одна давно замужем за принцем соседней страны, вторая собирается замуж этой зимой, и братья тоже женаты, у них есть дети… Моя мать жива и здравствует. Я вижусь с ней за ужинами, а с братьями и сёстрами — на больших приёмах по случаю праздников. Мы говорим о политике и погоде, а ещё иногда о том, удались ли сегодня фаршированные перепела. Никто из моих родных никогда не делал для меня игрушек и не дарил ничего из любви, по собственной воле. Я знаю, они осуждают меня за предпочтения в любви и слишком смелые взгляды на то, как должна вестись внутренняя политика… но, думаю, если бы кто-то из них погиб, мне не хватило бы ни двух минут, ни двух недель на то, чтобы с этим справиться.       Он потёрся лбом о холодную спину, добавил:       — Твой брат жив и ждёт, когда мы разберёмся с загадкой сонной болезни. А после этого вы вдвоём сможете грустить столько, сколько потребуется.       Уэст бережно опустил на пол деревянную змейку и обернулся.       — Вот проснётся он, а тут всё в паутине, — заворчал он, нарочито хмурясь. — Скажет — завёл себе пауков вместо брата, с ними теперь и живи!       За обедом он поставил на стол высокую бутыль из тёмного стекла, и Энди хватило только понюхать горлышко, чтобы на глазах выступили слёзы.       — Это тебя так аромат лесных ягод растрогал? — Уэст спешно отодвинул от него бутыль. — Понимаю, я сам только пробку понюхаю — сразу плачу. О детстве напоминает!       — Ну и детство у тебя было, — пробормотал Энди, вытирая глаза.       — Хорошее детство — мать такими настойками от мигреней лечилась. Сядет здесь, в кухне, вечерком, отцу накажет всю нашу ораву спать укладывать, а сама лечится понемножку.       — А ты Норту в рот это вливать не пробовал? — Энди дотянулся, тронул бутылочный бок. — Ну, или не в рот, ещё куда-нибудь можно. Он от одной капли подскочит, спорим? Ещё и огнём задышит.       — Это он без всякой настойки может! — засмеялся Уэст. — Нет, не получится — он что угодно пьёт и не морщится. В мать пошёл, видать.       — Страшные вы существа, драконы, — Энди подпёр рукой щеку. — Ну, тогда ты плесни мне пару капель в кофе, что ли. Вдруг я тоже научусь дышать огнём?       Дни проходили в хлопотах и разговорах. Скоро Энди совсем осмелел, брал Уэста за руки и уверенно вёл, куда взбредёт в голову, чесал упругий шершавый хвост и даже разок украдкой вытер нос о его плечо. По залам и комнатушкам гуляли зябкие сквозняки, днём Энди мёрз и жалел о том, что о дракона согреться не удастся.       Дракон же оказался бесцеремонен и, порой, совершенно невыносим. Едва убедившись, что Энди постиг все премудрости варки кофе, он запел хвалебные песни несомненно открытому таланту и немедленно объявил кофеварение священной обязанностью принца. Тот кивал сперва, смущённо принимал похвалу, а на второй день прозрел.       — Вот твой кофе, лентяй, — процедил он, гневно цокнув донцем кружки о столешницу. — Сахара положить, дармоед?       — Две ложки без горки, спасибо. А как ты так замечательно бровь изогнул? — ничуть не смутился лежащий на лавке дракон. — Научишь? Норт обзавидуется!       Он насвистывал Энди мотивчики, которые тысячу лет назад играл на лютне, декламировал ужасные стишки собственного авторства, где "кровь" в каждом случае без исключения рифмовалась с "любовью". Энди ворчал на размер и на ритм стихотворений, бранился на мотивчики за примитивность, а после ловил себя на том, что настукивает их пальцами по краешку стола.       Уэст пропускал все упрёки мимо острых, унизанных серебром ушей. Он бесстыдно ерошил золотые волосы Энди, таскал его от окошка к окошку и щекотно хватал за бока, приподнимая повыше, показывая то скальных короткошеих птиц, то коршуна, кружащего над ними. Изредка он убегал наружу, желая размяться, и Энди любопытно следил из кухонного окна, как полощутся на ветру над лесом драконьи белые крылья.        Освоиться в драконьем жилище не составило труда, и только наверх, в спальню, он больше не ходил.       Каждую ночь дракон проводил с братом, а принц, запасшись табаком и свечами, бился над загадкой сонной болезни. Стоило мыслям свернуть на дорожку плотских страстей, как он их немедленно приструнял, не желая идти на поводу у телесных слабостей. Каждую ночь он засыпал, не найдя решения, и во снах ему чудилось, что он всё карабкается по крутой лестнице и не видит конца и края ступенькам. Только каменно-прохладная ладонь, надёжно держащая его за руку, не давала свалиться назад, в сумрак.       Долгими ясными вечерами Уэст рассказывал, как им с братом жилось тысячу лет назад. Энди расчёсывал его волосы частым деревянным гребнем и представлял себе Норта — сильного, серьёзного, с гордой осанкой и пламенным взглядом. В рассказах Норт становился то достойным легенд героем, то любящим и заботливым старшим братом, то строгим и требовательным наставником. Энди воображал громкий голос дракона, уверенные движения, поворот его головы, взмахи хвоста. Свирепый Повелитель Северных Ветров оправдывал своё царственное имя, вселяя в душу юного принца благоговейный трепет. Уэст говорил о сражении с драконами Западных гор, которых однажды явилась целая тьма, и если бы не храбрость Норта — пропал бы и дом, и лес, и окрестные деревни.       — Жаль, ты с ним пока не знаком, — сокрушался он. — Ты такого дракона больше нигде не встретишь! Он все мои выходки терпел и в любых затеях был для меня голосом разума. В детстве я хотел стать бродячим артистом, на ваши годы мне лет двенадцать было, когда я к Норту пришёл и заявил об этом с великой серьёзностью. Так он меня выслушал, отнёсся с теплом и вниманием, сказал — побудь пока дома, порассказывай нашим младшим братьям и сёстрам сказки. Ещё сказал, что волнуется, как бы чего не случилось со мной в дороге, и не хочет надолго со мной расставаться!       — Он тебя пожалел просто, — фыркал Энди. — Не стал говорить, что артиста из тебя никогда не выйдет.       — Это почему это не выйдет?! — негодовал Уэст.       — Понятно почему — у тебя же голоса нет! Да наш преподобный заутреню живее читает, чем ты свои песенки мурлычешь!       — Да это просто у тебя ни слуха, ни музыкального вкуса. Уверен, ты ни лютни, ни флейты за всю жизнь ни разу в руках не держал.       — А чего я в руках держал тебя не касается!       Уэст бодался, Энди тянул его за волосы, уворачивался от рук, норовящих схватить поперёк тела и уронить на лавку. Успокоившись, Уэст возвращался к воспоминаниям. Он рассказывал о перепалках Норта с отцом, журил брата за твердолобость и вспыльчивость. Энди узнал, что в детстве Норт сбежал из дома и десять дней просидел в стогу сена, упрямо не желая менять драконий облик на человеческий, и Уэст таскал ему кроликов и перепёлок, чтобы Норт не пугал ни в чём не повинных коров голодным урчанием своего желудка. Он узнал, что однажды Норт едва не проткнул брату рогом перепонку на левом крыле, был укушен в язык дикими пчёлами, отморозил кончик хвоста и сам этого не заметил. Уэст говорил о сгоревшей кровати и о деревенских мужиках, посаженных на верхушки елей за то, что посмели грозить вилами пролетавшему над их деревней выводку малышни.       Энди на это заявлял с усмешкой, что он бы на месте Норта сажал деревенских мужиков на их собственные вилы: нечего ими размахивать без дела. Он представлял встревоженных баб у стогов сена и поседевших от ужаса коров, перепуганную морду Уэста, едва не заполучившего сквозную дыру в перепонке своего драгоценного крыла. Повинный во всём этом Норт не вызывал в нём трепета — только забавное, щекотное чувство глубоко в груди.       Сам Энди рассказывал о замке, об огромной библиотеке и маленькой голубятне, об укромных уголках и замысловато украшенных залах, о пирах и скромных обедах прислуги, на которые он всё время пытался тайком пробраться. С особой теплотой он вспомнил винные погреба — из Южных земель во дворец поставляли первосортные вина.       — Хани считает, что мне ни в коем случае нельзя пить, — сказал он со смехом. — Говорит, что я становлюсь несдержанным не только в словах, но и в действиях.       — А кто такая Хани? — лениво спросил Уэст.       Он растянулся на лавке, подперев рукой голову, сощуренными глазами глядя на угли в очаге. Энди вытребовал у него чернил и бумаги и сидел при свечах, кусая кончик пера.       — Зануда-рыцарь, благодаря которому я всё ещё жив, — ответил он. — На позапрошлой неделе меня угораздило свалиться в ручей, представь себе. Как думаешь, кто меня из него вытащил? Без неё я бы точно уже на тот свет отправился. Она хорошая девушка, всё при ней: косы, характер, фигура. А в бою на мечах она уступает разве что сэру Флинту, капитану королевской гвардии.       — Так ты что, сердцем не свободен? — протянул Уэст, тут же прекратив сонно моргать. Он перевернулся, привстал на локтях — глаза настороженно сверкнули, отразив огоньки свечей.       — Ревнуешь? — Энди вскинул бровь.       — Ужасно! Не для меня, выходит, твои локоны золотые росли?       — Так и знал, что ты любишь меня за одну только внешность, — смешливо поморщился Энди, потом посерьёзнел. Изжёванный кончик его пера встопорщился и посерел. — Вообще, у меня несколько иные вкусы. Да и характерами мы не сходимся. Любви между нами никакой нет, хоть Хани отчего-то и служит мне верой и правдой. А ведь обо мне у матушки при дворе не лучшего мнения… Если бы Хани захотела уйти от меня, я бы всё понял и отпустил её с миром, но она не уходит. Ворчит только, грозится, что сама однажды утопит меня в ручье… Представляешь, какая дерзость — обещать принца утопить! Не любит она меня совсем, не о чем тут говорить.       — А разве любовь не так выглядит? Сперва она тебя из ручья достаёт, а потом ругается — всё потому, что волнуется… Скучаешь по ней?       — Вот ещё, — фыркнул Энди. — Годик здесь поживу — может, начну скучать.       — А вот она, я уверен, уже скучает. И тревожится.       — Ничего… может, разлука ей только на пользу пойдёт. Может, Хани наконец-то забудет про меня и заживёт нормально. Меня как-никак дракон унёс — в самый раз повод.       — Прекрасно, значит, теперь я дракон-разлучник, — с укором вздохнул Уэст. — Может, в замок слетаем?       — Угу, заодно вещичек прихватим, — заехидничал Энди. — Представь только: добрый день, уважаемые, я к вам с того света проездом, срочно нужно обратно, у меня там дракон не встаёт.       — Ну, вот как встанет — тогда слетаем. Тут делов-то, три часа лёту!       — Вот тебе неймётся! Только о том и думаешь, как бы слетать куда-нибудь! — Энди потряс головой.       С пера на бумагу упала чернильная клякса. Энди ругнулся, подумал немного — и переломил перо пополам, отбросил подальше. Строчки догадок и предположений, что он старательно выводил до того, никак не могли им помочь. Он цеплялся за перо, как утопающий за соломинку, но разум оказался бессилен перед загадкой сонной болезни.       Когда весенние сумерки сменились ночной темнотой, Уэст, как и прежде, взбежал наверх, к брату в спальню. В ту ночь Энди впервые последовал за ним, с нажимом проводя ладонью по шероховатому камню стены и про себя считая ступени. Наверху всё осталось как прежде, в окна лился слабый звёздный свет, а Норт лежал в постели неподвижный, словно каменное изваяние. Уэст скользнул рядом с ним под шкуры, скинув одежду на пол, и вопросительно взглянул на Энди.       — Я с вами немного побуду, а потом уйду вниз, — сказал тот, нервно кашлянув. — Хочешь про наши сады послушать? Там в одном растёт целая аллея розовых кустов, а я их на дух не переношу. Считаю их самыми безвкусными цветами на свете. А вот матушка розы обожает, особенно белые. Её красоту многие сравнивают с красотой белой розы, а по мне, так ни та, ни другая особенной красотой не блещут…       Он затушил свечу и сел в изножье постели, глядя на силуэты двух близко подвинувшихся друг к другу тел, сглаженные округлостями мехов. Дыхание Уэста стало глубоким, медленным, и Энди замолчал, прислушиваясь. Единственный удар сердца Норта он услышал так отчётливо, будто настроившись на него тогда, в первый вечер, так и не перестал ожидать следующего.       — Интересно, как матушке сейчас живётся без моего ценного мнения, — проговорил он вполголоса. — Хорошо, наверное. Она наверняка уже справила мои похороны. Отличный повод обзавестись дюжиной новых платьев из бархата и атласа — все с пышными юбками и обязательно с кружевом на воротнике. Весь дворец от фундамента до башенных крыш, наверное, закутан в чёрное, флаги спущены и до самого Дня Вознесения не поднимутся. Наконец-то сбылось то, о чём моя матушка так долго мечтала: её ненавистный сынок отправился в мир иной. Знала бы она, как я в этом мире счастлив — наверное, её бы от злости хватил удар.       Драконы не шевелились, точно оба превратились в каменные статуи. Энди погладил край толстой рыжей шкуры и закрыл глаза. Слова сами рвались наружу, сердце ныло.       — Когда матушка меня в первый раз пыталась убить, мне было, кажется, четырнадцать. На балу в честь Дня Единства кто-то посмел заявить ей словно бы в шутку, что её младшему сыну досталась вся красота королевского рода. Как же придворные описывали цвет моих волос — как плод любви солнца и луны? Наверное, с этого всё началось. Кто-то шепнул ей, что её убогий, несчастный сыночек уже совсем вырос и стал гораздо красивее неё, и она вдруг сама это разглядела. После бала она сказалась больной и скрылась в своих покоях, а затем позвала меня. У неё такие же узкие ладони, как и у меня, и такие же слабые, тонкие пальцы — ими не то что меч, даже смычок не удержишь. Как оказалось, горло они стиснуть всё-таки способны. Она хотела меня задушить — правда, не знаю, почему не довела дело до конца, я ведь уже лишился чувств и почти слышал пение ангелов в Райском саду.       Он закашлялся и потёр шею обеими руками.       — Синяки недели две не сходили. Мне запретили снимать повязки, но я всё равно отгибал их каждый вечер и разглядывал в зеркало, как кожа меняет цвет. Была белая — стала чёрная, как будто выпачканная в угле, а потом лиловая, жёлтая с бурыми разводами и наконец снова беленькая, чистенькая, будто ничего и не было. Но я-то знал, что было. Линде заходил ко мне каждый день, смазывал синяки вонючей мазью, говорил мне что-то. Я уже не помню, что он выдумал, какое оправдание или объяснение, потому что я его совсем не слушал тогда. Я смотрел на его руки и думал, что если бы меня хотел придушить он, то я бы уже давно повстречался с ангелами и объяснил бы им, что Рай и Ад — выдумка для дураков.       Медленно расшнуровав один сапог, Энди уронил его на каменный пол, обернулся к окнам: за ними вставала луна, и острые лучи белого света тянулись в драконью обитель, но были не в силах развеять безопасную темноту, обнявшую постель. Снимая второй сапог и стягивая чулки, Энди продолжил рассказывать, обращаясь к спящим:       — Во второй раз матушка была хитрее. Приступов гнева она себе больше не позволяла, да и при мне всё время находилась Хани. Матушка подарила мне золотой гребень и даже сама вызвалась расчесать мои волосы. От докучливой заботы отвертеться не вышло, и у меня до следующего утра болела голова. Я, должно быть, уже в шестнадцать лет был довольно умным малым — или мне просто повезло. Я быстро передарил гребень сэру Флинту, в знак своей огромной любви к нему и его всегда идеальной причёске… интересно, куда потом этот гребень делся.       Забираясь в постель, он медлил, долго простоял на коленях, слушая дыхание Уэста, глядя на то, как крадутся по комнате лунные лучи.       — А в третий раз я допустил ошибку, — сказал он, ощупью расстёгивая мелкие пуговки и развязывая шнуровки. — Новый город, новые люди, шум, гам, суета… На то, чтобы ещё и с матерью осторожничать, у меня просто сил не хватило. И когда во время прогулки в карете она дала мне яблоко — я съел не раздумывая. Линде ещё как нарочно отлучился тогда — видать, изучал драконий рог. К вечеру меня одолела такая лихорадка, что небо с овчинку показалось. Не было у меня никаких сомнений, что там моя бесполезная жизнь и кончится. Хани наговорил всякого… наверное, не должен был. Может, мне в самом деле стоило бы её полюбить? Не знаю. Не понимаю я всех этих чувств и не верю в то, что вообще на них способен. Наверное, во мне с самого начала не было никакой любви ни к кому на свете, только похоть и любопытство, может быть, я таким родился, а может, колдун-Линде отрезал от меня какой-то важный кусок, когда в младенчестве вскрыл хирургическим ножом мою грудь и заставил моё увечное сердце работать. Видимо, ни моё тело, ни разум, ни сердце ни на что не способны.       Осязая всем чутким телом мягкие меха, Энди затаил дыхание и лёг между двух холодных каменных статуй, будто залез в расщелину в скале. Сердце Норта молчало, Уэста — билось редко и почти неслышимо, потому несчастное сердце Энди стало колотиться за троих. Лунные лучи бродили по комнате и не задевали постели. Вся гора целиком вздохнула, словно на самую малость сдвинулся составляющий её камень, и где-то глубоко, в никому недоступных недрах, заворочался спящий огонь.