Пробуждение

      Следующий день тянулся так долго, будто в него уместилась целая неделя. Принц не покидал спальни, Уэст теперь вместе с братом занимался каретой, и Дженни им помогала. Ханна убедилась, что они справятся и без её участия, и бродила по комнатам, проводя руками по тёплым стенам. Время загустело, стало плотной, вязкой массой, между двумя ударами сердца успевали пройти минуты, а часа хватало на то, чтобы вспомнить всю прошедшую жизнь и подумать обо всём, что ещё не случилось.       Прихватив меч, Ханна отправилась в каменную рощу, там размяла руки, наклонилась в разные стороны, растянув спину, и приняла стойку, вспоминая последний из турниров. Вместо противника она хотела вообразить дракона, но, представив себе любопытный зелёный глаз и обломанный рог, со вздохом опустила меч.       В замке Уэста ждало пристальное внимание — и почтенные дамы, и юные фрейлины, и, чего уж там, некоторые гвардейцы не станут скрывать своего к нему интереса. Может быть, он отыщет достойную спутницу или спутника, чем чёрт не шутит. Вот леди Мэри, к примеру, милейшая девушка, или, допустим, сэр Флинт: одно время принц имел на него притязания, и вечерами Ханна выслушивала томные вздохи по крепкой рыцарской спине и не менее крепкому всему остальному.       Поуверенней перехватив меч, она замахнулась — воздух разошёлся со свистом.       Сэр Флинт так сэр Флинт — уверила себя Ханна. Не худшая партия, не о чем волноваться. Он сильный, красивый и смелый, пусть и думает лишь о том, не сомнётся ли под шлемом его причёска.       Отчего же так назойливо давило в груди?       Должно быть, её беспокоил вечный спутник внимания — зависть. Зависть во всех её неблаговидных проявлениях будет преследовать Уэста: едкие слухи о чьей-то поруганной чести, подлые козни и демонстративно-открытые вызовы на поединок. Требовалась железная выдержка, чтобы вытерпеть все нападки, и острый ум, чтобы понять, на какой вызов стоит ответить, чтобы отстоять собственную честь.       Найдутся и те, кто невзлюбит дракона за то лишь, что он — дракон. Те, кто сочтёт его дикой зверушкой, безопасной до тех пор, пока её держат на привязи. Те, кто увидит его демоном, существом неугодным Великому Лорду и посланным в людской мир, чтобы посеять смуту в сердца. Те, кто вспомнит легенды о костях, излечивающих болезни, и найдёт в живом обладателе этих костей золотую жилу. Удастся ли безответному дракону от них отбиться?       Меч привычно оттягивал руки. Ханна сказала сама себе — Уэст бывал в сражении, он защищал свой род. В конце концов, он прожил на этом свете уже больше двух тысяч лет, хоть одну из них и проспал. Он ведь даже не человек — он древнее чудище, дракон, опасный и сильный. Он разберётся сам. Как там Норт говорил? Разжевал рыцаря, чтобы кровь во все стороны? Не стоит считать Уэста наивным и безответным. Хмурясь, Ханна попыталась представить перед собой белую морду дракона, сплошь покрытую алой кровью, но вместо этого вышла массивная фигура в доспехе гвардейца. Меч с готовностью развалил её от плеча наискось.       — Пожалуй, это единственный выход, — убирая его в ножны, сказала вслух Ханна.       К закату с работой было покончено. Ханна спустилась и обошла карету кругом, постукивая по свежим, плотно подогнанным одна к одной доскам, спрятавшим под собой вычурную резьбу. Дженни вприпрыжку умчалась за Нортом в мастерскую: её единственную он пускал к верстаку и, кажется, собирался подарить что-то из инструмента.       — Руки у Норта золотые, — заявил Уэст, хлопнув карету по боку, как доброго скакуна. — Как хороша — хоть сейчас лети!       Он был взъерошен, нетерпеливо подёргивал одним ухом — для него день, должно быть, промелькнул, словно секунда.       — Сейчас рано, — ответила Ханна. — Королевская семья только завтра к полудню отправится к фамильному склепу. Ни к чему спешить.       Уэст направился к ней, и она поспешно скрылась от него за каретой. Ломота внутри не унималась.       — Я хочу попросить об услуге, — через силу выдавила она, разглядывая обод наполовину спрятанного в песке колеса. — Расскажи мне, что вы, драконы, чувствуете во время полёта? Мне давно интересно это узнать…       — О, лучше всего это на себе прочувствовать! — Уэст нагнал её, и она вновь отошла, не поднимая взгляда. — Хотите, покажу вам? Поднимемся в воздух вместе.       Она замерла.       — Ты лететь хочешь? Сейчас?       — Мои крылья всегда при мне, и время свободное есть, — он приглашающе протянул ей руки.       Сердце у Ханны сильно заколотилось, спину облило ледяным потом. Обхватив себя за плечи, она замотала головой.       — Не полечу. Не хочу. Рассказывай так.       Ей представилось, как она падает в бескрайнее небо, мимо облаков и колючих звёзд, сверкающих, как злые звериные глаза. Не за что было уцепиться, не от чего оттолкнуться, чтобы задержать это падение, чтобы спастись.       Уэст зашелестел по песку хвостом, остановился, более не приближаясь.       — Ну, не хотите — не беда. Понадеемся на вашу фантазию, — сказал он без малейшего упрёка. — Первое, что приходит на ум, когда думаю о полёте — восторг. Лучшего слова, пожалуй, не подобрать. Чувствуешь, будто ты крохотный совсем, а мир вокруг — огромный, только ты от него не отдельно, ты его часть. Не висишь над миром, как могло бы подуматься, а будто оказываешься в самой его сердцевине…       Голос его действительно стал восторженным. Солнце садилось, небо снаружи чертили последние алые лучи, а свод пещеры уже потемнел.       — Видно всё так далеко, как с земли никогда не увидеть, даже с верхушки нашей горы, — продолжал Уэст. — Воздух держит тебя, обнимает так крепко, что упасть невозможно, ты кладёшь на него крылья, как на воду, и чувствуешь только, как всё внутри тебя становится лёгким, и тело твоё движется без малейших усилий.       Он прислонился к карете спиной, смотрел вверх и, наверное, видел перед собой ясное небо — ласковое, совсем не страшное. Ханна слушала молча и честно пыталась увидеть его таким же.       — Вас пугает предстоящий полёт? — спросил Уэст и продолжил запросто: — Я, знаете ли, первые лет двести летать совершенно не мог. Ужасно боялся высоты!       — Врёшь, — поразилась Ханна. — Как такое может быть? Ты же дракон! Разве вы не рождаетесь с любовью к небу?       — Хвостом клянусь, что не вру! Норта спросите, он со мной натерпелся. Однажды даже с вершины горы меня скинул… из благих побуждений, конечно же. Вот это веселье было! Я боками все камни, наверное, пересчитал — ладно чешуйчатый был, синяками отделался.       — И что, помогло? Ты перестал бояться?       — Высоты — перестал, — он засмеялся. — Вместо этого забоялся расшибиться о землю! Ничего, потом сам к небу привык, потихонечку-полегонечку. Теперь без полётов жизни не представляю. Хорошо там, в небе, красиво, спокойно. Только пока до этого своим умом не дойдёшь — никаким рассказам не поверишь. И драконы, и люди разные, кто-то может с наскоку страх одолеть, кто-то с оглядкой вокруг ходит — как по мне, так ни то, ни другое не плохо. Только надо понять, как вам самой лучше.       Ханна ходила туда-сюда, поддевая носками ботинок песок. Тени наливались чернотой, дальний конец пещеры уже утонул во мраке. От расщелины слышался голос чем-то недовольной Дженни.       — Мне бы времени побольше, — решила Ханна. — Может, с оглядкой бы получилось… А раз времени нет, то придётся так, с наскоку. Зажмуриться и стерпеть. Авось не умру всё-таки.       Уэст гладил каретный бок и смотрел в сторону.       — Я пока искал лекарство от сонной болезни, много разного узнал, — сказал он, — в основном, конечно, о том, как людей ото сна пробуждать. У нас теперь дома и нюхательных солей запас, и трав самых разных — если захотите, покажу. От нашего холодного сна ни одна из них, увы, не помогла, но на будущее, может, и пригодится чего. О том, как людей погружать в сон, мне теперь тоже много известно. Есть такая трава — синеглазка. Десять капель отвара в кружку — и пара часов здорового сна обеспечена. Никакие страхи вас в нём не найдут. За завтраком выпьете — проснётесь уже в Столице. А потом, как с переворотом покончим, покажу вам, как я небо вижу. Чтобы время было одолеть страх полегоньку, с оглядкой.       — Я подумаю над этим, — помедлив, сказала Ханна. — Спасибо тебе… за подсказку. Взамен обещаю, если кто в замке что против тебя скажет или даже только замыслит — будет иметь дело со мной. Ты тревожился о том, как вас люди встретят? Больше не тревожься! Держись меня, и всё хорошо будет.       Сказав это вслух, она ощутила небывалую лёгкость. Теперь, приблизившись самостоятельно, она покровительственно потрепала Уэста по плечу. Он обмер сперва, потом спросил озорно:       — Рыцарь будет дракона от людей защищать? Разве не наоборот обычно бывает?       — Ну так, видишь, у нас всё шиворот-навыворот! Драконы принцев похищают вместо принцесс, в рыцарях ходят женщины, в оруженосцах — девчонки…

***

      Принц не ошибся: в последнюю ночь перед отбытием обитатели Дымной горы не вспоминали о сне. Птицы на склонах гомонили, не стихая, целый выводок их, короткошеих, с жёлто-бурыми перьями, квохтал среди рыжих скал и косился по сторонам выпуклыми чёрными глазками. Среди безлистных кустиков у подножия бродила лошадь. Она уже освоила вольную жизнь и даже не пыталась срывать колючки — вместо того поймала зубами песчанку. Лошадь была грязна и нечёсана, но вполне довольна собой.       В кухне драконьего дома горели свечи — младший из братьев корпел над плащом, вооружившись иглой и напёрстком. Плащ был чёрным, как беззвёздное небо, тёплым, отороченным мехом. Он лежал в сундуке больше тысячи лет — когда-то старший из братьев выходил в нём на схватку с драконами Западных гор. Время не тронуло плащ, оставив невредимым, как и всё, что хранилось под горой, в починке он не нуждался — требовалось только убрать длину: тот, кому плащ предназначался сейчас, был невелик ростом.       Гора полнилась шорохами, скрипами, стуками, но среди них удалось расслышать почти невесомые, крадущиеся шаги на лестнице.       Дверь распахнулась, обнаруженный принц застыл, вжавшись в стену и сверкая испуганными глазами. Три секунды он не шевелился, затем встал прямо, принял обычный свой равнодушный вид и на вопрос о том, куда направляется, невозмутимо ответил о свободе передвижений и остром желании прогуляться под луной.       Спустя пять минут он сидел в светлой кухне, тёрся носом о драконье плечо, оставляя мокрый след, и бормотал об ужасной ящерице, которая не любит совсем, не смотрит даже. Ещё через пять минут — спал, свернувшись калачиком на лавке. Дракон долго гладил его золотые волосы, легонько-легонько, чтобы ненароком не потревожить его хрупкий сон.       Едва он вернулся к работе, как с лестницы снова послышался звук шагов. Теперь они были тяжёлыми, к ним прибавился шорох и лязг — идущий хватался за стены и нёс с собой что-то металлическое.       Пойманная на лестнице девушка-рыцарь заморгала на свет, льющийся из дверного проёма, залилась краской и сообщила шёпотом, что намеревается ещё раз самостоятельно осмотреть карету. Ответить, для чего ей понадобились в этом и доспех, и меч, она не смогла, только потупила взгляд.       Она тоже была усажена в кухне и, посматривая на безмятежно спящего принца, рассказала об ужасах, посетивших её во снах — о полёте через бездну, о падении на острые скалы. Заручившись обещанием получить перед отбытием отвар синеглазки, она отправилась обратно наверх, досыпать.       Час спустя дракон поднял голову, на сей раз не слыша, только чувствуя, как по лестнице вновь кто-то спускается. Брата он ощутил бы откуда угодно.       Затащить его в кухню оказалось нелёгкой затеей — едва завидев принца, старший дракон замер, и сдвинуть его с места не представлялось возможным, будто лапы его вросли в каменный пол. Препираясь громким шёпотом, драконы толкались в дверях, шуршали хвостами и оба косились на спящего. Наконец сдавшись брату, старший дракон позволил усадить себя рядом.       Когда короткошеие птицы на склонах запели громче, предвкушая близящийся рассвет, а небо на востоке начало светлеть, младший из драконов наконец закончил с плащом. Брат дремал на полу, сидя перед лавкой, положив на неё руки и опустив на них голову, и спящий принц макушкой прислонился к его локтю.       Только девчушка-оруженосец не покинула в эту ночь своей спальни, и если бы кто-нибудь заглянул к ней, то увидел бы, что она лежит с открытыми глазами, серьёзно и внимательно глядя в тёмный потолок, будто в голове у неё крутятся думы государственной важности. Когда комнату залило предрассветной серостью, она поднялась с кровати и стала не спеша одеваться.       Наступающий день был холодный, ветреный и тревожный.

***

      Сборы в Столицу начали до рассвета. Скромный завтрак совсем не лез в глотку, живот у Ханны подводило. Крошечную чашечку с отваром она опустошила залпом, но ничего особенного не почувствовала. Уэст настаивал, что должно пройти время.       С помощью зевающей Дженни облачившись в доспех, она немного постояла молча и не шевелясь, в последний раз слушая ток огненных соков за стенами. Сердце трепыхалось, будто пойманная в клетку птица. Ханна всеми силами гнала от себя страх, но он всё равно смог пробраться к ней внутрь и обосновался там холодом, как проглоченная льдинка.       Оставив за спиной разноцветные коридоры, залы с колоннами и тесные комнатушки, Ханна спустилась в пещеру, ощущая, как тяжёл каждый шаг. Тяжесть эта придавала уверенности.       Внизу принц раздавал последние указания. Он был нарочито весел, но пальцы его так крепко стискивали трубку, что, казалось, ещё немного, и она сломается пополам. Одежда его сияла чистотой, алый плащ с горностаевым воротником сменился куда более строгим чёрным, отороченным коротким блестящим мехом. В волосах принца виднелся тонкий обод короны с прозрачными камнями-капельками, лицо было бескровно, на веки легли тёмные тени. Весь он теперь казался лишённым красок, и только глаза остались яркими, синими, живыми.       Дженни открыла укреплённую, потолстевшую каретную дверцу. Окошка на ней больше не было, занавеси тоже пропали. На расшитое розами сиденье Дженни кинула две холщовые сумки — там были платья и кофе, медная турка на длинной ручке и пряные травы, а ещё маленький плотный свёрток, в последний момент принесённый Нортом из мастерской. Что в нём, Ханна не стала спрашивать.       — У вас такое лицо, будто принц заявил, что женится на своей лошади, — смешливо сказал Уэст, неслышно появляясь рядом с ней.       — Опять тебе моё лицо не нравится? Считай, у нас с твоим братом состязание по мрачности взгляда, — потирая лоб, ответила Ханна.       — Вы определённо лидируете, — он постучал пальцами по её наплечнику. — Как блестит-то! Почти серебро. Доспех вам к лицу.       — Уж точно больше к лицу, чем платья. Рыцарю платья не идут.       — Не в платьях дело. Уверенность в себе всем идёт, — он улыбался, словно не имел никаких забот, словно впереди их не ждала томительная неизвестность. — Вечером будем в замке. Думаете, Энди покажет нам сад или ограничится только винными погребами?       Ханна не ответила, и тогда он взял её за руки, посмотрел серьёзнее.       — Каким бы день ни был, он всегда подходит к концу, — сказал он. — Скоро всё пройдёт, и вы с принцем вспомните об этом за кофе.       — Ладно. Мы с собой столько кофе взяли, до самой осени хватит, — опустив глаза, ответила Ханна.       — Я всё придумал. Введём на кофе моду! Угостим сперва ваших знатных господ, потом гвардейцев — хотелось бы посмотреть на них…       — Ну уж нет, обойдутся гвардейцы, — Ханна недовольно вспомнила сэра Флинта.       — …и на их шлемы с позолотой, — продолжил Уэст. — Как только всем кофе полюбится — станем продавать. Один золотой за унцию. Заживём, как короли!       Он потряс её руки и отбежал в сторону, изловил где-то принца, притянул к себе и стал поправлять воротник плаща и съехавшую на затылок корону. Принц вывернулся из его рук, отступил к карете.       — Уже рассвело, — отрывисто сказал он, хватаясь за дверцу. — Едем, пора.       Норт курил, пускал носом дым. Переглянувшись с принцем, он вытряхнул остатки табака, отстучав трубку о колесо, сунул её за пазуху и двинулся к центру пещеры.       Принц первым забрался в карету, устроился там в углу. Более медлить было нельзя. Надеясь на отвар синеглазки, Ханна взобралась следом, и едва она опустилась на сиденье, челюсти свело от зевоты, а сердце забилось реже и тише. Когда Дженни плюхнулась рядом, захлопнула за собой дверцу и закрыла её на засов, Ханна откинулась на спинку и позволила себе скользнуть в мягкую дрёму.